Двадцать первый

– Я не поняла, зачем ты едешь в клинику? У тебя что-то болит, Яша? Скажи мне! Яков повернулся к жене спиной, надеясь, что она не заметит его раздраженный вздох, и притворился, что возится с замком. Замку и ответил: – Оля, я пожилой человек, как ни грустно это признавать. Я перенес тяжелую, новую, не изученную толком болезнь. Мне нужно показываться врачу хотя бы раз в год, для этого не обязательно должно что-то болеть. Справился с раздражением, надел привычную улыбку, выпрямился, обернулся. Встретил собачий взгляд жены. – Всё, побежал, Оленька. Целую. Поцеловал, вышел. По дороге в клинику смотрел в окно машины невидящими глазами. Почему-то думалось об Оле и её вечном «я не поняла». Она ведь не кокетничает, она на самом деле не понимает, не хочет понимать. Не насчет клиники, а вообще по жизни. Когда-то это было забавно и трогательно, потом стало привычно, уселось, как старые тапки на ноги. Удобно –не поняла, ну и ладушки, мы с Жаннетт порепетируем ещё, до завтра. Но за такое удобство приходилось платить: в какой-то момент Яков Лучанский вынужден был признать – его жена просто непроходимо тупа и необучаема. Хорошо ещё, что дом не спалила, хотя попытки были. Хотя бы электрочайник, который она поставила на плиту… Нормальный чайник, из ГДР привез вместе с красивым фарфоровым блюдом в мелких розочках – повезло по дешевке купить у растерянной немецкой бабки в октябре 1989-го. У той тоже такой взгляд был – как у Оли. Входя в здание клиники, Яков опасался и одновременно жаждал набега почитателей за автографами. Набегов, правда, давно не случалось, да и, если себя не обманывать, никогда их и не было. «Так несправедливо, - мелькнула мысль, сопровождавшая его всю жизнь, и тоже ставшая привычной и потертой. - Вокруг этих фанерных пугал всегда вьются поклонники, а творца никто не помнит…» Холл оказался почти безлюдным. Подавляя в душе сладкое разочарование, Яков снял и отдал в гардероб пальто, прошел на ресепшн, затем к кабинету своего терапевта. Дверь в кабинет была приоткрыта, Яков уверенно шагнул внутрь. На него уставилась коротко стриженная женщина со шваброй в руке. Взгляд исподлобья, тяжелый. Красные натруженные руки. Мысленно отметил, что надо записать её в блокнот – тружениц ведра и тряпки он ещё не воспевал, хотя… кому это надо теперь? Кому вообще нужны в этой стране поэты? – Наталья Анатольевна здесь? – спросил Яков у санитарки. Та покачала головой, не сводя с него глаз и не меняя выражения лица. «Понаберут убогих, тоже мне, частная клиника», - подумал он, чувствуя одновременно брезгливость и стыд. Находиться рядом с ней было неуютно, он потянул руку к двери, чтобы выйти, но странная женщина выронила швабру – та неприятно громко стукнулась о плитку – и одним прыжком оказалась рядом с ним. – Вы присаживайтесь, Яков Михайлович, - прокаркала она. Голос её оказался скрипучим, будто им сто лет не пользовались. И всё-таки она его узнала! Что-то, похожее на тепло, шевельнулось у Якова в груди. Он послушно уселся на стул, санитарка тенью скользнула за дверь. Минут пять ничего не происходило. Тикали часы, где-то за стенкой что-то клацнуло, упало, зазвенело. – Нет, это безобразие, - вслух возмутился Яков, потирая затекшее колено. – Где врач? Почему я должен ждать, как простой смертный? Дверь снова приоткрылась. Вошла тяжеловзглядая санитарка. – Врач уже идёт, Яков Михайлович, - было заметно, что она пытается говорить мягко, но ей не слишком это удается. – Посидите минуточку спокойно. Яков был слишком раздражен, чтобы вовремя заметить что-то неладное – санитарка приближалась к нему, держа одну руку за спиной. «Может, блокнот, автограф попросит,» - мелькнула безнадежная мысль, а потом он увидел в занесенной над ним руке шприц, но было уже слишком поздно что-то предпринимать.