one for the money, two for the show

      Проржавевший кран над раковиной течёт, как и старая душевая лейка, отчего ванная пропитана горьковатым запахом сырости. От него зудит в носу, но Уён к этому за две недели аренды квартиры успел притерпеться. Его больше не тошнит, и он даже почти не морщится — только когда случайно задевает пальцами скользкую влагу на поверхности стен.       От долгого нахождения в одной позе ноют колени и болезненно тянет в мышцах, и Уёну приходится вытянуть затёкшие ноги, которые из-за его роста всё равно оказываются в полусогнутом положении. Несмотря на явный дискомфорт, лежать в куче денег намного приятнее, чем на старой жёсткой кровати с впивающимися в бока пружинами. Даже если ванная комната не совсем удачное место для хранения денег — купюры могут отсыреть из-за влажности, — в этом есть и свои плюсы. Всё равно совсем скоро они с Саном переедут, так что за сохранность их наличных накоплений можно сильно не переживать.       Губы Уёна растягиваются в кривой улыбке, когда он сгребает несколько банкнот в кулак; шелест купюр приятно ласкает слух. Мужчина подносит их к лицу и прикрывает глаза. Аромат свеженанесённых чернил с табачным оттенком недавно выкуренной сигареты пьянит как алкоголь, дурманит словно наркотик.       Ему хорошо. Ему чертовски хорошо. Он не прогадал, когда записал Сана на турнир — за несколько месяцев они заработали денег больше, чем за последний год.       Благодаря деньгам они и познакомились. Их первая встреча произошла около пяти лет назад в богом забытом подвале городской прачечной, где часто устраивались подпольные бои и куда Уёна пригласил его приятель. Тогда решался вопрос об отчислении Уёна из колледжа из-за просроченной оплаты за обучение, так как ему просто нечем было платить. Он съехал от родителей сразу после поступления, устав от вечных скандалов; подработка еле покрывала расходы на еду и аренду квартиры совместно с одногруппником. Богатых родственников Уён не имел, стипендии хватало лишь на двухмесячный проезд, а увлечение музыкой для него являлось скорее приятным времяпрепровождением, нежели прибыльным делом. Предложение быстро подзаработать на ставках показалось слишком заманчивым, чтобы от него отказаться.       Поначалу Уёну действительно было интересно. Яркие эмоции, мурашки по телу, адреналин в крови — всё это ощущалось чрезвычайно остро, по-новому. От криков толпы гудело в ушах, от вида крови заходилось в рваном темпе сердце. Уён чувствовал себя до невозможного живым, настоящим. Никогда ранее он не думал, что такого рода досуг может сделать из него счастливого человека. Никогда ранее он не был так искренне удовлетворён насилием — и не то чтобы его это напрягало.       Уён открыл в себе новую сторону, азартную и садистскую. Бои не нагружали его, наоборот, после них мысли становились лёгкие и ясные как после крепкого и полноценного сна. Ни один спортивный матч не вызывал в нём столько эмоций, ни одна драка в подворотне с пьяными отморозками не радовала его до такой степени. Неужели он так нуждался в том, чтобы смотреть на то, как люди хладнокровно бьют друг друга, не будучи сдерживаемыми никакими правилами и нормами приличия?       Парень, которого однажды Уён взглядом выловил в толпе, явно не подстраивался под царящую вокруг атмосферу насилия и жестокости. Перебинтованные запястья и спортивная форма очевидно указывали на причастность к боям. Первое, за что зацепилось уёново внимание, — непривычная для бойца худоба, второе — миловидное лицо с чуть заострёнными чертами; внешность парня создавала впечатление, что у них была небольшая разница в возрасте — либо вообще отсутствовала.       «Шёл в школьную библиотеку, но заблудился и попал сюда?» — мысленно спросил тогда у себя Чон, с усмешкой разглядывая неясный контур мышц, напряжённые узкие плечи, переходящие в нескрываемые вырезом майки очерченные ключицы. Совершенно обычно для среднестатистического корейского подростка, но совершенно необычно для типичного участника подпольных боёв.       Уёну необъяснимым образом хотелось смотреть-смотреть-смотреть, как губка с жадностью впитывать каждую новую деталь юношеского тела, каждую новую эмоцию сосредоточенного лица. Казалось, окружающий мир в миг стал серым и пресным. Что-то в чужих чертах так притягивало, что оторваться было невозможно. Парень, видимо, затылком чувствовал чужой испытующий взгляд, постоянно оборачивался, но так и не мог найти источник такого пристального внимания. Чона это совершенно не смущало, ему нравилось исследовать объект своего навязчивого интереса.       Уён пялился на бойца ровно до того момента, пока голос промоутера не вернул его в реальность. Предыдущий бой уже успел закончиться, и объявлялись имена участников следующего. Уён тогда подумал, что имя Сан определенно подходило парню — такой же светлый и далёкий.       Никто ничего от Сана не ожидал, казалось, казалось, тот и сам не слишком верил в собственные силы. Противник не сильно отличался от него по росту, но имел преимущество в весе и — определённо — опыте. Уён знал, что Сан не победит, однако он нарочито громко произнёс его имя, когда протягивал промоутеру пару смятых купюр.Их взгляды пересеклись. Уён не сумел сдержать ухмылки, заметив удивлённый разлёт бровей. Из-за его игривого подмигивания и кривой ухмылки парень стушевался и отвернулся, принявшись разогреваться, явно будучи сбитым с толку.       «Милый»       Уён сейчас и не вспомнит, что именно тогда заставило его поступить подобным образом. Может, его привлекла санова смелость, а может, дерзость, граничащая с безрассудством — обычно люди не принимают участие в подпольных боях, когда определенно физически к ним не готовы. Может, дело было в острых лопатках и едва заметной россыпи веснушек на жилистой шее. Сан выглядел субтильным и неприметным среди остальных бойцов, но именно это необъяснимым образом притягивало. Худощавые подростки с оленьими глазками и неумело обесцвеченными волосами точно не были типажом Чона, его больше привлекали старшекурсники с большими мускулами и толстым кошельком — по крайней мере, так он считал до их встречи с Саном.       Как и ожидалось, Сан проиграл, будучи отправленным в нокаут мощным хуком. Однако, к приятному удивлению Уёна, на деле парень оказался не таким уж и беззащитным, каким выглядел. Уён с нездоровым удовольствием наблюдал, как кулаки Сана проезжались по чужой челюсти, чередуясь с довольно сильными ударами ног. Толпа одобрительно гудела всякий раз, когда тот ловко уворачивался от выпадов соперника (когда не уворачивался — тоже). Юношеские лопатки так и норовили прорезаться сквозь кожу будто крылья, а веснушки меркли из-за расползающихся по щекам и шее пунцовым пятнам. Уёну казалось, что никогда ранее он не видел никого красивее и изящнее. В тот день он решил, что Сан станет его и неважно, в каком смысле.       Настроен Чон был решительно: ходил на каждый бой, порой прогуливая пары; продолжал делать ставки на Сана, несмотря на стремительно пустеющий кошелёк; пробивался в первые ряды и чуть ли не вис на канатах ринга, только чтобы видеть укоренившегося в его черепной коробке человека как можно ближе. Хотелось быть совсем рядом, чтобы протянул руку — и коснулся пальцами брызг веснушек.       Вместо учебной литературы Чон зачитывался статьями из интернета про боевые искусства и организацию поединков; вместо занятиями музыкой ходил на подработку, чтобы заработать деньги, которые в конечном итоге шли на ставки. Красивые старшекурсники уже и не казались такими привлекательными, как раньше. Один лишь Сан занимал все мысли.       Когда в один из вечеров Уёну удалось выловить изнурённого и чуть уморённого Сана в дверях прачечной и предложил ему стать партнёрами, тот, особо не раздумывая, принял предложение. То ли слишком устал, и потому не сразу сообразил, на что согласился, то ли слишком отчаялся из-за постоянных проигрышей. Ему нужен был менеджер, и даже незнакомый парень, зачем-то неустанно ставящий на него свои явно скромные сбережения, мог сгодиться на эту роль. А ещё Уён казался Сану необъяснимым образом притягательным с этой нагловатой улыбкой и чрезвычайно громким смехом — посчастливилось услышать как-то. Да и хуже ведь от их союза всё равно не станет. Верно же?       Победили они лишь спустя полгода в результате долгих тренировок и изучения теории. Их заработок составил не больше пятидесяти долларов, которые были потрачены на ужин в местной забегаловке в тот же день. Уёну пришлось занимать у друзей и знакомых, вновь налаживать связь с родителями и брать дополнительные смены на подработке, чтобы обеспечить Сану должную подготовку. Спустя ещё полгода количество проигрышей Сана значительно сократилось, а вскоре и вовсе стало меньше, чем побед.       За несколько лет Сан стал одним из востребованных бойцов. Его имя всё чаще слышалось среди толпы зрителей, ставки на него росли с каждым новым боем. В какой-то момент в их фургоне, который они выкупили у металлоломщиков и где преимущественно жили в первое время, перестало хватать места для наград. Из-за груды новой дорогой одежды, украшений, обуви и бесполезного барахла, купленного Уёном «просто потому что» им было негде спать, поэтому они решили снимать дешёвые квартиры. Ночевали в них в промежутках между боями, каждый раз переезжая на новое место — боялись, что их поймают за участие в подпольных боях.       С тех пор многое изменилось. Сейчас Сан уже не борется за свои прошлые идеалы — он борется за идеалы Уёна. Широкая уёнова улыбка, когда тот в десятый раз пересчитывает заработанные на ставках деньги; счастливое уёново лицо, когда промоутер объявляет их победу; сияющие уёновы глаза, смотрящие на купленные дорогие вещи, которые раньше они не могли себе позволить — это имеет больший смысл, нежели желание быть известным, несокрушимым и богатым. Сан будет стирать кулаки в кровь, разбивать губы, падать от изнеможения и вытирать по ночам предательские слёзы в прокуренных Уёном кухнях арендуемых квартир, только чтобы у последнего было всё, что тот захочет.       А Уён сам не знает, чего хочет. Чем больше они зарабатывают денег, тем меньше они приносят удовольствия. Если он может купить себе всё, что пожелает, какой в этом смысл? Какой смысл в извечной сановой жертвенности, в сановых перебинтованных руках, недосыпе, усталости, ноющих мышцах? Вслушиваться в приглушённые всхлипы по ночам, целовать искусанные и потому кровоточащие от волнения губы, покупать пятую за месяц упаковку бинтов — об этом ли он мечтал?       С каждым днём обрабатывать чужие раны становится всё невыносимее. Видеть россыпь синяков, массивные гематомы, слышать тихие болезненные стоны из-за резкого движения или случайного сильного нажима — всё это Уён чувствует на самом себе. Ему кажется, что он сам нанёс все эти увечья своему бойцу, что он сам позволил Сану губить себя. Это всё он.       Неужели деньги так вскружили Уёну голову? Он не заметил, как ширина плеч Сана достигла отметки в пятьдесят три сантиметра — как-то полез к нему с объятиями утром и понял, что не может сцепить руки вокруг груди Сана, как было раньше. Не заметил, как огрубел смех Сана — не узнал его, когда тот смеялся с шутки своего приятеля. Не заметил, как изменился взгляд Сана — стал теплее, откровеннее и чуть пытливее, и понял лишь это слишком поздно, когда в самом себе разглядел подобные изменения.       Знал ли Уён в день их первой встречи, что заинтересованность в худощавом пареньке с покорным взглядом перерастёт в нечто большее? Что связывать их будут не только рабочие отношения? Что они не остановятся лишь на робких касаниях, смущённых улыбках и тёплых объятиях? Что случайные поцелуи в один момент перестанут быть случайными? Что они оба влюбятся?       Уёну кажется, что он до сих пор остался всё тем же не представляющим из себя ничего подростком с приземлёнными и заурядными мечтами. Нужен ли он ещё подающему надежды Сану, у которого есть возможность и право выбрать себе любого менеджера вместо Уёна, что сбегает с боя, будучи не в силах досмотреть его до конца? Боится сановой слабости или своей собственной?       Скрип входной двери возвращает Уёна из тягостных мыслей. Тяжело вздохнув, мужчина пытается расслабиться и выкинуть из головы всё ненужное и гнетущее. Однако Сан укоренился в ней глубоко — как въевшаяся в ткань смола, которую уже невозможно отмыть. За пять лет он пропитался Саном, сросся с ним, переплёлся, слился.       Отбивая по краю ванной ритм знакомой мелодии, Уён чувствует, как потрескавшаяся эмаль забирается под обгрызенные до мяса ногтевые пластины, и морщится. Ещё час назад он до боли в горле выкрикивал имя своего бойца, пропускавшего удар за ударом, железной хваткой впивался в канаты ринга и бессознательно кусал от волнения пальцы. Неудивительно, что его ногти в ужасном состоянии.       Тишина убаюкивает, тяжесть купюр усыпляет, веки наливаются усталостью. Уён утыкается лицом в ладони, трёт глаза и зарывается пятернёй в волосы в попытке расчесать сальные пряди. За последние две недели у них не было возможности даже просто выспаться, не то что часто принимать душ — лишь у Сана в раздевалке тренажёрного зала. Время за бесконечными тренировками, долгими разговорами до полуночи и изнуряющими поединками для них обоих с Саном пролетело незаметно, словно лишённый цветных сновидений сон после изматывающего утомительного дня.       На звук шагов, эхом отскакивающих от потрескавшегося кафеля, Уён не реагирует. Продолжает лежать с закрытыми глазами, всё так же отстукивая пальцами по бортикам, в такт качая головой. Его лицо расслаблено, одно только сердце ускоряет привычный темп — Уён надеется, что внешне это никак не проявляется. Сан не должен знать его слабости. Не должен знать, что сам является главной слабостью.       Уён ведь никогда не скажет, что их утренние поцелуи для него не просто приятное дополнение к ночным объятиям. И уж точно никогда не признается, что готов на себе волосы рвать в моменты, когда Сан не успевает увернуться от ударов противника, когда стирает кулаки в кровь во время тренировок, когда повторяет «всё в порядке», а сам чуть с ног не валится из-за недомогания. Уёну противно от самого себя, но он лишь продолжает изо дня в день перебинтовывать чужие раны, готовить на двоих на обшарпанных кухнях съёмных квартир и прижиматься к тёплой груди Сана во сне.       Чем ближе слышатся шаги, тем сильнее вокруг сгущается темнота — Уён сквозь прикрытые веки замечает, как над ним вырастает тень. Мгновение ничего не происходит, и звук приземлившейся на пол сумки, наполненной деньгами — как догадывается Чон, — заставляет вздрогнуть.       Щёки обдаёт тяжёлым тёплым дыханием, и Уён неосознанно втягивает носом терпкую смесь белизны, пота и крови. Сан пришёл к нему сразу после боя, не успев смыть с себя всю грязь — он такое не любит, но сегодня ему было не до этого. Уёна не оказалось рядом, когда Чхве отправлял противника в нокаут, когда толпа громко выкрикивала его имя, когда промоутер вручал ему награду за победу в турнире. Уёна не было рядом, когда Сан нуждался в нём — в который раз? Это невероятно расстраивает и злит. Обоих.       Уён ведёт плечами, когда от чужого дыхания загривок облепляют мурашки, и крепче впивается пальцами в бортики ванны. Сглатывает вязкую слюну и всё ещё держит глаза закрытыми. Слышится тихое хмыканье, за которым следует мягкое прикосновение царапающих мозолями ладоней к шее; от покрывающих руки бинтов пахнет разогревающей мазью. Уён чувствует чужое тепло рядом со своим лицом и, не выдержав, открывает глаза.       Сан выглядит болезненно-уставшим с разбитой губой, пятном крови на подбородке и синяком на скуле. У Уёна сердце сжимается от подобной картины. Во рту становится сухо словно после долгого забега, и мужчина вновь тяжело сглатывает, не в силах отвести взгляд. Красивый. Неземной. Идеальный.       Уён тянется к лицу Сана, небрежно стирает след крови с его подбородка и, повиновавшись внезапному порыву, зарывается пальцами в тёмные, спутанные после боя пряди. Сан смотрит удивлённо, явно не ожидав подобного проявления нежности, но от хмурого выражения не избавляется. Обычно Уён только подшучивает над ним, ведёт себя по-дурацки, громко смеётся, что аж уши закладывает. А иногда Уён делает вещи, мотив которых Сан не в силах понять: когда целует непривычно долго, прижимаясь близко-близко к его груди; когда выдерживает мучительный зрительный контакт с минуту, словно собирается сказать что-то важное, но в итоге лишь игриво подмигивает и отворачивается; когда молча гладит пальцами его стёртые костяшки, вычерчивая лишь ему одному понятные узоры с таким выражением, будто перемножает в уме трёхзначные числа.       Быть может, тому виной опресневшая блаженная жизнь, в которой все желания ограничивает лишь конституция Кореи; быть может, профессиональное выгорание из-за постоянных эмоциональных качелей; а быть может, их с Саном последний секс, словно перечеркнувший развитие их отношений.       Впервые они переспали три года назад. Оба в тот день перепили, празднуя очередной выигранный бой. В кровати было так жарко и тесно, в крови всё ещё бурлил адреналин, и странное влечение, нараставшее изо дня в день с их первой встречи, резко стало физически ощутимым. Они сами не заметили, как их одежда оказалась на полу, а конечности крепко переплелись. Горячие поцелуи, болезненные укусы, бессвязный шёпот и настойчивые прикосновения были так хороши, что парни отлипли друг от друга спустя только пару часов, обессиленные и довольные.       На утро обоюдно, но без высказанного вслух согласия было решено забыть о произошедшем прошлой ночью. Оба старательно делали вид, что ничего не произошло, что засосов на шее не существует, что следы укусов выдуманы, а отпечатки пальцев, превратившиеся в синяки, — лишь иллюзия. Уён всё так же шутливо лез к Сану, вёл себя непринуждённо по-идиотски, а Сан в ответ неизменно закатывал глаза и снисхождённо улыбался, время от времени в такой же шутливой форме отвечая на приставания. Оба будто и не замечали нарастающего напряжения.       Когда они переспали во второй, в третий, в десятый раз, делать вид, что ничего между ними не происходит, стало практически невозможно. Изначально всё ограничивалось лишь кроватью, когда случайное прикосновение к чужому телу перетекало во что-то более интимное, затем всё переросло в осознанные и целенаправленные действия. Инициатором в основном выступал Уён, который не считал всё происходящее странным и неправильным. Подрочить Сану в раздевалке после боя, когда за стеной переодеваются остальные бойцы? Отсосать Сану в пустом тренажёрном зале, когда тот решил сделать передышку между подходами? Позволить Сану разложить себя в их фургоне посреди кучи ненужного барахла, привлекая стонами людей снаружи? Для Уёна это было обычным делом.       Сексом они снимали стресс, расслаблялись после боёв или, наоборот, настраивались на них. Для них обоих занятия любовью являлось приятным дополнением, вытекающим из их рабоче-дружеских отношений. Однако было одно существенное «но», заключающееся в том, что ощущал каждый после секса: Уён — сладкое послевкусие, Сан — терпкую саднящую пустоту. Сану не нужно было тело Уёна, а последнего всё устраивало.       В итоге это всё вылилось в то, что в одну из ночей с сановых губ сорвалось судорожное непрошенное «я люблю тебя». Уён притворился, что не расслышал, прижал к себе Сана, чтобы спрятать красное лицо в чужом плече, так ничего и не ответив на внезапное признание. Это был последний раз их близости. После Уён не только сам перестал проявлять инициативу, отговариваясь, что ему не до этого, но и начал увиливать от инициативы Сана, выдумывая различные предлоги. Сухие поцелуи и неловкие объятия — его максимум.       Поначалу Сан пытался понять причину подобного поведения Уёна. Может, тот просто испугался — чувств, неправильности происходящего, возможных нежеланных последствий. Может, его оттолкнул санов напор. Может, он ужаснулся, что так легко показал свои слабые стороны. А может, Сан ему просто надоел. Был недостаточно хорош, разочаровал, не оправдал надежд, оказался глупым мальчишкой, что только умеет, что махать кулаками.       Для него Сан останется лишь источником дохода, не более чем теплом крепких ночных объятий, парной татуировкой на бедре, набитой плюшевыми игрушками сумкой и разбросанными по фургону яркими фиолетовыми напульсниками с глупым принтом.       Верно же?       — Я победил, — шепчет Сан в висок Уёна, возвращая в реальность, пока мозолистые пальцы скользят по чужим худым плечам. — Ты не видел… почему ты ушел?       Уён не отвечает. Он молча смотрит в глаза Сана, пытаясь придумать себе оправдание, но ничего не выходит. Он такой жалкий. Он всё время сбегает: от родителей, от чувств, от ответственности, от Сана.       — Не хотел видеть, как я проигрываю? — в голосе Чхве нескрываемая обида, во взгляде наперекор всё та же привычная щенячья преданность. Наговори ему грубых слов Уён сейчас, тот, скорее всего, лишь молча потупит глаза и надует губы.       Уён чувствует больной укол совести. Ему не нравится, что Сан как открытая книга, но он не может перестать вчитываться в каждое слово, в каждую букву, в каждый символ. Уён будто знает, что концовка до тошноты драматичная, но продолжает переворачивать страницу за страницей, приближаясь к развязке. Он никогда не любил сопливые романтические истории, но в эту погрузился с головой, намертво прикипел к главному герою.       — Я просто… да, не хотел видеть, как ты проигрываешь, — шепчет Уён, проглатывая противный ком в горле.       Что он должен ответить? Что он просто идиот, испугавшийся чувств?       Сан ожидаемо поджимает губы, брови хмурит и шумно выдыхает через нос. Его задели слова Уёна, эта его деланная холодность, недомолвки, странное поведение. Неужели он даже не заслужил приятных слов в свой адрес?       Уён замечает изменения на чужом лице и чувствует, как в горле застревает очередной противный ком. Он вздыхает и, вновь потянувшись к Сану, пробегается пальцами от ёжика тёмных волос дальше по позвонкам, насколько хватает длины его рук. Сан заметно вздрагивает, сжимает губы настолько сильно, что от них остаётся лишь тонкая белая полоска, и ничего не говорит. Всё ждёт, что Уён рассмеётся и скажет, что шутит, что у него резко прихватило живот, закружилась голова или что кому-то из его родственников стало плохо, из-за чего пришлось уйти. Сан ждёт, что Уён скажет, что причина не в нём, что он гордится им, что он ценит его.       Сан не хочет быть тем, чья значимость определяется количеством заработанных денег. Он не хочет быть товаром. Сан ведь живой, из плоти и крови; он не только размахивает кулаками, но и дышит, ходит, чувствует, мыслит.       Сан любит. Сан хочет быть любимым.       Уён молчит несколько секунд, а затем говорит — Сан думает, что лучше бы тот и дальше молчал.       — Тебе нужно принять душ. От тебя пахнет потом, — и деланно морщится, прикрывая глаза.       Сан не отвечает. Мгновение продолжает молча смотреть на Уёна, затем хватает душевой шланг и, повернув вентиль, подставляет тело под ледяные струи. Его одежда тут же становится мокрой, кожа покрывается мурашками, мышцы сокращаются в попытке согреться.       Уён, испуганно подорвавшись, выпрыгивает из ванны, шипя сквозь зубы из-за ломоты в затёкших ногах, и хватает предплечья Сана в попытке отобрать у него шланг. Тот слишком силён, и в итоге Уёну удается лишь промокнуть самому.       — Что ты делаешь? Прекрати, ты ведь намочишь деньги! — Уён срывается на крик. — Чёрт, да плевать на эти деньги! Ты заболеешь таким образом! Сан, хватит!       Сан не реагирует, бессловно сверлит Уёна таким же холодным, как и вода, взглядом, печально и досадливо. Назло.       — Ну прекрати же!       Чон слишком поздно вспоминает о вентиле. Мокрая рубашка неприятно липнет к телу, пряди волос — к лицу. Судорогой сводит плечи, из-за спазма мышц гортани тяжело дышать, сердце врезается в рёбра растерянно, загнанно.       — Тебя так сильно по голове ударили, что ли? — в голосе Уёна упрёк и недовольство.       От Сана нет ответа. Глазами он исследует лужу на полу и сжимает кулаки, чувствуя себя таким ничтожным, таким до обидного глупым и чувствительным. Он снова подвёл Уёна, снова его расстроил.       А Уён с ума сходит. Смотрит на молчащего Сана и хочет ударить себя сильно-сильно, чтобы выбить всю дурь, заставляющую его вести себя так по-идиотски. Он должен извиниться, должен сказать, что не хотел задеть сановы чувства, но с языка от волнения предательски срывается совершенно противоположное:       — Зачем ты сделал это? Чего хотел добиться? Ведь ты—       Сан не выдерживает — слишком устал, слишком влюблён. Хватает Уёна за ворот рубашки, тянет на себя и впивается в чужие холодные губы, мнёт их с нажимом и усилием. Поцелуй получается смазанным, рваным и небрежным. От столкновения зубов неприятно сводит плечи, и Уён испуганно отстраняется, упираясь ладонями Сану в грудь. В низу живота у него затягивается мучительно-тягостный узел.       У Уёна подкашиваются ноги, жар приливает к его лицу. Ему приходится буквально впиться пальцами в чужие плечи, чтобы предотвратить падение на мокрый кафель.       Нечитаемый взгляд тёмных глаз, тонкая полоска разбитых губ, тяжёлое дыхание — Уён физически чувствует напряжение Сана. Он ловит себя на мысли, что совершил самую идиотскую ошибку в своей жизни, и не сейчас, а ещё в тот день, когда в качестве ответа на признание Сана решил молча выстроить невидимый барьер между ними двумя.       Всё могло быть по-другому. Быть может, они бы ушли из подпольных боёв, уехали к морю, сняли домик на берегу и жили бы там счастливо, ни о чём не заботясь и забыв о прошлом. Ничего из этого они не сделали, потому что Уён трус, потому что Уён испугался и сбежал, спрятавшись за кривой натянутой улыбкой. Сан не слепой — заметил. Если от ударов противников ещё можно увернуться, от деланной холодности Уёна — нет. Бьёт прямо в цель, куда не достают во время боя кулаки, — в саново сердце. Сан не слабак — вытерпел. Смирился, привык, но так и не понял, почему.       — Сан… — шёпот на грани слышимости.       Разбит Уён похлеще губ Чхве. Не собран, раздавлен, растоптан. Влюблён он не меньше Сана, ему так остро хочется спрятаться в его объятиях, согреться теплом широких ладоней, расплавиться под чужим напором. Позволено ли ему теперь подобное?       Чон тяжело сглатывает и тянется к лицу Сана, но в последний момент передумывает и перехватывает душевой шланг, вешая его на прикрученную к стене штангу. Молчит пару секунд и решается объясниться:       — Я—       Договорить Уён не успевает: Сан хватает его за волосы и притягивает к себе, вновь впиваясь в дрожащие губы. Уён ощущает металлический привкус во рту и ощутимое давление на затылке, но всё, что он может сделать, — это крепко зажмуриться, обвить жилистую шею руками и встать на носочки, чтобы быть ещё ближе, чтобы между их телами не осталось лишнего пространства.       Сан целует так, словно мстит, словно наказывает, словно пытается показать, как больно и тяжело ему было. Уён не сопротивляется — понимает, принимает, подчиняется. Он заслужил это, потому что проебался. Сан должен наговорить ему всякого, ударить его, просто послать. Сан не должен целовать. Даже так, вжимая в стену и кусая-кусая-кусая, а после зализывая.       Уён ощущает себя бесформенной вязкой массой, растаявшим на солнце мороженым, растёкшимся по раскалённой сковороде куском масла в руках Сана. Каждая секунда их близости размазывает его по сырому кафелю стен, туманит разум, бьёт под дых. Уён рассыпался, размяк, развалился — сейчас ли, в первую их встречу или же в момент признания Сана год назад, он и не скажет, потому что не знает.       — Уён, — слабым укусом в нижнюю губу. — Я ведь победил. Я чемпион. Ты богатый.       «Ты ведь теперь меня любишь?» — остаётся невысказанным, но Уён читает этот вопрос во взгляде мужчины.       Смотрит Сан задушено и горько, словно и не победил вовсе. Он, кажется, сдался, когда, привыкнув к поддерживающей руке Уёна на своей спине, упал, перестав ощущать эту самую поддержку. Каждый раз неустанно поднимаясь с пола ринга после мощных ударов соперников и продолжая бой, сможет ли он встать на ноги сейчас?       Спрятав лицо в уёновой шее, Сан вдыхает почти выветрившийся аромат дорогого парфюма вперемешку с нотками табака, тычется носом под ухо словно верный пёс. Ему нужен Уён. Промокший, потерянный, беспомощный Уён, прижимающийся к нему так крепко и так отчаянно — как однажды прижимался после проигранного поединка, когда на теле Сана нельзя было найти живого места. Боится ли Уён сейчас потерять Сана так же, как и тогда?       — Ты ведь слышал, — не вопрос.       Обоих накрывает унылое осознание: Уён действительно слышал то признание, Сан это наконец-то понял. Догадывался ли он раньше, избегал ли правды или действительно не понимал — он сам не знает.       Ему было достаточно просто находиться рядом с Уёном: укладывать голову ему на плечо, обнимая со спины, пока тот готовил завтрак; закутывать его по утрам в одеяло и со смехом наблюдать за безрезультатными попытками выбраться из импровизированного кокона; ходить вместе в караоке и есть жареную курочку после тренировок. Лёгкую отчуждённость, проскальзывающую в словах, движениях и мимике Уёна, сухость поцелуев, неловкость прикосновений Сан старался смахивать на усталость, старался не думать о лишнем, не загоняться, не накручивать себя.       После признания всё стало ещё хуже. Уён отдалился, изменился, растворился в пучине мыслей и чувств, но сейчас он так близко, и можно касаться, как давно хотелось, прижиматься, как всегда мечталось. Теперь в уёновых глазах плещется желание, а не тоска.       — Поцелуй меня, — то ли требует, то ли умоляет Уён. Ожидание для него смертельно.       Сан смотрит в лицо напротив мучительно-напряжённо и долго, будто дразнит, видя чужую уязвимость, чужую зависимость, будто сомневается, но не выдерживает, накрывает новым поцелуем изрядно опухшие после прошлого губы, чуть ласковее, чем раньше. Чон выглядит так беспомощно и беззащитно. Делать больно нужды нет — только если совсем чуть-чуть в качестве наказания.       Уён позволяет кусать свою шею, свой подбородок, свои оголённые плечи. Сан приклеивается к нему, прижимаясь ближе, оставляя яркие засосы, стягивая рубашку всё ниже. Он хочет Уёна. Он безумно хочет Уёна. Эти щекотливые смоляные кудри, властвующий во рту горячий язык, царапающие спину пальцы — Сан нуждается в этом. Слышать тихий шёпот, прерывающийся приглушёнными стонами; чувствовать, как напрягаются под ладонями мышцы от прикосновений; ласкать пересохшие от частого дыхания, раскрасневшиеся губы — Сан жить без этого не может.       Ноги Уёна дрожат от нарастающего напряжения, и в один момент они перестают держать его в вертикальном положении. Мужчина не успевает сползти по стене вниз, будучи подхваченным крепкими руками, вновь вжимающими его в кафель.       — Держись за меня.       Сан раздвигает уёновы бёдра своим коленом, лишая мужчины опоры, и тому приходится обвить его талию ногами, чтобы не упасть. Сан чувствует, как возбуждённый член Уёна через одежду трётся о его собственный, и в груди разрастается жгучее желание впиться в чужой рот с большей силой, оставить без воздуха, вызвать головокружение, но он, наоборот, уменьшает свой напор, перекрывает мягкими поцелуями оставленные засосы и следы от зубов, без нажима гладит холодные бока под мокрой рубашкой, словно извиняясь за несдержанные эмоции.       Сан любит Уёна, и последнее, что он хочет сделать по отношению к нему, — это причинить боль. Уён этого не заслуживает.       — Не нежничай, — шепчет Уён в губы Чхве и по-кошачьи трётся носом о его щеку, почти мурлычет.       — Не могу, ты ведь такой хрупкий, такой мягкий. Рассыпешься от неаккуратного движения.       Фыркнув в шею Сана, Уён игриво кусает его за мочку уха.       — Я разрешаю. Я весь твой.       — Ты мой, — бормочет разомлевший от слов мужчины Сан, вжимаясь в чужие бёдра чуть напористее.       Уён дрожит — от холода или от возбуждения, — жмётся к большому теплому телу близко-близко в попытке согреться, целует так сладко и так несдержанно, словно не может насытиться, гуляет ладонями под промокшей сановой майкой в ответ, поглаживая мышцы. Сан тяжело дышит ему в висок, усиливая хватку на тонкой талии, как будто Уён растает в любую секунду от окутывающего их жара, если так крепко не держать его.       — Хочу тебя, — отвечает Сан запоздало, когда ему удаётся выбраться из плена сладких уёновых губ.       Уён знает это, он видит это, он чувствует это через прикосновения. От возбуждения мужчину ведёт, движения его становятся всё более неаккуратные, смазанные, размашистые. Ногтями он случайно проезжается по рёбрам Сана и тут же в качестве извинения слизывает с чужой щеки стёкшую с чёлки каплю воды.       — Я заметил.       Кусает в подбородок за колкость Сан несильно, но ощутимо — словно наглый кот. Уён охает и всё ластится, желая утолить жажду прикосновений, любви и тепла. Тщетно пытается свободной рукой расстегнуть пуговицы рубашки, но пальцы не слушаются. Сан же долго не церемонится: резко тянет ненужную часть одежды вниз. Хруст рвущейся ткани тонет в несдержанном мычании Уёна, когда кафель острыми краями впивается в его лопатки.       Уён скучал по этому. Он скучал по сексу с Саном — изматывающему после тяжелого дня, нежному сразу после пробуждения, быстрому в раздевалке перед началом боя, головокружительному из-за количества выпитого алкоголя. Боль в пояснице, подгибающиеся пальцы, закатывающиеся от удовольствия глаза и сорванный от протяжных стонов голос — это было так давно и так хорошо; Уёну просто жизненно необходимо освежить память, напомнить себе, каково это — быть любимым Саном.       — Ты невероятно красивый, — шёпотом в родинку под глазом.       Уён от этих слов краснеет сильнее, чем от лежащей на паху сановой ладони. Сан смотрит на его обнажённую грудь как на трофей, как на недостижимую цель, как на бесценное произведение искусства. Он обожает Уёна, он млеет лишь от одного его взгляда, он изнывает от вожделения к нему.       Уён его погибель. Уён его панацея. Уён его спасение.       Долгие требовательные поцелуи сводят челюсть и с ума, но остановиться уже невозможно. Нельзя. Жарко и удушливо, и Уён хватает ртом воздух, когда им приходится отстраниться друг от друга, чтобы не задохнуться и передохнуть.       — Сними, — шепчет с придыханием Уён, кивая на майку Сана. Тот послушно её стягивает и бросает в лужу воды. — Хороший.       Сана размазывает. Похвала Уёна всегда ощущается по-особенному.       — Ещё, — слабым укусом в плечо.       — Ты отлично постарался, — улыбкой в висок.       — Ещё, — капканом объятий.       — Я горжусь тобой, — сдавленным шёпотом на ухо.       — Ещё.       Уён целует вместо ответа, цепко опутывая шею Сана предплечьями, чтобы избежать лишних разговоров. Ему сейчас не до этого. Он трётся о пах Сана, с аппетитом проглатывая тихие стоны мужчины, мычит в разбитые губы, когда чужие пальцы пробегаются по рёбрам вниз и ныряют за край штанов, крепко сжимая ягодицы.       Уёну так хорошо, как не было последние полгода; так хорошо, что кровь кипит в сосудах; так хорошо, что окружающий холод уже совсем не ощущается. Возбуждение забирается под кожу всё глубже, пропитывает каждую ткань, насыщает каждую клетку тела. Сан вызывает привыкание и зависимость не меньше сигарет и денег, а может, даже больше.       Отстраниться от желанного рта приходится через силу. Крепкие руки совершенно не желают выпускать Уёна из своих объятий, пытаются удержать на месте, губы тычутся в губы, грудь прижимается к груди, но Уёну всё же удаётся опуститься на пол.       — Что ты делаешь? — заторможенно спрашивает Сан, разглядывая сидящего между его ног Уёна.       — Твоя награда за первое место.       Шнурки штанов поддаются легко. Ткань с шелестом съезжает вниз по бёдрам к щиколоткам. Сан сглатывает, когда видит, как Уён немигающе смотрит на его выпирающий сквозь боксеры член, а после — на него. Сердце Сана падает прямо в желудок — настолько громко, что закладывает уши. Чхве не слышит ничего, кроме собственного тяжёлого дыхания, и не видит никого, кроме пожирающего его взглядом Уёна.       — Длина твоего члена прямо пропорциональна количеству твоих побед?       Возмущённый вздох перетекает в непроизвольный стон, как только язык Уёна проходится по ткани боксеров Сана, уже намокшей от выступившего предэякулята. Уён сразу же начинает посасывать выступающий бугорок, мять губами, и Сан сжимает кулаки, чтобы позорно не кончить уже сейчас. Уён это видит и улыбается, укладывает ладони на сановы бёдра, чтобы быть ещё ближе, поддевает зубами край трусов и тянет вниз. Выскользнувший из-под ткани член шлёпает мужчину по щеке, оставляя на ней влажную дорожку. Уён и Сан одновременно сглатывают.       — Я уже и забыл, насколько он большой, — Чон пальцами стирает с щеки смазку и проводит по ним языком. — И такой же вкусный, как и раньше.       Теперь сердце Сана, кажется, и вовсе останавливается. Уён слишком сексуальный, слишком невозможный и нереальный. От одних только его слов становится так хорошо, что желудок стягивает тугим узлом. Сан хочет Уёна катастрофически сильно. Он готов простить ему все недомолвки за этот неприлично грязный взгляд, за эту наглую ухмылку, за эти непристойные фразы.       Уёнов рот горяч и тесен — желанный плен. Чхве приходится собраться с силами, чтобы продолжать неподвижно стоять, а Уён, словно издеваясь, перемещает язык нарочито неспешно и легко. Невесомо посасывает головку, почти неощутимо двигает головой вперёд-назад, глядя Сану в глаза снизу вверх. Тот держит в кулаке чёрные волны волос, не дёргает, не тянет, не направляет — Уён всё-таки взрослый и самостоятельный мальчик, сам справится.       Ему же остаётся только вторить шумному сопению и влажным причмокиваниям собственными несдержанными стонами. Сан уже и забыл, на что способен Уён своим языком и чертовски соблазнительными губами. Как давно он не ощущал ничего подобного? Когда в последний раз они хотя бы дрочили друг другу?       У Сана подкашиваются ноги от одного лишь взгляда на свой член, выпирающий сквозь щеку мужчины, на стекающие по чужому подбородку капли смазки и слюней, на игриво поблескивающие в полутьме томные глаза.       Уён тихо хихикает на недовольный вздох Сана, когда отстраняется. Вытирает с лица смешавшиеся телесные жидкости, разминает слегка затёкшую челюсть и приподнимается на коленях, чтобы достать до упирающейся в санов живот сочащейся головки. Слабо дует на неё, целует, отодвигает языком крайнюю плоть. Сан молчит, завороженно наблюдая за Уёном — что вообще говорить в такой ситуации?       — Не боишься, что съем тебя?       Губы Уёна растягиваются в лисьей ухмылке — он знает, что каждая частичка санова тела принадлежит ему. Сан борется за него, ради него и для него. Будет разбивать кулаки, тренироваться до утра, побеждать в боях, чтобы Уёну было хорошо. Значит, и Уён должен сделать всё, чтобы Сану было хорошо.       Сан-Сан-Сан. На подкорке сознания, под кожей и в крови. Всё, что ему нужно. Кто ему нужен. Кому он нужен.       Чхве давится удивлённым вздохом, когда Уён берёт в рот почти всю длину, не давая себе достаточно времени на подготовку, давится, но не останавливается; головка члена скользит вниз по глотке. Жарко, влажно, чертовски приятно. От извращённого удовольствия спирает дыхание и звенит в ушах.       Уён пальцами одной руки принимается помогать себе, двигаясь им навстречу своим губами, пальцами другой — начинает поглаживать мошонку Сана и вновь дразнит, то замедляя темп, то ускоряя.       Сан терпит долгое мучительное мгновение, пытаясь отвлечься на лужу воды под ногами, на мысли о прошедшем турнире, на собственные ощущения, но в итоге срывается, не выдерживает: дёргает кулаком уёновы волосы, натягивая мужчину ртом на свой член до основания — быть может, тот всё же заслужил подобное отношение за все издевательства.       Уён от резкого движения утыкается носом в лобковые волосы Сана и приглушённо мычит, передавая вибрации горла по головке; смаргивает с ресниц выступившие слёзы и дышит глубже через нос, а затем в ответ несильно зубами задевает нежную кожу. Обоим напрочь сносит предохранители. Сан поначалу замирает, не проявляет инициативы, боясь причинить больше боли Уёну, но тот сам начинает активно двигать головой, то почти выпуская член изо рта, то вбирая его полностью.       Постепенно мышцы горла привыкают к распирающему чувству, проходит рвотный рефлекс, и Уён сосёт член Сана увереннее, энергичнее. Водит языком по выступающим контурам вен, сжимает крепче челюсти, продолжая помогать себе руками, и Чхве с ума сходит от сенсорного напряжения, от невыносимого желания, от тумана в голове.       Его надолго не хватает. Чувствуя, как сводит его мышцы в сладком спазме, Сан пытается отстраниться, однако Уён с силой впивается в сановы бёдра, удерживая мужчину на месте и буквально вынуждая его кончить ему в глотку. Тело Сана дрожит, пока он спускает в чужой голодный рот.       — Ты в порядке? — тихо спрашивает Сан и натягивает штаны, когда приходит в себя после накрывшего шквала чувств.       Член Сана мажет семенем по губам и щекам слабо кивнувшего в ответ довольного Уёна, и он заботливо стирает белёсые пятна и дорожку слюны с покрасневшей кожи, целует в опухшие губы, гладит обнажённые плечи и ключицы.       — Тебе не нужно был—       — Не волнуйся, — хрипит Уён, прочищая горло. Ловит ладонь Сана и зацеловывает, слизывая сперму. — Я хотел этого.       Сан моргает дольше обычного, ощущая, как вновь тяжелеет внизу живота от одного только вида Уёна, облизывающего его пальцы. Он хочет запомнить эту картину, записать на подкорке сознания и воспроизводить каждую секунду. Возможно, ничего подобного ещё долго не будет или вообще больше никогда не произойдёт, и потому необходимо запечатлеть каждое мгновение их близости.       Затёкшие ноги подводят, и Сану приходится крепко обнять Уёна за талию, когда тот, поднявшись, заваливается в сторону. Мужчина неожиданно тычется ему в губы требовательным поцелуем, жмётся, крепко обнимает за шею, трётся пахом о его член.       Сан снова возбуждён, Уён — тем более.       Уён сдавленно охает, когда от резкого разворота на сто восемьдесят градусов острая плитка впивается ему в щеку. Сан прижимается сзади, вдавливает его в стену за поясницу и затылок, и обоих вновь ведёт.       — Считаешь, что заслужил ещё немного?       Уён дразняще выгибается и трётся ягодицами об упирающийся в его ягодицы бугорок. Он хочет, чтобы Сан был внутри него, чтобы сильные руки оставляли на его коже отметины, чтобы вся шея была усыпана засосами и укусами, чтобы завтра он не мог говорить из-за сорванного голоса и, возможно, ходить.       — Нет. Я много заслужил — всего тебя. Я не оставлю без внимания ни один миллиметр твоего прекрасного тела.       Прижавшись лбом к затылку Уёна, Сан глубоко вздыхает пропитанный сыростью воздух. Он не верит в происходящее. Как давно ему удавалось хотя бы целовать Уёна? Он так изголодался по их прикосновениям. Действительность кажется желанным сладким сном.       — Сан…       Мужчина поначалу не отвечает, будучи занятым расцеловыванием стройной спины, совмещая их с нежными поглаживаниями узкой талии.       — Ты нереальный. Невозможный. Ты мечта, Уён.       Чон судорожно вздыхает. Почему одни лишь слова так сильно возбуждают его? Почему ему так сильно хочется растечься от них лужей? Почему он так сильно любит его?       — Я хочу тебя больше всего на свете.       — Даже больше, чем стать непобедимым чемпионом? — в голосе Чона смешок.       — Я не стану им, — шёпотом на ухо. — Над тобой мне никогда не одержать победы.       — Не знал, что языком ты работаешь так же хорошо, как и кулаками.       — Учился у лучших.       Уён неожиданно для самого себя заходится в смехе, эхом отскакивающим от стен. Сану не удаётся сдержать ответной улыбки, и вскоре они оба смеются, словно не находятся в излишне интимной обстановке, словно это не санов стояк упирается в уёнову задницу.       Руки Сана всё так же гладят плечи и бока Уёна, легко щипают под рёбрами, очерчивают рельеф груди, и потому смех обоих совсем скоро сходит на нет, сменяясь привычным шумным дыханием. Уён ойкает, когда его соски сжимают и крутят между пальцами, оттягивают, обводят по кругу и придавливают. Во рту становится совсем сухо, отчего приходится спасительным поцелуем впиться в чужие губы и спешно приняться исследовать влажный рот.       Уён окунается в наслаждение с головой, забываясь, выпадая из реальности. Прикосновения ощущаются слишком ярко, укус в нижнюю губу — слишком остро, чтобы чётко осознавать происходящее. Под с усилием зажмуренными веками плавают и взрываются пёстрые звёзды, член болезненно упирается в ткань трусов. Уён не замечает, как проваливается в прострацию, и приходит в себя лишь в тот момент, когда пальцы, двигающиеся внутри него, задевают простату.       — Боже, Сан…       — Они так легко вошли. Ты сбежал с боя, только чтобы растянуть себя?       — Что? Нет…то есть… я—       Договорить Уёну Сан не даёт — в оправданиях он не нуждается, — затыкая его болтливый рот поцелуем и добавляя ещё один палец. Уён, кажется, не против: сам подмахивает задом, насаживаясь глубже, подбирая нужный угол, чтобы было ещё приятнее. Чхве же всё так же следует заданному ритму, не позволяя Уёну контролировать ситуацию. Не позволяет он ему и трогать себя, ладонью цепко удерживая его кисти. Только пальцы.       — Сан… я… пожалуйста, чуть быстрее.       Сан не слушает, темп не прибавляет, двигает рукой размеренно, неторопливо. Уён сжимает его внутри, всё пытается перехватить инициативу, но быстро сдаётся, когда понимает, что попытки его безуспешны. Ему остаётся лишь подчиниться, мычать в губы Сана, тереться бёдрами о плитку стены, чтобы приблизить себя к спасительной кульминации.       — Как я раньше… не разглядел в тебе эту садисткую сторону.       — Ты был слишком занят зарабатыванием денег.       Уён молчаливо принимает поражение, отворачивается, прикусывая свой язык — Сан не увидит ни единой эмоции наслаждения, не услышит ни единого стона. Однако вскоре мужчина не выдерживает и переходит на скулёж и тихую мольбу, тычется в чужую щёку носом требовательно, несдержанно, смотрит с выступившими от обиды слезами на глазах.       — Котик… ну пожалуйста…       Горячий шёпот бьёт куда-то в район солнечного сплетения, и Сану это кажется болезненнее любого нокаута. Он всё же сжаливается над Уёном: отпускает худые предплечья из хватки, стягивает полностью с мужчины штаны и накрывает свободной ладонью чужой напряжённый член, сразу же начиная водить по нему от основания до головки. Уён запрокидывает голову, укладывая её на плечо Сана, впивается острыми лопатками в его грудь и жмётся-жмётся-жмётся, ощущая поглощающий его экстаз.       — Я так… уже… не могу.       Как только Уён понимает, что уже близко к тому, чтобы кончить, Сан сжимает основание его члена, замедляя движение пальцев, и тугое чувство неудовлетворённости скапливается в области паха. Чон хмурится, слабо кусает Сана в шею и тут же зализывает след от зубов, видимо, поняв, что делает хуже лишь себе.       — Не останавливайся, — просит слезливо, словно избалованный ребёнок. — Не будь упрямым.       — Я так долго не касался тебя… позволь ещё немного.       Уён обиженно хмурит брови, пытается двигать бёдрами и тереться о Сана, но всё безрезультатно. Ему так сильно хочется кончить, что у него дрожат от бессилия колени. Кафель стен всё такой же острый, всё так же царапает пылающую кожу, но Уёну не до этого. Ему вообще на всё плевать, кроме сильной руки, сжимающей его член, и двигающихся в нём пальцах.       Когда Сан ослабляет свою хватку и вновь задевает простату Уёна, тот в это же мгновение разваливается на части, расплывается, брызгами расползается по плитке. Так удушливо и жарко, что лёгкие обжигает проглоченными порциями кислорода. Уён стонет громко и протяжно, выгибаясь настолько сильно, насколько позволяет прижимающийся сзади Сан.       — Блять…       Лбом Уён упирается в стену, почти сползает по ней, но Сан не позволяет ему упасть. Ловко поднимает его на руки, и обессиленный Уён снова льнет к нему, слабо обнимает за плечи и утыкается носом ему в ярёмную ямку. Чхве пахнет привычно. Уён вдыхает запах полной грудью, забивает ноздри, доводит себя ещё сильнее, хотя и так уже на грани. Он так соскучился по Сану.       Пружины ощутимо впиваются в поясницу, когда Сан укладывает Уёна на кровать. Последний даже не морщится из-за дискомфорта и неприятных ощущений, главное — горячее большое тело, нависающее сверху. Уён кажется самому себе таким крошечным по сравнению с Саном, и от этой разницы в размерах так приятно теплеет в животе.       Поцелуи становятся более нетерпеливыми и смазанными, зацелованные губы уже не чувствуются. Они оба возбуждены, оба на пределе. Объятиями сжимают друг друга, сплетаются языками, конечностями. Уён всё не может перестать гладить сановы руки, оглаживать контуры мускулов, видеть, как перекатываются под кожей мышцы. Ему чертовски мало Сана.       — Теперь моя очередь. Ты хорошо поработал.       Сан не сразу соображает, что это теперь Уён нависает над ним, оседлав его бёдра. Смотрит на него голодным осоловелым взглядом, облизывается, выжидает. Ловит взглядом каждое движение: как Чон стягивает с него штаны, как в поцелуе достаёт презерватив из-под подушки — где тот сиротливо пролежал последние полгода, — как трётся ягодицами о его пах.       Уён глазами бегает по нему, как по красивой вещице. Сан знает, что он бесценен для него.       — Котик, продержись немногим больше, чем до этого, хорошо? — Уён бесстыдно ухмыляется, пока надевает презерватив на Сана.       Мужчина притворно обиженно пялится на Уёна добрые секунд десять и лишь кивает. У него в голове нет ничего приличного, что можно сказать в ответ этому наглому самоуверенному лису.       Уён обхватывает член Сана ладонью и, направив его в себя, неторопливо опускается на него, плавно, сантиметр за сантиметром. Растянутые мышцы поддаются легко, пропускают почти без сопротивления. От чувства наполненности становится ещё жарче, голова гудит, мозг плавится. Уён лишь на секунду задумывается, не потеряет ли он в процессе сознание от переизбытка чувств, но как только член Сана полностью входит в него, все мысли растворяются в избытке выбросившихся в кровь эндорфинов.       — Уён… — голос Сана обрывается на последнем звуке, когда тот давится слюной.       Времени на подготовку Уёну не нужно — он и до Сана достаточно растянул себя. Мужчина начинает приподниматься и садиться обратно на крепкие бёдра, выгибаться и жмуриться словно от яркого света. Отбрасывает от себя чужие руки, желая сделать всё самостоятельно, без помощи. Сан слушается, сжимает пальцами простыни, чтобы вновь неосознанно не коснуться манящих ягодиц и талии — а коснуться хочется безумно, до зуда, до сжатой челюсти, до прикушенной изнутри щеки.       — Как же я скучал по этому, — из-за слегка приоткрытых глаз уёнов взгляд, направленный на Сана, становится ещё более лисьим. — Как же я скучал по тебе.       Мужчина не находит, что ответить — и не пытается. Ему нужно привыкнуть к тому, каково это — быть в Уёне, заполнять его полностью, двигаться в нём. Каково это — наконец-то быть рядом с любимым человеком.       Кожа Уёна блестит от пота, и шлепки бёдер о бёдра звучат влажно, непозволительно громко, как и их сливающиеся в один оглушающий звук стоны. Уён меняет положение, насаживается под другим углом, скользит вверх и вниз, пытается двигаться в одном темпе, но из-за дрожащих и ноющих мышц всё чаще приходится замедляться.       — Я уже и отвык… может, мне тоже… стоит начать ходить в спортзал?       — Я могу помочь, — Сан гладит острые коленки Уёна, поднимаясь выше и очерчивая подушечками набитые чёрные линии.       — Нет, я сам… сам…       Сан в ответ молчит, сжимая челюсти, смаргивает соль с ресниц, чтобы видеть расплывающееся в наслаждении лицо Уёна. Последний двигает тазом, крутит ягодицами, выгибаясь каждый раз, когда Сан слабо подмахивает ему. Чону приходится упереться в напряжённые мышцы санова пресса, чтобы удержать своё тело в вертикальном положении, однако сил нет даже на то, чтобы удержать при себе хотя бы ясное сознание.       Всё же Сан не выдерживает мучительного испытания на выносливость: хватает уёновы бока и принимается энергично толкаться в чужое жаркое нутро. Уён вскрикивает от пробравшего всё тело удовольствия, выгибается в спине, впивается пальцами в предплечья Сана, пытаясь найти точку опоры.       Сан насаживает Уёна на свой член сильно, но неторопливо — в лишней боли нет необходимости. Уён его сокровище, его счастье, его смысл. Как он вышёптывает его имя, как кусает сухие губы, как царапает ногтями его кожу — Сан так долго ждал этого.       — Чёрт… — шипит сквозь зубы Чон, склоняясь над чужим телом, чуть замедляясь. — Как же это…       — Если тебе больно, я остановлюсь.       — Нет, не больно. Я просто… мне нужно немного отдохнуть.       Разлепив веки, Уён окатывает Сана осоловелым мутным взглядом. Влажные пряди лезут в глаза, и Сан, перестав двигаться в Уёне, приподнявшись на локтях, заправляет их за ухо мужчины. Тот фыркает, целует пальцы Сана, а затем погружает их в свой рот, принимаясь посасывать. Чхве завороженно наблюдает за этой сценой. Уён поедает его всеми возможными способами. Съест целиком, не оставив ни кусочка. И станут они единым целым.       Они целуются, переплетаясь конечностями, прижимаясь друг к другу грудью. Уён позволяет Сану перевернуть его, прижать спиной к жёсткому матрасу. Пружины всё так же впиваются в кожу, но Уён терпит. Жмётся к Сану, обхватывает его ногами за поясницу, обнимает за шею, зарываясь в пряди волос.       — Продолжай. Можешь не бояться за меня. Я же не сахарный, — шепчет Чон, слизывая выступившую испарину в ямочке над сановой губой.       — Всё, что пожелаешь. Сладкий.       Входит в Уёна Сан глубоко, полностью, до основания, касаясь мошонкой уёновых ягодиц. К стонам примешивается скрип кровати, но Уён не слышит их за своими вскриками — говорить завтра он точно не сможет.       Сан зацеловывает его грудь, посасывает и лижет соски, зажимает их между зубами; трётся щекой о щеку, стонет в раскрытые губы из-за царапающих лопатки ногтей. Голова такая тяжёлая, отчего приходится вжаться лбом о чужое плечо, опереться руками о выпирающие тазовые косточки худого тела под собой. Уён так близко, прямо под кожей, растворён в крови, доставлен в высокой концентрации в мозг.       — Сан… котик…       Слова тонут, растворяются, меркнут. У Сана звенит в ушах, язык его будто прилип к нёбу, и сказать ничего нет возможности, потому вместо ответа он целует Уёна, обессиленно, истощённо. Ему так хочется свернуться клубочком в уёновых объятиях, умостить голову ему плечо и замурчать.       Вздувшаяся на шее Уёна вена выглядит так аппетитно и так притягательно, что Сан присасывается к ней, словно путник — к живительному источнику воды. Уён мычит, двигаясь навстречу Сану, прижимаясь к его груди. От пота щиплет и жжёт глаза, губы солёные, мышцы сводит в мучительном спазме, кожа уже совершенно мокрая. Слишком скользко, и Чон с большим усилием вцепляется пальцами в чужие лопатки как в спасательный круг.       — Я… так близко, — шепчет он в щеку Сана.       — Я тоже, милый, — голос мужчины подрагивает. — Боже, как же я люблю тебя.       — И я…люблю тебя.       Сан растерянно замирает, словно оглушённый ответом. Пялится на Уёна молча, мечется между беспокойными мыслями, пытаясь решить, всё это слуховые галлюцинации перегруженного мозга или действительность. Уён смотрит на него в ничуть не меньшей растерянности, медленно хлопает ресницами и в итоге расплывается в обессиленной улыбке.       Сану кажется, что никогда в жизни он не был так счастлив, как сейчас, никогда его сердце не билось так же сильно. Он готов рассыпаться на мириады кусочков, раствориться в материи, взорваться сверхновой. Грудь распирает ураганом эмоций.       — Правда? Мне ведь не послышалось? — голос от стонов совсем охрип.       — Ты не веришь моим словам?       — Я не верю своим ушам.       Уён расплывается в более широкой улыбке. Сан смотрит на него так смятённо, такими невинно-удивлёнными глазами, словно испуганный котёнок, и жгучее желание подарить этому человеку любовь во всех её существующих и немыслимых формах пробирает до костей.       — Я действительно люблю тебя. И ты даже представить не можешь… насколько.       Облизнув пересохшие губы, Уён вовлекает Сана в долгий, трепетный поцелуй. Они впервые целуются так: безумно нежно, неспеша, словно пытаясь утешить, залечить, приласкать, выплеснуть всю ту гамму чувств, что невозможно описать словами. Таять в объятиях, растекаться от прикосновений, кипеть от возбуждения — и большего не надо.       Сан возобновляет движения, входит на всю длину члена, проезжается головкой по простате мычащего от удовольствия Уёна. От недостатка воздуха горят лёгкие, но они не отстраняются, продолжают мягко сминать губы друг друга, крепко прижиматься. Секунды тянутся невозможно долго, сознание всё плывёт. Верх удовольствия, пик блаженства.       — Сан, быстрее… прошу… — просит Уён так задушенно, будучи разбитым вдребезги.       Мужчина послушно ускоряется, хотя уже находится на пределе своих сил. Перед глазами предательски плывёт, и различить перед собой удаётся только очаровательную родинку. Сан наугад тычется носом в чужую щеку, ощущая, как сводит судорогой его мышцы.       — Люблю тебя…       Уён не отвечает — он уже не в состоянии. В глазах его вновь лопаются яркие звёзды, кровь в сосудах бурлит, и жар окатывает с ног до головы. Уёновы пальцы подгибаются, всё тело его становится в момент таким тяжёлым, натянутым как струна, сердце стучит чуть ли не в горле, отчего дышать невозможно.       — Са-ан!..       Кончает Уён сильно, долго, практически срывая голос от крика. Он весь дрожит, трясётся в руках Сана, впивается ему в плечи, сжимает его внутри себя, прижимает к себе, выгибается в чужой хватке настолько сильно, насколько возможно. В один момент конечности будто холодеют, а затем кожа вновь становится обжигающе горячей.       Сан совершает ещё несколько фрикций в ставшем узким Уёне, неосознанно крепко хватает его за бока, когда кончает с протяжным стоном. Какое-то время он тяжело дышит в уёнову правую ключицу, пытаясь прийти в себя после мощного оргазма. Под рефлекторно сжатыми веками гуляют цветные вспышки, виски пульсируют, и слышно лишь вколачивающееся в рёбра сердце.       Тело такое тяжёлое, и Сан, совершенно разбитый, валится на грудь Уёна, всё ещё не открывая глаза. Он чувствует, как чужие руки слабо обнимают его за талию, почти неощутимо массируют, вычерчивают плавные линии. Жар постепенно сменяется усыпляющим теплом, и сонливость накрывает словно пуховое одеяло.       Они молчат пару минут, всё ещё будучи не в состоянии хотя бы взглянуть друг на друга. Сан прижимается к уёновой груди, выслушивает сердечные удары, с каждой секундой всё становящиеся всё тише и ритмичнее.       — Это правда.       Сан прикладывает усилия, чтобы поднять голову и взглянуть в глаза Уёна. Последний слабо улыбается и смотрит как-то по-особенному нежно.       — Что?       — Мои слова.       — Твои слова?       Уён фыркает. Такой Сан его умиляет: надувший в удивлении губки, хлопающий глазками доверчиво, глядящий совершенно невинно, будто это не он чуть не довёл Уёна до потери сознания, пока втрахивал его в матрас.       — О том, что я люблю тебя.       Сан не отвечает, всё продолжает молча смотреть, то ли обдумывая услышанное, то ли всё ещё пытаясь прийти в себя после оргазма. А может, он просто хочет услышать продолжение.       — Мне стоило сказать это раньше, — Уёну нужно несколько секунд, чтобы прочистить горло и подобрать слова. — Ещё тогда… но я испугался. Подумал, что наши чувства повлияют на бои, что я не оправдаю твоих надежд, подведу тебя. Я трус и слабак.       — А ещё дурак, — Сан целует уёнов подбородок. — Как и я. Я думал так же. Мы стоим друг друга.       Прикосновения Сана щекочут, и Уён посмеивается, склоняя голову набок. Постепенно лежать совершенно обнажёнными и вспотевшими становится прохладно, и по позвоночнику вниз сбегают мурашки.       — Как насчёт горячего душа? — Сан скатывается на подушку рядом с Уёном. — Я всё ещё грязный после боя.       — У тебя остались силы? — Уён переворачивается на бок, демонстративно тяжело вздыхая. — Насколько же ты вынослив?       — Настолько, что могу на руках отнести тебя в ванную и помыть.       — А потом оденешь меня в пижаму, уложишь в кроватку и прочитаешь сказку на ночь?       Сан закатывает глаза и заходится в смехе, Уён следует его примеру.       — Сделаю всё, что ты только попросишь. Хочешь, прочитаю тебе сказку и спою колыбельную, хочешь, принесу завтрак утром в постель, хочешь, куплю тебе квартиру с большой и мягкой кроватью в домике на берегу моря?       — Мечтать не вредно, — шепчет Уён, чмокая Сана в лоб. — А теперь обещанные купание и колыбельная.

***

      — Я же говорил тебе использовать солнцезащитный крем, почему ты меня не слушаешь?       Уён на сановы возмущения лишь фыркает и целует мужчину в нос, прижимаясь крепче к его груди. Солнце слепит глаза, щекочет нос и греет всё ещё влажные от морской воды ступни. Уён дополнительно машет ногами, чтобы те быстрее высохли, и Сан шутливо морщится, когда пара солёных капель попадает ему на кожу.       — Ты как ребёнок.       — Пятилетний я или пять меня?       — Проигнорирую этот вопрос.       Сан вновь морщится — уже по-настоящему — от громкого смеха Уёна. Последний запрокидывает голову, трясётся всем телом, хохоча, отчего Сан чуть не падает вместе с ним в тёплый песок, и всё же не выдерживает, тоже заходится смехом. Вокруг ни души, лишь мягкий плеск волн и тихое пение птиц. За дом в таком тихом и уютном месте пришлось отдать несколько сотен тысяч долларов, однако Уён даже не колебался, когда расплачивался с риелтором.       — Ты хочешь спать? — спрашивает Уён, когда Сан укладывает его на кровать.       — Ты разбудил меня в пять утра, потому что боялся идти купаться один, как думаешь, хочется ли мне спать? Двигайся.       Уён успевает только пискнуть перед тем, как Сан придавливает его к матрасу своим телом.       — Раздавишь!       — Во время секса ты мне совсем другое говоришь, когда я ложусь на тебя.       Чон недовольно ворчит в плечо Сана что-то неразборчивое, пытаясь скинуть мужчину с себя, но тот лишь поудобнее устраивается на чужой груди. Сил хватает на безрезультатную борьбу длиною в минуту, после чего Уён сдаётся и начинает хныкать. Сан всё-таки сползает с него и ложится рядом с широкой улыбкой на лице.       — За это я тебе такое… — бубнит Уён, поворачиваясь на бок с намерением отомстить своему обидчику с помощью щекотки, однако улыбающийся Сан довольно быстро обезоруживает его.       — Радуйся, что я люблю тебя.       Снисходительно вздохнув, Уён тянется к Сану и целует его в лоб, после чего забирается к нему в объятия.       — Ты не представляешь, насколько я рад находиться здесь сейчас с тобой, — шепчет Сан в губы Уёна. — Все синяки и разбитые носы стоили того.       Уён растворяется в тепле тела Сана, в его поцелуях и прикосновениях. Он сонно моргает и утыкается носом в чужую грудь.       — Знаешь, я всегда мечтал об этом: своё жильё, наполненные деньгами сумки, дорогие вещи, большая кровать с мягким матрасом и без впивающихся в бока пружин.       — Знаю.       — Однако… я был счастлив даже в тех старых обшарпанных квартирах с облезлыми обоями, прогнившим полом и жутко неудобной кроватью, от которой вечно болела спина. Тебя одного было достаточно, чтобы перекрыть все эти недостатки.       — Всё-таки языком ты хорошо умеешь работать.       — Ты—       Сан обрывает Уёна, вовлекая его в поцелуй: слегка сонный и неторопливый. Уён не возражает, лишь шумно будто обиженно дышит через нос, кусая сановы губы в ответ, а затем расплывается в улыбке.       Запах крови и белизны давно исчез вместе с бинтами и тейпами. От Сана пахнет солнцем и уёновым парфюмом.