Двадцать первый

Ещё до пробуждения Яков ощутил давно забытое чувство – голод. Ему снился дом, нарядная Оля и ломтики говяжьего языка на тарелке. Этот язык Яков хорошо помнил, как-то на очередном юбилее очередного народного и заслуженного ему настойчиво предлагали «угоститься деликатесом». Угощаться он не стал, а сверток с заботливо упакованным после банкета языком – Оля, дурочка, взяла, не захотела обидеть жену юбиляра – велел выкинуть сразу, как только увидел. Потом две недели опасливо ждал заголовков в прессе: «Поэт Лучанский собирает объедки», но в прессе не было о нём ни словечка. Ни одного. Проснувшись, долго не открывал глаз, думал о том, какой ему приснился странный сон. Реальность в виде жесткого дивана, запаха печки и того, что он лежит полностью одетый, удавалось игнорировать, пока за окном громко не процокала лошадь. Яков медленно приподнялся и сел, чувствуя, как внутри разливается горечь безнадежности. В квартире никого не было, кроме мышей, но их, впрочем, тоже не было видно, только слышно. В двери заворочался ключ, Яков не нашел в себе даже силы вздрогнуть. Вошел сияющий Николай. – Здравствуйте, Яков Михайлович, - сказал он, - вы готовы? Пойдемте обедать. С документами вашими кое-что наметилось, Луначарский, конечно, немного заупрямился, но отказать не отказал. – А как же я пойду? Вы говорили – до первого милиционера… – Так это одному вам ходу до первого милиционера, а со мной вас не тронут. Меня не тронут – и вас не тронут. Пойдемте, пойдемте уже. На чудовищных ощущениях нечищеных зубов и вчерашней одежды Яков сразу решил не концентрироваться. И без этого тошно. Сидя над похлебкой – опять из моржа? – он мрачно слушал, как разливается соловьём Николай. – Я, конечно, пытался объяснить Ане, что ей с детьми лучше жить в Бежецке, но она уже никаких уговоров слышать не хочет. Поэтому мы завтра перебираемя в Дом искусств, ей там будет удобнее. А вы пока оставайтесь на Преображенской. Даже не представляю, как обрадуются дети, увидев меня. Моя дочка Леночка очень похожа на меня, и тоже разноглазая… «Нашел, чем гордиться», - подумал Яков. После похлебки голод слегка притупился, но сосущее ощущение в животе, а с ним и дурное настроение никуда не делись. Обратно пошли вместе с Ириной. Снова пришлось слушать разговоры о стихах, а если не о стихах, то в стихах, потому что на любой самый мелкий бытовой случай у них находилась подходящая цитата. «Если окажется, что я здесь насовсем – повешусь», - решил он. – «Какие стихи, когда всё вот так… Зачем стихи, надо думать, платят им за них не так много, если вообще платят». Дома Николай стал перебирать книги в шкафу, раскрывая их, перелистывая и составляя в стопки на полу. – Вы что-то ищете, Николай Степанович? - спросила Ирина. – Да, мне очень нужно найти одну бумагу… Если не трудно, помогите – начните с той полки. Только смотрите внимательно. Яков был рад занять унылое время хоть чем-нибудь. В книгах находились засушенные листья, исчерканные черновики и даже любовные записки, но на каждую находку Николай мотал головой. – Это всё не то. Нужна совсем другая бумага, черновик прокламации… – На этих словах Николая у Ирины сильно расширились глаза, – Смотрите очень внимательно, ни страницы не пропускайте. Через полчаса, когда книжная и обычная пыль осели в легких толстым слоем, Яков не выдержал: – А вы точно уверены, что спрятали бумагу в книгах? – Да в том и дело, что не уверен, - ответил Николай с досадой. – Может, в книги положил, может, выбросил… – А в других местах уже смотрели? – спросила Ирина. Она сидела за письменным столом и, то ли от волнения, то ли от нечего делать слегка выдвигала и задвигала обратно маленький ящичек. – Вроде везде смотрел… Ну да ладно, должно быть, я действительно ее выбросил. Ничего страшного. Яков вытер пыльные руки о штаны. Николай полез за чемоданом, лежавшим на самом верху шкафа, споткнулся о стопку книг. Чемодан с грохотом упал, Яков чуть не отпрыгнул в сторону, а Ирина слишком сильно дернула за ручку выдвижного ящичка. – Ничего себе, Николай Степанович, сколько у вас денег! – закричала она. Ящичек доверху был набит пачками банкнот. – Вы такой богатый! Николай стремительно шагнул к столу, захлопнул ящик, едва не прищемив Ирине пальцы, вытащил из толстой тетради маленький ключ и запер ящик. Ключ положил себе в карман, зло посмотрел на Ирину: – Кто вас научил лазить по чужим столам? Она растерянно смотрела на него. Николай нервно почистил щёткой края старых брюк и холодно сказал: – Уже поздно, я провожу вас домой. К удивлению Якова Ирина не пыталась даже извиниться, она молча надела шляпку, аккуратно приладив под нее черный бант, которым у нее были перевязаны волосы, попрощалась и с достоинством вышла. От увиденного остался неприятный осадок. Яков решил лечь и уснуть раньше, чем вернется хозяин дома, чтобы ни одному из них не пришлось вести неловких разговоров. Решить оказалось проще, чем сделать – он опять не подумал о том, чем бы почистить зубы, не спросил, как и где помыться, снял ботинки, которые всего за два дня шатания по Петербургу потеряли весь итальянский лоск, и лежал, рассматривая потрескавшийся узор на обивке дивана. Как вернулся Николай, не слышал.