Двадцать первый

– Яша, воды так и нет, - крикнула Оля. – Как же мне готовить? – Да они там совсем обалдели?! Вчера же клялись, что утром вода будет! Звони Сергею, пусть привезет побольше, придется в ковшиках греть. Позор какой-то. Вот так живут в нашей стране поэты! Яков прошел в ванную и покрутил туда-сюда ручку смесителя. Из крана вдруг раздалось громкое «тук-тук-тук». – Это Серёжа, Яша, открой, пожалуйста, - Оля, одетая, почему-то в старомодное платье до пола, стояла на кухне с чугунным утюгом. Из утюга стучало. Яков открыл дверь, на пороге стоял Сергей с большим аквариумом. Огромная рыба посмотрела на Якова круглым глазом и сказала: – Открывайте! Яков вынырнул из сна, будто из водоворота. Сердце бешено билось, а в дверь снова постучали, на этот раз, похоже, кулаком. Он тяжело поднялся, осторожно подошел к двери и прислушался. Он снова был в квартире один. – Николай Степанович, откройте, - раздалось из-за двери. – Вам срочная телеграмма из Бежецка! Яков дрогнул и повернул ручку замка. В квартиру немедленно втиснулся человек в форме. Что-то подсказало Якову, что это не форма почтальона. Ещё один «форменный» прошел в комнату. – Вы кто, товарищ? – спросил у Якова первый. – Ваши документы! – У… у меня нет документов. Видите ли… - он помялся, пытаясь найти слова, но милиционеру – конечно, это был милиционер, а кто ещё это мог быть? – слова оказались не нужны. Он неожиданно ласково улыбнулся и сказал: – Нет документов? Ну это не беда, пойдемте с нами. Николая Степановича нет? – Нет. – Что ж, зайду в следующий раз. Пойдемте, обувайтесь, пожалуйста. В отделении Яков с нарастающим чувством неотвратимой беды рассказал ту же историю, что и Николаю с Ириной. Допрашивающий его молодой милиционер – или кто, тоже чекист? – был весел и заботлив, но Яков сам был сыном чекиста и знал, какова цена этих улыбок и дружеских взглядов. – Вы Лучанский? Надо же, какое совпадение, и я тоже! Совсем никаких документов нет? Из Москвы? А телеграмму пробовали дать? Неужели совсем никого? Вот беда… И совсем ничего не помните? В конце концов однофамилец негромко хлопнул ладонью по столу. – Ладно, Яков Михайлович. С вами, конечно, дело простое, можно адресный стол в Москве запросить, справки вам оформить да домой отправить. Можно, конечно, и задержать… Многое можно… Но нам не нужно. Нам Николай Степанович интереснее. Яков в который раз ощутил, как сердце придавливает тяжелый камень. При любом раскладе его положение было крайне плохим. Задержат его или запросят Москву – не родился ещё Яков Михайлович Лучанский, хоть что делай. А если он никому не нужен, так за него никто потом и не спросит… – Вы знаете, - начал он, прочистив горло. – Моими документами уже занимается Луначарский, он пообещал, что всё сделает сам… – Да вы что?! – милиционер в восхищении откинулся на спинку стула. – Ну если Луначарский, то, конечно, вопросов нет, поговорим с вами и пойдете. Вот только скажите мне, Яков Михайлович, не замечали ли вы чего подозрительного у Николая Степановича в гостях? Может, разговоры какие-то слышали? Яков молчал, тупо глядя перед собой. – Дело в том, что мы узнали о, скажем так, антиправительственном заговоре. И есть некоторые опасения, что враги народной власти хотят использовать в своих целях Николая Степановича и некоторых других хороших людей. А нам напротив хотелось бы этого избежать. Ведь он истинно великий поэт, вы согласны? – Согласен. Милиционер – Яков упорно про себя называл его так, это звучало безопасно, как в стихах Михалкова – засветился счастьем. – Вот видите. Это же скандал и глупость, если великий поэт пойдет по делу заговорщиков. Великий поэт не может быть против власти, он умен и прозорлив, ведь так? Мы уверены, что его подставляют, и нам нужно знать, какие против него могут быть улики, чтобы их уничтожить до того, как к делу приступят другие люди. Вы что-нибудь заметили? Подозрительные бумаги, которые Николаю Степановичу могли подкинуть? Оружие? Большие суммы денег? Яков вздрогнул помимо воли. Поёрзал, чтобы это скрыть. Повисла тишина. – Ну не помните, так не помните, – сказал милиционер. – Может, попозже вспомните. Пока у нас посидите, проводить вас некому, к сожалению, а у меня сейчас дела, поэтому я – временно – провожу вас в камеру. Конечно, просто так вас в камеру я не посажу, нужно оформить арест, ну, скажем, хотя бы по подозрению вас в шпионаже, – он улыбнулся. – Документов у вас нет, костюм хоть и пыльный, но видно, что новый и заграничный. Откуда вы взялись, неизвестно, адреса нет, родственников нет… Подойдёт. Главное, чтобы потом не забыли отпустить, а то мало ли что… Я сам завтра уезжаю в Москву, но я оставлю здесь по поводу вас поручение, устное, конечно, сами понимаете. Надеюсь, не забудут, работы много… Или отпущу вас, но это если успеете вспомнить что-нибудь до вечера. Договорились? – Пожалуйста, - Яков сглотнул вставший в горле тяжелый ком. – Пожалуйста, не надо меня арестовывать. Я ничего не знаю, но при мне Николай Степанович говорил только о стихах и о своей личной жизни немножко – что к нему завтра жена переезжает с детьми. Он ничего подозрительного не делал. – А деньги? – жестко спросил милиционер. Яков впервые за все время посмотрел ему в глаза. «Заметил», - пронеслась мысль. – «Заметил, что я дернулся на упоминании о деньгах, змей. Нет, не милиционер. Чекист. Далеко пойдет». За несколько секунд он увидел в глазах чекиста все свое будущее – соврет сейчас, никуда его не выпустят, запрут, расстреляют без суда, чтобы не возиться с безымянным потеряшкой, а с обыском все равно пойдут, крепко они за Николая взялись. «Не я, так другие».

***

Петербурга Яков толком не знал, да и некуда теперь было идти. Медленно, нога за ногу, он доплелся до набережной и встал, стараясь ни о чем не думать, глядя на реку. Кружилась голова, руки тряслись, он со вчерашнего дня ничего не ел, но подозревал, что плохо чувствует себя не от голода. – Яков Михайлович, вы что здесь делаете? – раздался сбоку голос, который Яков сейчас меньше всего хотел слышать. Медленно обернулся, перед ним стоял радостный Николай с большим конвертом в руках. – Я же просил вас не выходить, но ладно, теперь не страшно, - он протянул конверт. – Держите крепче, там ваши справки, с ними благополучно доедете до Москвы. Сегодня переночуете, а завтра в Доме Литераторов в десять утра вас встретят Ирина и Георгий Иванов с Оцупом, договоритесь. Пойдемте? На обед мы опоздали, но чаю у меня дома попьем. – Я хотел ещё немного прогуляться напоследок, - проскрипел Яков. – Николай Степанович, вы осторожнее, пожалуйста, к вам с утра приходили, кажется, дело серьезное… – Бросьте, - отмахнулся Николай. – Я слишком известен, чтобы меня тронули. Ко всем сейчас приходят, дело обычное. Так вы останетесь погулять? Тогда до вечера. Николай пошел прочь, Яков смотрел в его спину и чувствовал, что сейчас умрет. Изнутри его пожирал адский огонь, с каждой секундой становившийся все жарче и больше. Потертый портфель Гумилева уже почти скрылся за углом, и тут Яков не выдержал: – Николай Степанович, стойте!!! Стойте, подождите! – Он чувствовал, что кричит на пределе сил и не может кричать, как в кошмарном сне, изо рта вылетало жалкое сипение. Тогда он как мог быстро рванулся вдогонку, неловко шагнул на дорогу, успел почувствовать пронзительную боль в колене, остановиться и увидеть в двух шагах от себя удивленную конскую морду, а потом был удар, чей-то крик и, наконец, тишина.

***

Через веки бил мерзкий белый свет, а в нос лез не менее мерзкий запах курятника. Яков замотал головой, приоткрыл глаза и увидел белый потолок плиточками, женщину в белом халате с меленькой салфеткой в руках, край металлического шкафа. Приподнялся – под ним была медицинская кушетка, а сам он был в кабинете, в который и пришел целую вечность назад на медосмотр. –Ну слава богу, Яков Михайлович, как вы себя чувствуете? Вот так, садитесь удобнее, простите, пожалуйста, нас за этот инцидент… Яков сфокусировался на лицах. Да, это его врач, это непонятно кто, в коридоре маячит охранник с рацией. На столе телефон, монитор… Да, теперь время правильное. «Ничего себе, путешествие», - подумал Яков с огромным облегчением. Наконец-то дома. Вспомнил странную санитарку. – Что она мне вколола? – поинтересовался он. – Ничего, когда она только собиралась, я как раз входила в кабинет, отобрала у нее шприц, а вы уже лежали на полу, наверное, обморок, испугались, это вполне понятно… А в шприце был инсулин, она так кричала, что вы без инсулина умрете, когда ее охрана крутила. Никто не ожидал, простите, санитарка она хорошая, внезапно так с катушек слетела. Теперь, конечно, уволим, накажем… Вы уж не подавайте в суд, давайте как-нибудь решим? Яков махнул рукой. Опять вернулась тяжесть на сердце, и ему не хотелось никаких разговоров. Осмотр перенесли на следующую неделю, пообещали бесплатное обслуживание навсегда, предлагали спа-процедуры в салоне при клинике, фитобочки какие-то. Яков ничего не хотел. Дома на ужин был пирог и кусок телятины прямо из духовки. Яков выпил кружку чая, поковырял вилкой мясо и встал из-за стола. Встревоженная Оля квохтала вокруг него и когда он вышел из душа, где провел целый час, и когда улегся в постель, хотя пробило только восемь. – Я просто устал, Олечка, - как можно нежнее сказал он. – Давай полежим вместе, поговорим. Кажется, этим тоном он только сильнее её растревожил. Ложилась она как будто рядом с гранатой без чеки. Яков полистал википедию в телефоне, отложил его в сторону. – Оль, как ты думаешь, Гумилев был заговорщиком или нет? – Гумилев? Муж Ахматовой? – Да, он. – Яша, я не знаю. А с чего ты вдруг задумался? – Я вот почитал, и, оказывается, до сих пор неизвестно, правда ли он участвовал в заговоре, или его использовали, или дело вообще сфабриковано, но зачем, непонятно. И еще непонятно, если он участвовал, и на него донесли, и если не участвовал, и на него донесли – это одного уровня донос? Его же только по доносу и расстреляли, получается? Важно знать, в первом случае доносчик так же виноват или нет? – Яша, - недоверчиво улыбнулась Оля, - тебя в какую-то философию потянуло. Какая разница теперь, виноват кто-то больше или меньше? Донесли, расстреляли, а по делу или нет, тут сложно судить. Даже по делу – имели ли право доносить, знали ли как лучше? И ещё с другой стороны – может, никто не собирался доносить, а просто человека заставили, как будто не знаешь, как такие дела делаются – это тоже отдельный вопрос. Ну то есть, если кому-то угрожали, не знаю, сгноить всю семью в застенках. Или мучили, или близких мучили. – Да, вопрос сложный, – сказал Яков, невидяще глядя в потолок. – Или не очень. – В каком смысле? – В таком, что если человека хотели арестовать, то арестовали бы. Да, кто-то донес. Но если бы не он – так другие бы донесли. Давай не будем из-за этого переживать, как будто нам мало в нашей жизни поводов для переживаний. Спокойной ночи. Яков промолчал. Он простоял сегодня в душе час, но не смог смыть ощущение, что весь покрыт липкой грязью. Вяло попытался торговаться сам с собой, но быстро почувствовал, что все его аргументы раздражают его самого. Он не знал, как было на самом деле, он, в конце концов, не был там, и ни на кого не доносил, это был обморочный сон. Надо просто выспаться и забыть и не задаваться вопросом, как бы он сделал на самом деле в такой ситуации. И Оля тоже права – как сломанные часы два раза в сутки - если бы не он, так другие. «Если не я, то другие». «Только лучше бы это был не я».