Džanum

      Боян стоял на берегу и смотрел вдаль. Вокруг сгущались серые тучи. Небо было пугающе тёмно-синим. Обычно море ассоциировалось у Бояна с чем-то хорошим и светлым — с летом, отдыхом, теплом и путешествиями. Но это море было другим. От него веяло холодом, а вода в нём была полностью чёрной.       К берегу с глухим шумом прибивались волны. Пена, что оставалась от них на песке, была похожа на мокрый пепел. Боян подошёл чуть ближе и шагнул в воду. Шаг. Ещё один. И ещё. Ноги сковало сильным холодом, но идти он уверенно продолжал.       Сначала воды стало по пояс. Потом по грудь. Потом — по шею. Боян и сам не понял, когда его стопы полностью перестали касаться дна. Его засосало в глубину. Он хотел было поплыть назад, но не смог: руки, которыми он так упорно пытался болтать, почти окоченели, а ноги так и вовсе схватила судорога. Он начал опускаться на дно.       Боян уже нахлебался воды и был близок к тому, чтобы окончательно захлебнуться, как вдруг порывы сильного ветра подняли большую волну и выбросили его на берег, куда он приземлился плашмя на живот, точно раненый кит. Чёрная вода внутри него превратилась в густую слизь. Она шумела в лёгких при вдохе и переполнила горло. Боян начал харкать ею на песок, будто кровью. Кашель был настолько противным и раздирающим, что хотелось выблевать все внутренности.       Когда кашель немного отступил, Боян вытянул руки вперёд и рассмотрел их. Вены и пластины ногтей почернели. Он запустил пальцы в белый песок, который, как и море, был холодным. Под ним было много чего-то твёрдого и острого. Боян убедился в этом, когда, зажав в кулаках горсти песка, вытащил руки обратно. Песчинки заструились сквозь пальцы, а на ладонях остались осколки стекла. Пальцы были исполосованы. Вместо крови по ним текла чёрная жидкость, но, как ни странно, никакой боли от порезов Боян не чувствовал. Единственным, что он чувствовал, будучи полностью голым, а теперь ещё и мокрым, был пробирающий до костей холод, который был, наверное, похлеще любой боли. От него ломило всё тело, а зубы выбивали частую дробь. В отчаянии Боян снова сжал кулаки, ударил ими о песок и разрыдался. Слёзы, что полились из его глаз и осели каплями на песке, тоже были чёрными. Из-за слизи в носоглотке и горле становилось всё труднее дышать. Глаза медленно застилало чёрной пеленой, но почему-то Боян всё ещё был жив. Что-то держало его на земле.       Боян резко подскочил с влажной от холодного пота подушки. Пальцы его мёртвой хваткой вцепились в одеяло. Сердце трепыхалось где-то в горле. Он судорожно огляделся вокруг. Всё та же светлая спальня. Тумбочка. Окно. Комод. Два пустых стакана. Розовая свеча. Кажется, он зажигал её ночью. Кажется. Проклятый сон запутал Бояна. Словно он выпил какого-то снотворного и всё то, что произошло ночью, было лишь плодом его больного подсознания. Бывает же такое, что снятся два сна подряд? И здесь было всё логично: сначала он доверил Йере самое сокровенное, а после, будто в наказание за это, оказался на диком пляже.       Ничего не подозревавший Йере мирно спал рядом. Спал, по-видимому, крепко, положив под голову обе руки. Его поддержка бы не помешала, но Бояну совсем не хотелось его будить, беспокоить и… пугать? Он, конечно, мог бы в панике растрясти его и взволнованно рассказать о том, что ему приснилось, но вместо этого предпочёл встать и уйти в ванную. Там он заперся, сел на пол, обнял колени и уставился в одну точку.       Теперь до него дошло, что он наделал. Что они наделали. Последние два с половиной дня Боян пребывал в эйфории и где-то даже не отдавал отчёта своим действиям, а теперь настала пора за это отвечать. Боян прислонил руку к лицу и больно прикусил кожу на тыльной стороне ладони. Им с Йере точно нужно поговорить. Неотложно. Если он не признается Йере и не выговорится, то кошмары не оставят его в покое — Боян это прекрасно понимал. Он попытался настроить себя на тяжёлый разговор и продумать, что в теории могло бы после него случиться. Это было шагом в неизвестность.       Бояну показалось, что время замедлилось, когда он наконец вышел из ванной и вернулся в спальню. Его взгляд застыл на Йере. Тот только проснулся и сонно потягивался на постели.       — Доброе утро, милый, — он широко улыбнулся, — Всё хорошо?       — Доброе, милый, — Боян подошёл к комоду и зачем-то покрутил в руках один из стаканов, — Ага. Просто… живот что-то заболел.       — Сильно? — Йере забеспокоился и переменился в лице, — Я могу дать таблетку.       — Не нужно, Йе-Йе. Мне уже полегче.       Боян был должен. Должен был найти слова и сказать правду.       Он ещё долго сидит в спальне на «своей» стороне кровати. За это время Йере успевает умыться и приготовить завтрак.       — Давай застелем кровать, милый, — он присаживается перед Бояном на корточки и гладит его по щеке, — и пойдём есть. Яичница с беконом. Ты любишь?       — Получается, мы с тобой переспали или вроде того?       Йере несмело кивает: тон Бояна его насторожил.       — Получается, теперь ты и правда мой парень?       В этих словах было больше тревоги, чем радости.       — А ты не рад?       Боян поднимает глаза на Йере и вертит головой. Взгляд его до ужаса растерян.       — Йере, я плохой. Я грязный, ужасный человек.       — Почему?              — Потому что я вёл себя просто отвратительно.       Йере хмурит брови. Ему уже совсем ничего не понятно. Отвратительно. Слово-то какое. Такое, которое точно не подходит для Бояна. Он был хорошим, нет, лучшим мальчиком в этом мире. И есть сейчас. А вот Йере… Может, это он каким-то образом заставил Бояна так подумать?       — Почему ты говоришь такие вещи? Мы ведь с тобой занялись любовью. Так делают бойфренды. Что тут отвратительного?       — Мы сегодня дома? Если да, то я должен тебе много чего рассказать.       — Дома до вечера. Потом нужно выбраться кое-куда.       — О-кей. Ты готов меня выслушать?       Йере снова кивает, пытаясь сохранить спокойствие, хоть на деле его сердце в ту же секунду ухает куда-то вниз и замирает там в вязком страхе. Много чего. Он поднимается и садится на кровать рядом с Бояном. Разговор точно будет долгим. И, судя по выражению лица Бояна, ничего хорошего Йере не услышит.       Боян встаёт к окну, открывает его и набирает в лёгкие прохладного воздуха. Он мог бы вывалить всё и сразу, но начать решил издалека:       — Во-первых, я очень сильно люблю свою сестру и по гроб жизни ей обязан.       — К чему ты это? — смысл последней фразы так и вообще не доходит до Йере. Это что ещё такое Боян собирается рассказать?       — Ты думаешь, что знаешь меня. Так вот, Йере, нихуя ты меня не знаешь. Ты знаешь не всё.              Йере знал о семье Бояна, но совсем немного. Да и не имел права спрашивать что-то сверх — до недавнего времени они были друг другу, можно сказать, никем. Боян рассказывал, что у него есть родная сестра и двоюродный брат, с которыми он очень дружен, что оба его родителя — доктора, что с отцом у него уже давно сложные отношения… На эту тему к Бояну у Йере, конечно, оставалось очень много вопросов, и ответов на них просто оставалось терпеливо ждать.       Правда, сейчас Боян упомянул только сестру. И чем она для него так важна? Йере чувствует, как его сковывает непонятное чувство вины. Безусловно, у него и Микке всегда была особая связь. Но отличие, как оказалось, было. И не одно.       — Когда мама была беременна первый раз, отец был уверен, что она носит сына. Когда узнал, что будет девочка, ужасно расстроился. Он уже придумал имя сыну — Боян. Вариант-то по сути беспроигрышный — есть и женское имя — Бояна. Но отец отказался, отмахнулся и дал право выбора имени маме. Так сестра стала Тияной. А через семь лет родился я.       Рождение сына в семье было настоящим праздником. Он появился на свет в православный сочельник, и мать настаивала на том, чтобы назвать его так, как положено по именинам. Но отец был непреклонен: вариант имени для сына у него был только один. Боян. Боец. Защитник.       — Как отец был рад… Он от меня не отходил. Я себя чувствовал центром вселенной. Он покупал мне всё, что я хотел, даже закрывал глаза на то, что мне мягкие игрушки нравились больше машинок. Игрушек был полный дом. Стоило только пальчиком ткнуть — всё у моих ног было.       Из раннего детства Боян помнил немало хороших моментов с отцом. Как тот кружил его на руках, а он звонко смеялся, как он в шутку фотографировал его в своих солнцезащитных очках и с сигарой, как сажал его на колени и играл с ним в игру «gremo čez neravninсe»...       А ещё отец говорил то, чему тогда Боян особого значения не придавал. Однажды на каком-то семейном застолье у четырёхлетнего Бояна не задалось настроение. Он всё хныкал и канючил, не хотел есть и постоянно ходил вокруг, пытаясь привлечь к себе внимание. Отец был явно этим недоволен, хоть самому Бояну ничего не сказал. А вот бабушке и матери, которые жалели Бояна и пытались его успокоить, он заявил:       Вы, бабы, его разбалуете. Он — мужчина, нечего с ним сюсюкаться.       Но вот только Боян не был мужчиной. Он был маленьким мальчиком, который имел полное право поплакать. Из-за боли в животе, из-за того, что не может найти свою любимую игрушку, из-за того, что любимый папа задержался на работе… Да из-за чего угодно. Даже, как в тот день, просто так.       В целом, и Тияну, и Бояна можно было назвать «детками в золотой клетке» — у них было всё, но для этого «всего» нужно было делать то, что захочет отец и так, как он захочет. Правда, дети всё же имеют свойство расти. Рос и любимый сын Боян. И чем старше он становился, тем было яснее, что вечно хорошим и податливым для отца он не будет. Но к этой сложной теме Йере нужно было подвести.       — Как-то Тия вернулась с дискотеки на полчаса позже, чем ей наказали, и отец обозвал её kurba. Я тогда был не такой уж и маленький и примерно понимал, что это означает. Но совсем не понял, чем такого оскорбления заслужила Тия. Так ведь называют тех, кто спит с мужчинами за деньги, а Тия просто… Она была просто пятнадцатилетней девочкой, которая запозднилась на чёртовой дискотеке! Но отец был в ярости. Он оттащил Тию за волосы в сторону комнаты так, что она ударилась лбом о дверь. Больше на моей памяти он никогда не поднимал на неё руку. А вот на меня…       Боян чётко помнил, в какой период времени для него начался настоящий ад. Начался он с совершеннолетием Тияны. Она окончила школу, поступила в университет и уехала из дома. Одиннадцатилетний Боян остался в семье один.

***

      Боян покрутил в руках новенькие бело-красные Monster Beats. Отец обещал их ему за отыгранные соревнования в Мариборе, откуда он и вернулся утром. Эти соревнования, как и футбол в целом, ему ни в одно место не впились, но желание получить наушники оказалось сильнее. Доказывать отцу, что страсть к футболу не идёт вкупе с игрек-хромосомой и не передаётся по наследству было дохлым номером. Вернее, не так. Отец как человек с высшим медицинским образованием об этом несомненно знал, но всё равно считал своим долгом наступить сыну на горло и вставать с него не торопился.       Бояну было тревожно. Дома были только он и отец — мать осталась на ночную смену, а Тияна не жила с ними уже как два года. Пока всё было относительно тихо — отец сидел внизу на кухне и пил коньяк — ему пришлось работать без отдыха несколько дней подряд, и теперь он снимал напряжение на законных выходных. Но оно, напряжение, всё никак не уходило — Боян слишком хорошо чувствовал отца даже через стены своей комнаты. На всякий случай он спрятал наушники во внутренний карман рюкзака: у отца был ёбнутый принцип под названием «мои деньги — мои правила». Он мог отобрать что-то (что, естественно, купил Бояну сам же) за «плохое поведение», под которым понимал любое несогласие со своим мнением. Так он уже когда-то отнимал у Бояна приставку и электрогитару. Последнюю он упрятал где-то в гараже, очень долго не возвращал и сдался только когда Боян хорошо написал четвертную контрольную по биологии.       На лестнице послышались грузные шаги.       Блять.       Боян успел засунуть рюкзак под кровать за пару секунд до того, как повернулась ручка двери.       — Боян-Боян… — отец тяжело вздохнул.       — Что? — спросил тот относительно спокойно и даже устало: после соревнований гудели ноги, а ведь сразу после приезда он ещё и отсидел шесть уроков в школе.       — Ты же мой сын.       — Угу, — Боян пропихнул рюкзак ногой чуть дальше.       — А мне иногда кажется, что не мой.       — Па, я устал очень.       — Устал ты, значит?       — Я ведь съездил в Марибор, как ты и просил, — от греха подальше Боян старался не упоминать в разговоре слово «наушники».       — Просил?       — Ну… Я туда не хотел, но мы с тобой договорились… — Боян чувствовал, что вот-вот посыплется.       — Тебе только вот это от меня и надо, — отец ткнул пальцем на комбик (он был практически единственной вещью, которую Боян не спрятал в шкаф или куда-нибудь ещё), — а больше нихуя тебя не интересует.       Комбик отец подарил Бояну на день сына в прошлом году. Сам праздник и повод для подарка Боян считал глупейшим, но всё же был очень рад, хоть и посчитал несправедливым, что день дочери у них в семье никогда не отмечался.       — Па, ты сам мне обещал, а я…       — Я вот этими руками, — отец затряс кистями рук, как при болезни Паркинсона, — А ты…       — А что я? — Боян не выдержал и вспылил, — Я твои сраные соревнования вот этими вот ногами отыграл, — он передразнил отца, — Чего тебе ещё от меня надо?       — Вот как ты, значит, вздумал со мной разговаривать?! — лицо отца раскраснелось, — Нихуя ты не ценишь! Никакого у тебя ко мне уважения!       Большая ладонь отца поднялась над лицом Бояна.       Удар был коротким, но таким хлёстким и звонким, что у Бояна загремело в собственных ушах. Когда отец вышел из комнаты, демонстративно хлопнув дверью, Боян упал на кровать и отчаянно захрипел в подушку. Чутьё в очередной раз его не подвело. Он обхватил подушку обеими руками и вжался в неё чуть плотнее — услышь отец его плач, он бы вернулся и ударил его снова, возможно, даже больней.       Пережить всё это было бы легче, будь рядом его Тия. Она бы пришла и крепко обняла маленького братишку — она всегда делала так после его ссор с отцом. Но сестры не было, и Боян должен был справляться один. Сестры не было, зато была ванная и упаковка бритвенных станков. Отец давно пользовался электрической, но такие лежали про запас в шкафчике под раковиной. И даже они напомнили Бояну о сестре — она пользовалась ими, пока не уехала из дома, за что на неё часто кричал отец, ведь если девушка бреет ноги, то это делается обязательно ради какого-то парня и с конкретной целью.       Боян уже стоял напротив зеркала и смотрел на своё отражение исподлобья с нескрываемой злобой. Его ноздри раздулись прямо как у отца в порыве гнева считанные минуты назад. От мыслей о внешней схожести с ним Бояна всего передёрнуло. Ненависть. В нём разгорелась очередная волна ненависти и к себе, и к отцу. Он крепко сжал станок в кулаке и занёс его над левой рукой.       Первые порезы были даже не порезами, а еле заметными царапинами — три тонких узких лезвия лишь слегка соскоблили кожу. Но после Боян стал давить на бритву с бóльшим остервенением, и из царапин уже ощутимо закапала кровь. Он успокоился лишь когда рука была изрезана до локтя. Боян не без удовольствия наблюдал, как красные капли сочатся из тонких полосок, смешиваются с водой и утекают в слив. Он знал, что таким способом он себя не убьёт: для этого нужно резать с другой стороны, вдоль и явно чем-нибудь поострее, но пока ограничился этим. Пока его целью было просто сделать себе больно. Правда, глядя на большую угловую ванну, Боян подумал, что когда-нибудь в ней было бы неплохо утопиться. Или протянуть переходник с розеткой и кинуть туда включённый фен.       Вернувшись в комнату, в своём личном дневнике корявым почерком он написал:       Želim pobegniti, ne da bi se poslovil.       Куда бежать, он знал. Он переоделся, вытащил рюкзак из-под кровати, собрал в него немного вещей, поставил телефон на режим полёта, тихо вышел из дома и поспешил на последний автобус.       В Любляне с самого утра стояла ненастная погода. Весь день ни разу не выглянуло солнце, то и дело моросил противный осенний дождь, а под вечер и вовсе начался ливень. Но на погоду Бояну было наплевать. Попади он хоть под дождь, хоть под град, да хоть под удар шаровой молнии — находиться дома ему было невозможно.       В автобусе Боян прижался к стеклу левой щекой. Она больше не горела — отец умел оставлять удары так, чтобы после не было никаких следов. Но следы всё же оставались. Горькой обидой на сердце Бояна и нарастающим нежеланием видеться и слышаться с отцом в будущем.       Мимо проносились дома. Во многих окнах ещё горел свет. Люди жили своей жизнью — ели поздний ужин, укладывали спать маленьких детей, поливали цветы, пили чай, развешивали бельё, держались за руки… Бояну почему-то нравилось представлять, что делают другие. Ему хотелось думать, что в этот поздний вечер кто-то был счастлив и… любил.       В наушниках играла музыка. Без неё Боян не мог уже давно, а с ней жизнь была как-то… проще? Ведь в любой отвратительный момент можно было включить нужную песню и почувствовать себя героем какого-то сериала, тем самым отгородив себя от своей же жизни, мол, это всё произошло не со мной. Не с реальным мной. Так было и сейчас. Боян миллион раз видел, как подростки сбегали из дома в сериалах и фильмах, и это всегда было захватывающим зрелищем. Теперь на их месте был он. Не сказать, что Боян это планировал, но раньше он представлял с собой подобное. Правда, сцены побега в его голове были более эпичными — как минимум, он представлял, что сбежит обязательно в полночь и обязательно через окно.       Впереди было место, где Боян ещё не был и знал лишь название улицы. Он поднялся с места, подошёл к выходу и взялся за поручень. В самой голове автобуса сидела женщина с, по-видимому, её мужем. Она пыталась что-то бурно с ним обсуждать и в один момент указала на Бояна рукой. Тот поставил музыку на паузу и услышал:       — Интересно, куда это он так поздно и совсем один?       Совсем один. На беспризорника Боян не походил — у него было бы неоткуда взяться дорогим наушникам и бросавшимся в глаза кислотно-салатовым AirMax’ам. Неудивительно, почему у женщины возник такой вопрос. Но спасибо, что она хотя бы не подняла шум: хоть комендантский час ещё не кончился, довольно поздно всё же было.       Автобус остановился.       Совсем один.        Старая автобусная остановка, покрытая кучей листовок и объявлений, вокруг — лужи и грязь.        Боян свернул к аллее, где не было ни души и почти ни намёка на свет: горела лишь пара фонарей где-то вдали.        Совсем один.       Бульвар разбитых надежд, прямо как у Билли Джо Армстронга. Боян шёл один, и компанию ему составляла лишь его еле заметная тень.       Он и правда был один. Но не «совсем».       Когда аллея закончилась, Бояна встретил квартал из старых девитяэтажных панельных домов. Таких районов и «титовок» он боялся как огня. В детстве он видел и слышал всякие криминальные новости: в таких квартирах могли бы запросто жить маньяки или держать заложников. Но теперь у него не было выбора. Сквозь дождь и страх он нашёл нужный дом и подъезд и набрал номер квартиры.       — Это я, — просипел он в домофон своим только начавшим ломаться мальчишеским голосом.       По козырьку гулко барабанили капли. Боян вошёл в тёмный подъезд, снял капюшон и наушники и огляделся по сторонам. На первом этаже загорелся тусклый свет. В подъезде пахло куревом и сыростью. Стены были окрашены светло-зелёной краской, и этот цвет показался Бояну таким давящим и… неприятным? Он почему-то напомнил ему какую-то болезнь.       Поднимаясь на нужный этаж, Боян вдруг замер на лестничной клетке — из какой-то квартиры раздавались ругань и, кажется, звук разбитого стекла. Он побежал дальше так, что случайно запнулся на одной из крутых ступенек. Дойдя до седьмого этажа (в старый лифт он заходить побоялся), он увидел железную дверь с сорок седьмым номером. Именно она была ему нужна и должна была вот-вот открыться. Массивная щеколда отодвинулась с громким звоном, раздавшимся, казалось, на весь подъезд.       В проёме двери появилась Тияна.       — Тия, — Боян упал перед сестрой на колени, — пусти, пожалуйста…       — Ну-ка, поднимись, — Тияна замахала ладонью снизу вверх, — Тут грязно. Заходи, только тихо — Анджей спит.       Анджей был парнем Тияны, с которым она познакомилась в приёмной комиссии университета: он приехал по обмену из Чехии и поступал в магистратуру. Именно к нему на съёмную квартиру из дома сбежала сестра. Из семьи о нём знал только Боян — для родителей она жила у подруги детства. Даже такой вариант отцу, мягко говоря, не очень-то и нравился, а узнай он правду, точно случилось бы что-то страшное.       — Тебя мне тут только не хватало, — посетовала Тияна, как только брат переступил порог, — У меня завтра семинар по праву первой парой, я только закончила готовиться. А мне ещё ехать… — она закатила глаза, — Разувайся, пошли на кухню, ты же вымок весь.       Боян бросил рюкзак, скинул мокрую парку и не менее мокрые, да ещё и грязные кроссовки и на цыпочках зашагал по узкому коридорчику до кухни, где горел такой же тусклый жёлтый свет, как и в подъезде. В квартире было душно и тесно. Боян знал, что родителям приходилось жить в такой же, когда они только переехали в Словению двадцать лет назад.       — Ты чего? — Тияна чиркнула спичкой над газовой конфоркой, — У мамы сердечный приступ случится. Она утром вернётся, а тебя нет. Ты хоть об этом подумал?       — Пусть он лучше у отца случится, — буркнул Боян, сев на табуретку у стола, — Он его заслужил.       — Бойче, — сестра погрозила Бояну пальцем, — Нельзя так говорить. Ты его тоже пойми — у него не работа, а сплошной стресс. Он людям жизни спасает.       — А меня? Меня кто спасёт? Какого хуя он это всё на мне вымещает?       Он не хотел оправдывать поведение отца. Мать ведь тоже ответственна за чужое здоровье, и что? Её работа, конечно, чуть проще, но тем не менее, ей бы и в голову не пришло из-за своего плохого настроения накричать на Бояна и тем более поднять на него руку.       Боян беззвучно захныкал.       — Спрячь меня от него, — он затряс сестру за плечи, — Спрячь, я больше не могу, не могу его терпеть!       — Тише, тише, тише, — зашептала Тияна, перехватив руки брата, — точно Анджея разбудишь. Он мне за тебя потом задаст.       — Мне всё надое-е-ло! — из Бояна вырвался резкий всхлип, — Всё, Тия, всё!       Сестра дала ему пару салфеток. Боян утёр лицо, высморкался, отдышался и осмотрел кухню: странная люстра в виде розы с одним отколовшимся лепестком, пожелтевшие обои, видавшая виды железная раковина, старые шкафчики и тумбы, короткие пёстрые шторы на тонком стальном карнизе, обшарпанный подоконник, на нём — пачка сигарет и стеклянная пепельница с окурками…              Дом родителей был и есть далеко не из бедных — всё-таки в Любляне они не последние люди; а по сравнению с этой тесной старой квартиркой он и вовсе казался настоящим дворцом. Но Тияна, должно быть, и правда ужасно устала от давления со стороны отца. Он уже не знал, как её зацепить. В основном это были придирки из-за её внешности — слишком короткая юбка, слишком глубокий вырез на майке, чересчур яркий макияж… Последний такой скандал случился перед самым поступлением сестры, когда та перекрасилась в блондинку. Отец поднял на уши весь дом. В ярости он выкрикнул в адрес сестры кучу ругательств и разбил висевшую в лестничном пролёте картину её же туфлей на высокой шпильке, не забыв заявить о том, что такую обувь носят только проститутки. Именно это стало последней каплей для решения Тияны собрать вещи и съехать с концами.       — Мне тебя даже покормить нечем, — развела руками Тияна, — Я приготовлю что-нибудь с утра. Пока только чай.       Но Бояну никакая еда бы и в горло не полезла: из-за тревоги его весь вечер тошнило.       Сестра поставила перед ним чашку травяного чая, видимо, надеясь на то, что это поможет ему успокоиться. Прежде чем потянуться к чашке, Боян машинально задрал рукава толстовки и тут же понял, что сделал это зря. Но одёргивать их было уже поздно — Тияна всё заметила.       — Блять, Боян, — обычно сестра не ругалась матом, но не смогла сдержаться, — Ты это зачем сделал? — она закрыла половину лица ладонью.       Отпираться было бесполезно. Тияна родилась не вчера, да и сама не так давно была в его возрасте. За ней Боян такого не замечал, но…       — Не знаю, — он пожал плечами, — Захотел.       — Мальчик мой, — Тияна метнулась к кухонному шкафчику, — Ну зачем?       На последней фразе голос сестры дрогнул так, будто бы она вот-вот расплачется.       Тияна провела смоченным в водке кусочком ваты по внешней стороне руки Бояна. Кровь на царапинах уже немного подпеклась, но ему всё равно защипало кожу, и он резко отдёрнулся.       — А вот будешь знать, как руки резать, — сестра подула на припухшие от спирта порезы и потянулась за бинтом, — Я завяжу тебе это. Не хочу видеть этот ужас. Тебе здесь ещё ночевать.       Когда сестра завязала ленточку бинта на маленький узелок, у Бояна вдруг запылали щёки. Его облило горячим потом. Стало ужасно стыдно. Для вида Боян ойкнул, схватился за живот и убежал в ванную. Там он включил холодную воду, набрал её в ладони и плеснул ею себе на лицо.       Когда он поднял голову, перед его глазами предстала довольно жалкая картина: покрасневшее от слёз и стыда лицо, заплаканные глаза, взъерошенная чёлка… Злости больше не было. Теперь Боян испытывал к себе только жалость. Он будто и правда был маленьким цветочком, которому оборвали его лепестки, что разлетелись по ветру в разные стороны и осталась одна лишь несчастная сердцевинка.       Взгляд зацепился за лежащую на полочке упаковку бритвенных лезвий. Боян потянулся к ней и тут же ударил себя по перевязанной руке.       Не смей.       Голос в голове и ещё оставшийся здравый смысл приказали не дурить и подумать если не о себе, то хотя бы о Тияне.       Боян сел на край ванны, опустил голову и впился пальцами в волосы. Наверное, родись он другого пола, всё было бы не так плохо. Жила бы на этом свете девочка Бояна, которая не знала бы, что такое ненавистная футбольная секция. Да если бы даже и знала, ей бы вряд ли разбили нос за прогул тренировки. В неё бы, наверное, никогда не швырнули бутсой за проигранный матч, не давали подзатыльников по поводу и без, не запрещали бы плакать, не твердили, что музыка — херовое увлечение… Да, та девочка бы росла с недостатком внимания от отца. Но лучше уж так, чем то внимание, что доставалось Бояну. Ебал он в рот такое, блять, внимание. А ещё лучше, если бы он и вовсе не рождался. Причём лучше от этого было бы всем сразу: матери не пришлось бы носить его под сердцем целых девять месяцев и уходить из-за этого в декрет, теряя на время работу; мечты отца об идеальном сыне так и оставались бы мечтами, и ради них ему бы не пришлось никого «ломать» и разочаровываться, а Тияна бы не чувствовала себя лишней и ненужной после того, как на свет появился кто-то второй. Теперь лишним и ненужным ощущал себя именно он. Боян.        Бояну казалось, что сейчас ему труднее всех на свете. А дело было в том, что он осознал кое-что ещё. То, чего пока не знала даже сестра. То, от чего ему иногда не спалось ночами. Он подозревал это ещё в детстве, но теперь, с началом взросления, всё стало понятно окончательно. Как только Боян об этом подумал, где-то под рёбрами неприятно закололо. Он не был уверен, рассказывают ли о таком вообще кому-либо. Друзья, даже такие близкие как Мартин, наверное, сразу бы от него отказались. О семье и говорить не стоило. Боян прекрасно понимал, почему отец не одобряет ни его вкус в одежде, ни его причёску, с чем он их ассоциирует и чего он опасается. А подтверди Боян его опасения напрямую, ему точно было бы не жить. Или жить, но уже не в родительском доме.       Боян вытянул перевязанную руку вперёд и погладил белую шершавую ткань.       Он решил, что единственным человеком в семье, который об этом узнает, будет она.       В дверь ванной раздался короткий стук.       — Эй! Ты там живой?       — Ага, — Боян быстро поднялся с ванны, нажал кнопку смыва на унитазе, на пару секунд включил воду и вышел.       — Не делай так больше, о-кей?       — Не делать что? — Боян опёрся рукой на дверной косяк, — Не ходить у тебя в туалет? Анджей будет против?       — Не прикидывайся зонтиком, — сестра покачала головой, — Ты меня понял.       — Это же всё из-за него, — сдался Боян, — Он меня не любит, — он горестно вздохнул, — И никогда не примет.       — Бойче, не неси бред. Это меня он не любит, а тебя обожает. Но у него столько операций на этой неделе было… Мне мама говорила. Он заработался. Ему нужно от этого отойти. Он ведь у нас уже не молодой.       — Я, наверное, и правда хуёвый сын, — Боян потупил взгляд в пол.       — Я постелю тебе на полу. У нас негде больше.       — Почему ты меня не слышишь? Ты что, согласна с тем, что я хуёвый, да? — Боян силился не закричать: получить по какому-нибудь месту ещё и от парня сестры было бы такой себе перспективой.       — Иди, допей свой чай, а то остынет совсем.       — Ладно… — Боян опустил руки, — Я и сам знаю, что хуёвый. И как брат — тоже.       — Да что ты всё заладил? — неожиданно вскрикнула Тияна, тут же оглянувшись на закрытую дверь комнаты, — Мне Анджей потом точно… — она показала Бояну жест ножа по шее и потащила его за руку с прохода обратно в кухню.       — Рассказывай всё.       И тут Боян понял, что не объяснил причину, по которой он совершил такой нежданный визит к сестре через весь город. Вернее, она сама даже спрашивать об этом не стала — основная причина была и так понятна. То, что должен был рассказать Боян, было скорее поводом.       — Я сидел у себя, а он пил. Потом он пришёл ко мне, начал ебать мне мозг и… —  Боян почувствовал ложный позыв на слёзы, — пизданул мне по щеке. После этого я не выдержал и… — Боян поднял замотанную руку, — …в ванной. Ему всё не так. Одежда у меня не та, причёска не та, музыка — хуйня, съездил на соревнования — тоже не нравится. Да, за наушники, но съездил же!       — Какие ещё наушники? — Тияна открыла окно, подожгла сигарету и закурила.       — «Монстры», — Боян шмыгнул пересохшим носом, — Я их хотел больше всего на свете. Он знал, на что давить. А чего ещё он от меня хочет, я не знаю.       Боян смотрел на курящую сестру с неподдельным восторгом. Она казалась ему невероятно взрослой и самостоятельной, хотя совсем недавно была под отцовской властью так же, как и он. Даже на этой кухоньке, в халате, с собранными в пучок волосами и отросшими корнями она держала голову высоко. Должно быть, она тоже была ужасно горда собой. И не без основания — у неё получилось поступить на бюджет на юридический факультет, как она и хотела, хоть отец всеми силами пытался впихнуть её в медицинский.       — Он хочет… — сестра выпустила в форточку струю дыма, — …второго себя.       — Это я знаю, — Боян тяжело проглотил слюну и отпил остывшего чаю из чашки, — Но я-то не хочу быть им. Я хочу быть собой! Я унёс электруху на нашу репточку, чтобы он больше её не забирал. Акустику не трогает… Пока. Музыку всё равно не брошу, как бы он ни бесился.       — Упёртый, — Тияна докурила, потушила окурок и села рядом с Бояном, — настоящий Цветичанин, — она улыбнулась и коснулась кончика носа брата пальцем.       — Я в душе не ебу, как ещё ему угодить, — Боян опёрся щекой на кулак, — На эти тренировки проклятые через силу хожу, даже когда мне плохо, — ему так хотелось, чтобы жизнь с отцом стала более-менее сносной.       Сестра пригладила Бояну его растрёпанные отросшие волосы.       — Давай ты хотя бы подстрижёшься.