Боль, безумие и улыбки

      Нещадная боль мучила Томиоку с самого детства, лет с шести или семи — он уже точно не помнил. В голове мальчика будто возник гонг, изо дня в день гулким рокотом отдававший в виски.       — Это твой соулмейт улыбается, — ласково пояснила Цутако, поглаживая братишку по черным вихрам волос. — Когда вы встретитесь и узнаете друг о друге, боль прекратится.       Цутако успокаивала, покупала у лекаря целебные отвары, ненадолго заглушавшие грохот в голове, но она не могла в полной мере понять брата: у нее не было соулмейта. Когда же ей стукнуло тринадцать, стало понятно, что его и не будет. Судьба сделала ее вольной птицей, способной самостоятельно выбирать «половинку». Птицей, которой неведома боль Гию.       Сам мальчик улыбался редко. Сказывались и недавняя смерть родителей во время эпидемии, и скрытое нежелание навредить своему соулмейту. Но время шло, время беспощадно швыряло Гию обо все острые грани жизни. Сначала не стало Цутако. Потеря последнего родного человека почти свела двенадцатилетнего Томиоку с ума, а непрерывный рокот гонга в голове напару с увиденной жестокостью демонов заставили прорасти первое семя ненависти. Кутаясь в хаори сестры и перебегая из деревни в деревню, мальчик медленно тонул в собственных ощущениях. Его лицо все чаще и чаще трогала натянутая, сотканная из страданий улыбка. Гию надеялся, что его соулмейт в эти моменты содрогался от боли.       Ситуация улучшилась, когда Томиока нашел приют в доме бывшего Столпа Воды. Саконджи Урокодаки, тренировавший охотников, взял его в ученики. Старик сам варил лекарства от головной боли, причем куда более действенные, нежели те, что давала Цутако. Гонг наконец затих, лишь изредка напоминая о себе легким стуком. На лице Гию начала появляться искренняя, забытая еще в раннем детстве, улыбка. Тренировки, спарринги с Сабито, — еще одним учеником Урокодаки — рыбалка и шалости поднимали разум из бездны, куда он стремительно скатывался до этого. Томиока радовался жизни, хоть и считал себя бездарным мечником. Счастье, длившееся чуть больше года, разбилось вдребезги вместе со смертью Сабито.       Бессильный крик вырвался из груди, стоило пальцам Гию сжать окровавленный лоскут узорчатой ткани. Это было всем, что осталось от Сабито. Раненная во время финального отбора голова вновь наполнилась грохотом гонга. Соулмейт улыбался. Улыбался, пока Томиока, изнывая от боли, не мог разогнуться на футоне.       — Ненавижу тебя… Ненавижу! — подняв лицо от колен, прошипел Гию. — Лучше бы ты никогда не появлялся!       Сломленный и полубезумный парень покинул дом Урокодаки на десятый день после финального отбора. Молча забрал изготовленный для него клинок ничирин, попрощался с учителем и в сопровождении ворона отправился в никуда. Птица верещала о миссии, о демоне в недалеком селении, но Гию лишь отмахивался от нее. Через два дня крики животного настолько въелись в черепную коробку, что Томиока просто обезглавил ворона.       С каждым днем некогда веселый мальчишка затухал, словно лучинка на сильном ветру. Все его мысли свелись к одной: найти соулмейта и в кои-то веки утихомирить рокот в голове. Сменялись деревни и города, сменялись времена года. Осунувшееся и посеревшее лицо Гию совсем не походило на юношеское, в остановившемся взгляде темно-синих глаз не читалось ни единой эмоции. Биологически Томиоке было всего четырнадцать, психологически — все шестьдесят.       Пару раз к нему прилетали новые вороны, снова ввинчиваясь в хрупкое сознание неприятными голосами. Никто из них не прожил долго. Гию более не считал себя истребителем демонов, его жизнь теперь сводилась к продаже плетеных корзин и керосиновых ламп. Тележка с товарами кочевала из одного поселения в другое вместе с хозяином. На нее пришлось потратить половину всех денег, заработанных у одного богатого старика из Токио. Оставшихся сбережений вполне хватало на еду, теплый кров и лампы для продажи.       Головная боль, становившаяся лишь сильнее, не притуплялась ни одним лекарством, отчего Гию к своему восемнадцатилетию практически перестал спать. Ночь напоминала ему о демонах, отнявших жизни Цутако и Сабито, а гонг неустанно гремел о существовании соулмейта. Родственная душа продолжала улыбаться непозволительно часто. Томиоке не нужно было даже стараться, чтобы растянуть губы в широкой усмешке безумца.       Настанет день, и Гию найдет свою половинку. Найдет и прикончит на месте, лишь бы на секунду затих впившийся в разум рокот гонга. А затем убьет и себя…