Džanum

      Йере сверлит взглядом светло-бежевый ковролин и потирает друг о друга сухие шершавые ладони.        Его самого отдали на хоккей ещё в начальной школе, но дали понять, что он может бросить его в любой момент, если захочет. Только вот Йере всё нравилось. Он с большой охотой посещал тренировки, ездил на все соревнования и очень грустил, когда его команда проигрывала, принимая это за своё личное поражение. Он любил хоккей, жил им и скрепя сердце уходил, когда в девятнадцать лет у него обнаружили проклятый язвенный колит. И даже с таким раскладом событий Йере понимал и понимает, что спорт — это большая работа. Даже если ты им горишь. А уж если тебя заставляют им заниматься, это тяжелее вдвойне. А если с помощью него тобой ещё и пытаются манипулировать, то, наверное, и втройне.       Мать Йере, будучи беременной им, мечтала о дочери, но не подумала бы расстраиваться из-за того, что ребёнок родился «не того» пола. И если бы у его родителей были дочки, то они бы явно относились к ним, как к принцессам, и у них бы язык не повернулся назвать их каким-то неприличным словом. А уж бить своего ребёнка… В Финляндии это так вообще запрещено законом. Да и дело даже не в законе, а в моральных принципах. Насколько же нужно быть конченным человеком, чтобы поднять руку на свою родную кровь?       Теперь Йере, в общем-то, понял, почему сестра для Бояна — важный человек. Она была для него опорой и поддержкой среди всего этого пиздеца. Он ненароком вспомнил, как Микке всё возможное время был с ним во время болезни. Он успокаивал Йере перед операцией, подбадривал после неприятных процедур и иногда чуть ли не ночевал в его палате, оставаясь настолько долго, насколько позволяли врачи. Родители, конечно, тоже были рядом, но внимание брата для Йере было особенно нужным. Правда, болезнь есть болезнь — она была тяжёлой, но временной, да и Йере тогда был уже совсем не ребёнком. А вот повседневная жизнь Бояна была жизнью, где ему, подростку, стабильно доставалось на протяжении нескольких лет. У Йере даже проскочила мысль о том, что если бы не Тияна, Боян бы не выжил и точно сделал с собой что-то нехорошее (учитывая то, что об этом подумывал и сам Боян).       Йере так хочется встать и обнять Бояна. Крепко, нежно, тепло. Но сейчас он стоит у окна сам не свой, такой холодный и такой отстранённый, будто бы он не самый тактильный мальчик на Земле, а какая-то недотрога.       А ещё Йере хочется что-нибудь сказать. Правда он, во-первых, растерял все слова, а во-вторых, вообще не имеет ни малейшего понятия, что в таких случаях, собственно, говорят: ему ещё никогда не попадался человек, переживший подобное. А подобное, на его беду, пережил не просто какой-то человек. Это был Боян. Его Боян. Его звёздочка и искорка. Его улыбчивое солнышко.       — Йере, — тихо зовёт Боян, чтобы монолог наконец превратился в диалог.       Йере поднимает глаза.       — Я покурю в окно, можно?       Можно? Да сейчас Йере разрешил бы Бояну в своём доме что угодно. Подумать только — Бояна били. Бояна били! И бил его не абы кто, а собственный, блять, отец. Тот, кто должен был его защищать, сделал так, что защита нужна была от него самого. Конечно, тут захочется не то, что покурить, но и чего похуже.       — Оденься, — просит Йере в ответ, — Ты простудишься. Тебе нельзя.       Бояну и правда не помешало бы одеться: он стоит перед открытым окном под холодным ветром в одних трусах и весь покрытый гусиной кожей.       — Это значит «да»?       — Это значит «надень что-нибудь». Холодно.       По пути до коридора Боян стягивает с сушилки свою тёмно-зелёную толстовку, в которой и приехал к Йере, а в коридоре достаёт из чемодана пачку сигарет и розовые пижамные штаны, те самые, в которых он ходил по отелю ещё во время Евровидения. Однажды эти штаны знатно «подвели» его ночью в номере у Йере. От такого воспоминания к горлу Бояна вдруг подступает позыв на блюющий кашель, как во сне, а желудок отзывается коротким угрюмым урчанием.       В спальне Боян берёт лежащую на комоде рядом со свечой зажигалку и возвращается обратно к окну. Тёмно-зелёный и светло-розовый совсем не сочетаются, и Бояну кажется, что со стороны он выглядит нелепо. Розового цвета в комнате становится ещё больше. Боян уже точно понимает, как выстроить дальнейшую линию разговора.       — Я помню, ты говорил мне, что у тебя были девушки, — он поджигает сигарету и затягивается.       — Были, — Йере догадывается, к чему клонит Боян.        — У меня — нет.       В воздухе виснет короткая пауза.       — Ты гей?       Боян молча кивает.       Йере мог бы пошутить и сказать «Да ну?», но, во-первых, это было бы не в тему, а во-вторых, бисексуальность (которая, собственно, присутствует и у самого Йере) никто не отменял. Но вот оно как оказалось.       — Стой, а как же те девчонки из инстаграма?       — Это мои подруги, — Боян стряхивает в окно пепел, — Мы с ними обнимались и целовались в щёчку по приколу. Пою я тоже про девчонок так-то. Потому что мы ориентированы на девчонок. Ну, как тебе объяснить… Там в некоторых песнях есть слова… ну, которые указывают на женский род. Чтобы какая-нибудь девочка слушала и представляла, что эта песня посвящается вот именно ей. А на деле там много личного. Моего. Но до этого ещё далеко. Слушай.       Сердце Йере сжимается. Ещё далеко. Ему и так было тяжело переварить всё то, что он уже услышал, а это, судя по всему, была даже не половина.

***

      Раньше день рождения был самым любимым праздником Бояна. Вся семья собиралась вместе, из Республики Сербской приезжали родственники матери… Куча гостинцев, подарков и внимания — всё было только для него. А ещё в семье уже много лет было принято поздравлять Бояна песней. Такую традицию ещё будучи школьницей придумала Тияна. На первый день рождения брата она спела:       Happy birthday to you,       Happy birthday to you,       Happy birthday, dear Bojan,       Happy birthday to you!       А потом они с матерью сочинили ещё пару куплетов на сербском. Правда, отец всегда держался особняком и никогда не пел со всеми.       Песня прозвучала и в этот раз, спустя тринадцать лет.       Боян нетерпеливо выжидал последнего куплета:       Odrastao si ti,       Odrastao si ti,       Odrastao, odrastao,       Odrastao si ti!       Когда семья наконец допела, Боян быстро задул свечи на торте и поднялся к себе в комнату. Ни сам праздник, ни даже его любимый заботливо испечённый бабушкой и матерью ягодный торт были ему не нужны.       В кармане провибрировал телефон. Сербская родня прислала поздравление на кириллице. Боян крайне редко её видел, но читать по ней всё же мог.       Бојче, честитамо ти! Ти си већ одрастао момак. Потражи прави пут у овом животу и не узнемиравај тату. Волимо те и чврсто загрлимо.       В сердцах Боян швырнул телефон на кровать. Он ненавидел пожелания вроде «слушайся родителей» ещё с детства. А тут ещё и подметили, кого именно он не должен был расстраивать.        Да, никого из родственников матери не было, хотя раньше они могли приехать в Словению на зимние праздники целой гурьбой. Их присутствие в родительском доме было хорошо хотя бы тем, что отец ломал перед ними комедию и не трогал Бояна. Вернее, трогал, но только в «нормальном» смысле — гладил по голове, трепал по волосам и даже обнимал.       Боян услышал, как ему пришло ещё одно сообщение. Он поднял телефон и снова открыл фейсбук.       Danes se je rodil najlepši fant ;) HBD Bojč <3       Стефану было почти пятнадцать. Он учился в том же лицее, что и Боян, но классом старше. Знакомы они были уже давно — ещё с театрального кружка, в который они вместе ходили в начальных классах. Однажды в середине ноября они пошли гулять — Стефан позвал Бояна — как хорошие знакомые, но в итоге под конец прогулки уже держались за руки, стоя за сценой в парке вдали от всех. По иронии судьбы, на этой же сцене Боян выступал на подростковом фестивале летом. Там же, где-то в толпе зрителей, был и Стефан, правда, с Бояном они в тот день так и не увиделись.       Отец мог в любой момент взять у Бояна телефон, просмотреть там галерею и прочитать сообщения в соцсетях. Боян уже однажды наступил на эти грабли и поплатился за это изъятием телефона на пару дней, поэтому удалял всё подозрительное перед внезапным рейдом. Это сообщение он должен был удалить в первую очередь, но пока этого не сделал и ответил «Спасибки, солнце» со смайликом сердца.       — Сыновья — это, всё-таки, так хорошо, — было слышно снизу из гостиной от отца — он разговаривал с дядей, — Нам с тобой повезло. Мужчины, мужчины у нас!       Марко на этот раз тоже не было — он заболел ангиной и слёг дома на все праздники. Боян был расстроен, ведь с братом они могли бы поговорить по душам, обсудить музыку и поджемить в комнате с гитарами, а не слушать скучные разговоры взрослых.        Боян стоял у окна. Краем уха он слышал очередную тираду отца о сыновьях, мужественности и мужестве, но постепенно слова сменились на звенящую тишину. Бояну будто бы заложило уши. Закружилась голова. Грудная клетка оказалась в невидимых тисках. Боян упёрся руками в подоконник и попытался глубоко вдохнуть, но воздух вокруг почему-то стал плотным и давящим, словно разреженным, как в горах. Сердце его застучало колёсами поезда, а дыхание сбилось. По всему телу прокатилась странная дрожь. Такого Боян ещё никогда не ощущал. Он не успел ничего понять, как его бросило в сильный жар, а потом резко стало холодно, будто бы его окатило ведром ледяной воды.       В комнату тихо постучали, а после открылась дверь.       — Ты чего убежал? Там мама чай поставила.       Голос Тияны прозвучал глухо, как если бы она говорила сквозь какую-то мягкую стену. Не оборачиваясь на сестру, Боян вскрикнул:       — Мне страшно!        — Господи, Бойче, — Тияна тут же ринулась к брату, — у тебя глаза стеклянные. Что случилось?       Боян прижался к сестре и обнял её со всей своей силы. Та обняла его в ответ и снова спросила:       — Что такое?       Отольнув от Тияны, Боян судорожно запихал телефон в карман джинсов.       — Тия, мне страшно! — повторил он.       Сестра осторожно взяла его под руку и усадила на кровать, где он закачался взад-вперёд. Он часто дышал ртом и смотрел куда-то в пустоту, а ладони плотно прижал к ляжкам.       Тияна тронула плечо брата, как бы позвав его посмотреть в её сторону.       — Мне страшно… — повернувшись к ней, повторил Боян в третий раз, но уже полушёпотом. По его щекам, хоть он и не чувствовал никакого жжения в носу, одна за другой катились слёзы.       — Тебе плохо стало? Я маму позову.       — Нет, не зови, не зови никого! — испуганно затараторил Боян, оглянувшись на дверь, чтобы убедиться, закрыта ли она, — Только… принесёшь попить?       Тияна вернулась через пару минут со стаканом воды и подала его брату.       — Ты объяснишь мне, что с тобой, или нет?       — Ты никому не расскажешь? — Боян обхватил стакан обеими руками.       — Никому.       Боян сделал несколько маленьких глотков и поставил стакан на тумбочку.       — Ты ему не расскажешь?       — Бойче, никому, я ведь сказала.       — Я уже с осени кое-что скрываю.       Тияна положила ладонь Бояна в свою, дав понять, что он может полностью ей довериться. Боян заглянул ей прямо в глаза.       — Я — …       Последнее слово Боян произнёс настолько тихо, насколько это было возможно: никто в этом доме (разумеется, кроме Тияны) не должен был этого услышать.       — …и у меня есть мальчик, с которым я общаюсь. Он сегодня меня поздравил, а мне нужно удалить переписку — отец увидит и точно меня убьёт.       — Маленький… — Тияна подвинулась ближе к Бояну, — Вы с ним целовались?       — Тия, тише, — прошипел Боян, сжав сестре колено, — Только вот так, — он вытянул губы в трубочку и беззвучно чмокнул воздух, — Ты же никому не скажешь?…       Сестра больше ничего не сказала и лишь повертела головой — её ответ и так был очевиден. Наверное, Боян выглядел перед ней таким невинным, но на деле… Он, конечно, понимал, что взросление — сложный процесс, но не ожидал, что оно будет настолько стыдным и противным. От постоянного желания, порой не покидавшего Бояна даже во сне, хотелось лезть на стену, а снятие напряжения, после которого по сути должно было быть легко и приятно, приносило лишь ощущение мерзости. Боян морщился каждый раз, когда чувствовал, что вот-вот изольётся и накрепко зажмуривал глаза, чтобы этого не увидеть. Отвращение. Его пронзало такое отвращение, что иногда хотелось откреститься от самого себя. Грязного себя.       — Я знаю, что больше ничего нельзя, что нам ещё… рано. Он как-то, когда мы были у него дома, предложил мне, чтобы мы друг друга… ну, руками, а я ему не разрешил. Я, конечно, хотел, и всё ещё хочу, но… Блять…       Боян затрясся и закрыл лицо ладонями.       — Мне стыдно, Тия, так стыдно, — вторил он, — мне охуеть как стыдно! И пиздец как страшно…       — Бойче, — сестра медленно гладила Бояна по спине, пытаясь его успокоить, — Тут нечего стыдиться. Ты же растёшь. Это о-кей.       — Я-бо-юсь, — отчеканил Боян, — что отец узнает. Он же меня сожрёт!       Боян знал, что тут Тияна ничего посоветовать не сможет — ей самой проводили такие же рейды и сыпали в её адрес угрозами типа «узнаю, что с кем-нибудь ебёшься — прибью». Но на душе стало поспокойнее уже от того, что он наконец-таки ей признался.       — Он у нас такой, — вздохнула сестра, — Просто удаляй всё, что можешь. Самое главное — не стыдись этого. Не стыдись себя. Это, конечно, тяжело, но… помни, что это естественно, и ничего плохого тут нет. И вообще, если что, ты всегда можешь рассказать всё мне.       Боян сдавленно угукнул, встал и подошёл к шкафу, чтобы поправить у зеркала чёлку, но, услышав топот на лестнице, тут же отдёрнул руки от головы.       — Таня, — звал отец, — Ну-ка, отдай нам ребёнка, нам его ещё за уши дёргать!       Таней, на сербский манер, Тияну называли только мать и её родня, но отец, видимо, сменил гнев на милость и решил к ним, что называется, примазаться.       — Я не хочу, — Боян лишь шевелил губами, одновременно вертя головой и скрестив руки на груди, — У меня уши и так торчат!       — Он шутит, — Тияна поднялась с кровати, подошла к Бояну и сжала его запястье, — ничего твоим ушам не будет. Пошли.       Вечером, часов так в девять, родители проводили бабушку и тётю с дядей к машине. Тияна тоже засобиралась — они должны были подвезти и её.        Боян нагнал сестру в коридоре.       — Тия, не уходи, не надо! — затребовал он, вцепившись ей в кофточку, — Останься, ну пожалуйста… Завтра сербское Рождество, мама палачинке напечёт…       — Солнце, — Тияна убрала руки брата с себя, — Я — семейный человек, ты же знаешь. Меня Анджей дома ждёт.       — Там не твой дом! — закричал Боян, — Твой дом здесь! — он загородил вешалку с курткой сестры.       Тияну позвали с улицы: у ворот всё ещё стояла тётя — повести машину должна была она.       — Бойче, — сестра пошевелила ладонью, чтобы Боян отошёл и потянулась к куртке, — Не ревнуй меня. Брат есть брат, а парень есть парень, — говорила она шёпотом, чтобы никто не услышал лишнего, хоть все и были на улице, — Сейчас без меня уедут, а я неизвестно когда домой попаду. Я тебя люблю сильно-сильно, — она ещё раз обняла Бояна и поцеловала его в макушку, — Будь умницей.       Боян выглянул в выходящее во двор окно. Мать и Тияна обнимались и целовались, а отец стоял в стороне. После он всё же слегка приобнял Тияну, и та, помахав родителям рукой на прощание, села в дядину машину.       У Бояна снова появилось отвратительное предчувствие. Пока родители не вошли в дом, он ретировался обратно к себе.       Входная дверь захлопнулась с грохотом, что был отчётливо слышен даже наверху.       — У него не джинсы, а чёрти что! Всё себе обтянул! Ты почему ему позволяешь такое носить?!       — Может, потому, что он имеет право одеваться как захочет? И почему тебя это так волнует?       — Да потому, что такую одежду носят только… только… — голос отца уже напоминал рычание, — только педерасты! И прав у него здесь никаких нет!       Боян заткнул уши. От отца он не был готов слышать ничего на эту тему. Но вот у самого отца были другие планы. Поняв, что сейчас отец нагрянет к нему, Боян сполз по двери, подперев её собой, и плотно прижался к ней спиной.       Сначала отец бил в дверь кулаками, а после, когда Боян всё ещё не сдался, забил ногой.       — А ну отошёл от двери! — рычал он, — Я сейчас её тебе выломаю нахуй!       Отец добрался до шкафа Бояна и начал вышвыривать оттуда его вещи. Под «раздачу» попала вся одежда без разбора: джинсы, свитера, толстовки, футбольная форма, любимый бело-красный бомбер Бояна с надписью «LA» справа… Последний прилетел Бояну в лицо и больно ударил его одной из железных заклёпок по переносице.       Откуда-то из-под низа отец вытянул розовую футболку.       — Вот это вот что такое? — он толкнул Бояна и замахал ей у него перед носом, — Я тебя спрашиваю, что?! — ею же он начал хлестать Бояна по лицу, — Ещё и эта идиотка ему что-то нашептала. Я вам всем покажу!       Боян кричал, уворачивался, прикрывался руками и пытался дать отпор, за что получил локтем в живот. От резкой боли Боян издал короткий стон, согнулся, упершись руками в колени, и хрипло закашлял.       — Бранче, — в комнату прибежала мать, — не трогай ты его, бога ради!       — Какого ещё бога? — отец бросил футболку на пол и нервно рассмеялся, — Не позорься. Ты — врач, и ты должна прекрасно понимать, что никакого бога нет.       — Господи, да что с тобой не так? Я тебе сказала — не лезь к сыну! Я его двенадцать часов рожала не для того, чтобы ты его здесь колотил! Отстань от него и иди спать.        Отец был весь потный и красный. Казалось, что из его носа, словно у дракона, вот-вот повалит дым. Мать провела рукой по отцовской спине и попыталась увести его в спальню.       Боян сидел среди груды своих же вещей и рыдал взахлёб. Он боялся, что из-за него отец сделает что-нибудь и с матерью, но ни криков, ни ударов слышно больше не было: своему принципу не поднимать руки́ на женщин он не изменял.       — Тише, тише, сыночек, — мать поспешила к Бояну и села рядом с ним, — Опять он разбуянился. Я его уложила, пусть проспится. Нельзя ему столько пить, ох и нельзя, старый уже стал, — она гладила сына по голове, — А ты его не слушай. Как наговорит чуши всякой — хоть стой, хоть падай.       Объятия матери казались Бояну одновременно и тёплыми, и добрыми, и… никакими? С чужими детьми она совершенно о нём забыла. Боян всё понимал: это, в конце концов, её работа, и ревновать её к пациентам было бы глупо. Так было, может быть, в детстве, когда мать возвращалась с работы уставшей, и её сил хватало только на то, чтобы приготовить ужин и искупать Бояна перед сном — отец, даже если был на выходных, этого никогда не делал. В основном Бояном и Тияной занималась няня. Иногда вместо неё была бабушка — она оставалась на ночь, когда оба родителя были заняты.       Именно поэтому маленький Боян радовался, когда заболевал — мать брала больничный, сидела дома и лечила не «других деток», а его: дежурила ночами у его кровати, поила его чаем и водой, сбивала температуру сладким «Нурофеном» из оранжевого шпричика, расталкивала в ложке таблетки и замешивала их с вишнёвым вареньем, чтобы Бояну было не так горько, прикладывала на лоб компрессы…       Но это было давно. Неприлично давно — аж целых десять лет назад! А сейчас Бояну это было будто бы не нужно. Уже не нужно.       — Золотце… — мать неожиданно заговорила на сербском, — ты ведь мне так тяжело достался. Я сама виновата, на ранних сроках работала много. А потом — болела и болела, под капельницами лежала… — она уткнулась Бояну в плечо, — Папа боялся, что мы тебя потеряем. Но мы сделали всё, чтобы ты родился здоровым. И ты родился.       Боян лишь скорчился и поёжился в материнских руках.       — Помню, Таня так верещала, когда мы тебя домой привезли… Я переживала, что вы не поладите и будете ссориться, но вы у меня самые дружные детки на свете. У нас на работе ни у кого разнополые дети так не дружат.       Боян задумался: а был бы он так близок с сестрой, если бы отец не был таким уёбком? Ведь их сплотило именно его к ним отношение. И непонятно, кому из них было хуже — Тияне, которую и до рождения Бояна отец особо не любил, а после — откровенно забил на неё хуй, но при этом не забывал её контролировать и оскорблять; или Бояну, который, как «мужчина», должен был оправдать все ожидания отца и терпел «заслуженные» физические наказания с одиннадцати лет?       Мать помогла Бояну убрать оставленный отцом бардак в комнате и сварила ему огромную кружку какао с зефиром. Пил Боян в гостиной, сидя на угловом диване и смотря по телевизору «Время приключений». Тихо тикали большие настенные часы, потрескивал камин, на высокой, до потолка, наряженной ели тёплым жёлтым светом горела гирлянда… В гостиной лишний раз Боян задерживаться не любил, но сейчас, в отсутствие отца, в ней было так уютно и так спокойно.       Боян взял в руки телефон и посмотрел фотографии, что сделал за день. Фото себя в зеркале, за которое он предсказуемо получит от отца; новая белая электрогитара, коробочка с Айподом, торт с аккуратными золотистыми единичкой и четвёркой и… стоящая у ели с бокалом шампанского Тияна. Боян и сам не знал, зачем он её сфотографировал. Наверное, просто на память — они стали редко видеться, и он ужасно по ней скучал. На фото сестра, кажется, смеялась с истории о том, как маленький Боян описался у тёти на коленях. Боян тяжело вздохнул. Слово «бросила» здесь бы навряд ли подошло: общения с братом Тияна не прекратила и всегда была на связи. Да и что ей удалось бы сделать, останься она у родителей на ночь? Разве только успокоить Бояна после «всего», как она и делала раньше, хотя сегодня эту роль на себя взяла мать. Злиться на Тияну не было никакого смысла — на её месте Боян тоже удрал бы из дома при первой возможности и старался появляться здесь как можно реже.       Он поставил кружку на кофейный столик. На дне вместе с гущей от какао оставалось несколько бесформенных раскисших зефирок.       — Почему «Apokalipsa»?  — однажды поинтересовался Стефан.       — Потому что у меня не жизнь, а сплошной апокалипсис, — честно ответил ему Боян.