Двадцать первый

Боль мягко надавила на висок. Яков попытался устроиться на подушке поудобнее, надеясь, что приступ мигрени закончится, не разыгравшись в полную силу, но почувствовал, что под щекой нет никакой подушки, и вообще лежит он крайне неудобно. Ухо различило пение птиц и нежный шелест листвы на ветру. Он приоткрыл глаза и увидел зелень – деревья, кусты. Неяркое солнце падало лучами на дорожки и траву. Яков резко, насколько мог, поднял голову – висок пронзило раскаленным стержнем – и увидел, что лежит на деревянной скамейке в каком-то парке. Место показалось смутно знакомым, но опознать его Яков не смог. – Что за?.. – прохрипел он. – Где я? Почему я здесь? Он обернулся, поискал глазами здание клиники, врачей, вообще кого-нибудь и что-нибудь, что могло бы ему объяснить, как он здесь оказался. Вокруг никого не было, только вдали виднелись смутные фигуры, и Яков не мог уверенно сказать, приближаются они или отдаляются. – Оля! – крикнул и вдруг испугался. Сел на скамье, пережидая пульсирующую боль в голове. Фигуры на дорожке всё-таки приближались. Стало понятно, что это мужчина и женщина, с ветром донеслись обрывки разговора: –Что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать… Яков не поверил своим ушам – люди обсуждали поэзию, читали стихи. К этим можно обратиться со своей бедой, они в помощи поэту не откажут. Он сел прямее и стал дожидаться, когда пара подойдет ближе, но сердце вдруг тревожно ухнуло куда-то в желудок. Люди выглядели странно – он в старом коричневом пиджаке из дедова сундука, в фетровой шляпе и с потертым портфелем под мышкой, она – в красивом, но застиранном платье в пол, в перчатках и соломенной шляпе. Кто сейчас так ходит? Городские сумасшедшие разве что. Но плевать, плевать, в самом деле, лишь бы показали ему, как выйти к клинике. – Извините, - обратился он к странной парочке, когда те поравнялись со скамейкой. Они остановились. Девушка – совсем молодая – немного испуганно уставилась на Якова. – Подскажите… - Яков помялся. – Не могли бы вы мне подсказать, где мы находимся? – Тут он понял, как это звучит, и заторопился: - Понимаете, я пришел на прием к врачу, но потерял сознание, и вот очнулся здесь, мне бы обратно попасть… Всё время, пока Яков говорил, мужчина, не меняя выражения плоских глаз, осматривал его от ботинок до воротника белой сорочки. – Вы в Таврическом саду, - сказал он. – Где принимает ваш врач? Яков моргнул, неуместная боль в виске мешала мыслить трезво. – В Таври… – он поперхнулся, - в Таврическом саду… в смысле… в Питере? – В Петербурге, да, - кивнул мужчина. Девушка быстро переводила взгляд с него на Якова. – А вы нездешний? – Я из Москвы, - сказал Яков умоляюще. – Я поэт Яков Лучанский. – Луначарский? – Нет, Лучанский… Мне бы позвонить… У вас есть телефон? – Он похлопал себя руками по бокам, но телефона не нашел. «Ах да, - вспомнил он. – В пальто. В гардеробе». Пара снова переглянулась. – Есть в Доме литераторов, - подала голос девушка. Она сильно картавила. – Давайте мы с Николаем Степановичем вас проводим. Яков встал и поплелся за ними, спрашивать у них про мобильники не стал. «Лишь бы не завели куда, - вдруг подумал он. – Взять с меня нечего, но и они выглядят…». Перевел взгляд на ботинки Николая – пятки у тех были стоптаны с внешней стороны. «И вообще, пальто. Мое пальто в гардеробе. Я был в пальто, потому что холодно, март месяц. А здесь тепло. Что-то здесь не та…» – Вы с Маяковским приехали? – спросила его девушка, немного отстав от Николая. – Что? Нет, я… с Площади Гагарина. Она промолчала. Яков машинально отметил, что кожа у нее белая, из-под шляпки виднеются рыжие волосы. Будь он в другой ситуации, непременно бы… Они вышли из сада на улицу, и Яков остолбенел. Он, конечно, давно не был в Петербурге, но подозревал, что настолько город измениться не мог. Здесь как будто снимали фильм – всюду солдаты или люди в солдатских шинелях, бабки в платках – торгуют бубликами и слежавшимся сахаром. Совсем нет машин. Безумная идея молнией осветила пустоту в голове. – Извините, пожалуйста, эээ… как вас зовут? – Ирина. – Извините, Ирина, не сочтите меня сумасшедшим, но… какой сейчас год? В её глазах мелькнула жалость. – Двадцать первый. – Спасибо. «Черт, все правильно. Но это и понятно, я же не в кино». Тогда где же он? «Суматриптана бы… Денег нет, но может, эти одолжат?» Яков в отчаянии заозирался, но обстановка вокруг не менялась. Они шли, шли и шли, и всё оставалось таким же странным и несовременным. Наконец Николай, который, казалось, на всё это время забыл и о Якове, и о своей спутнице, указал рукой на дверь в трехэтажном широко раскинувшемся здании. – Прошу вас. Ирина вошла первой, за ней, помедлив, шагнул Яков. Внутри оказалось неожиданно людно и шумно. – Ба, Николай Степанович, - к ним сразу устремился высокий дородный человек, одетый, как старосветский барин, но такой же потертый, как и Николай. – А мы тебя сегодня не ждали! Обедать будете? – Добрый день, Михаил Леонидович, - степенно и важно ответил Николай. – А мы с Одоевцевой московского поэта Лучанского привели, ему надо позвонить, он потерял тех, к кому приехал. Знакомьтесь, пожалуйста. Дальнейшее Яков воспринимал смутно. Ему протягивали руку люди со знакомыми лицами, называли знакомые фамилии, его язык сам собой произносил «Яков Лучанский, очень рад», ухо слышало шепотки за спиной «кого это Гумилев притащил? – нет, вы видели, как одет? – и что это за поэт из Москвы, Маяковский приезжал, и у того таких ботинок не было», голова пульсировала, а мозг отказывался принимать единственно возможную правду – он не в 2021-м году, а в 1921-м. «Такого не бывает, - подумал Лучанский, сжимая в руке трубку допотопного телефона, с которым его деликатно оставили наедине, и понимая, что не может никому позвонить, потому что не помнит ни одного номера, кроме навязчиво лезущих в голову 01-02-03. – Такого не бывает, а значит, я, скорее всего, сплю. Убогая санитарка уколола меня каким-то галлюциногеном, я валяюсь на полу в клинике и вижу сон, а значит, надо или проснуться или смириться». Он стиснул трубку в потной ладони ещё сильнее, а для пущего эффекта куснул себя за палец. Попытался вынырнуть из сна, как выныривал из высоких волн, накрывавших его снова и снова, когда он решил искупаться в шторм. Ничего не вышло. К Гумилеву он вышел уже успокоенным, насколько это возможно. В конце концов, это даже интересно – осознанный сон. Пообщаемся с товарищами по цеху.