блуждающие огни

Подготовка к концерту шла полным ходом. До него оставалось каких-то несчастных две недели, за которые Риндо морально готовил себя к выходу на сцену филармонии. Он абсолютно перестал ходить на пары, приходя каждый день на специальность к Фудзико-сенсей. Работа над концертной программой проходила тяжко, несмотря на занятия с перерывом лишь на сон и еду. Ежедневно юноша задавал себе множество вопросов, искренне желая найти на них ответы. Нервы мало-помалу начинали сдавать и как назло сдавать они начали во время очередной специальности. Пианист сидел весь взмокший от третьего прогона сонаты и тяжело дышал, набирая в легкие побольше кислорода, отчего кружилась голова. Фудзико-сенсей неодобрительно качала головой, лишь угрожающе стуча пальцами по столу. Казалось, Риндо потерял опору, когда в почти полной тишине, лишь нарушаемой его тяжелым дыханием, раздался голос педагога: — Играешь как любитель, — тихо произнесла она, — это совершенно некачественное исполнение. Как можно так бездарно играть, у меня даже слов нет. Совсем не занимаешься... — Занимаюсь! — прикрикнул Риндо, подпрыгнув на банкетке и до боли сжал кулаки. Обида застряла где-то глубоко в горле. — Тогда почему этого не слышно?! Почему форма разваливается? Почему ты абсолютно не чувствуешь эту музыку? Почему нет никакого прогресса, если ты занимаешься? — сенсей была взвинчена. — То, что я по доброй воле отпросила тебя со всех занятий до концерта, не значит, что ты можешь позволять себе заниматься так отвратительно! Остальная концертная программа тоже в ужасном состоянии? Сколько часов в день ты занимаешься? — Минимум восемь, — сквозь зубы процедил Хайтани, сдерживая подступившие слезы. Ему было противно от самого себя за свою бездарность. Он действительно считал себя бездарным, раз за столько часов занятий у него не получается сделать свою работу качественно и из раза в раз всплывают глупые и несуразные ошибки. — Да за восемь часов можно выучить два отделения сольного концерта! — крикнула Фудзико-сенсей. — Без головы значит занимаешься! Если завтра будешь так же погано играть – я тебя вышвырну из кабинета вместе с нотами. Иди! Риндо забрал ноты и вышел из кабинета. Состояние у него было тяжелым. В глазах застыли слезы, а в горле застрял ком, что норовил выйти страшным воем. Заниматься после такого абсолютно не хотелось, и юноша незамедлительно покинул здание колледжа, молясь, чтобы не столкнуться с Раном или Харучиё. Он поспешным шагом завернул в безлюдные улочки, не желая пересекаться с кем-то близь колледжа, и лишь оказавшись вдали, замедлил шаг. Впервые за последний месяц он решил пройтись, куда глаза глядят, наслаждаясь осенним Токио, сесть в вагон метро, бесцельно проехав неизвестное количество станций и поесть где-нибудь вкусной еды. Телефон в режиме полета, в ушах наушники, в наушниках любимый плейлист, а в голове ни одной мысли. К вечеру, словно находясь в какой-то прострации, он купил свежие цветы, воду и угощения и направился на кладбище. Закатное солнце озаряло небо всеми оттенками розового, что выглядело как произведение искусства и как же красиво с этим небом контрастировали желтые листья на деревьях. Риндо снял наушники, подойдя к надгробию, и глубоко поклонился. — Привет, мам. Привет, пап, — юноша сложил руки в молитве, не вставая из поклона. — Извините, что так давно не навещал вас. Он медленно полил памятник из ковшика и возложил свежие цветы и угощения, после чего сел перед надгробием в позу лотоса и глубоко вздохнул. Перед глазами промелькнули воспоминания, как братья Хайтани, не сдерживая слез, поместили в гробы белое кимоно, сандалии и шесть монет, после чего своими собственными руками заколотили гробы родителей, отправляя их в последний путь. Тяжело... — Мне вас не хватает, — начал Риндо, чувствуя нарастающий ком в горле. — Уже и не помню, сколько раз говорил это здесь. Не сказать, что у меня все хорошо. Скоро у меня будет концерт на сцене филармонии. Представляете? Раньше я и мечтать об этом не мог. Но я не чувствую себя счастливым. Я запутался. В себе, в своих чувствах, в своих мыслях. Я перестал понимать, кто я и чего хочу. Кажется, что все хорошо, я получил того, чего хотел. Но внутри так пусто. А еще... я, кажется, влюбился... Не поверите, в Харучиё. Вы бы, конечно, вряд ли одобрили это. Его родители сбежали после того дня. Мы втроем через многое прошли за эти два года... Но мы простили его. Он ведь не виноват в том, что совершили его родители... Да, я не идеальный сын, я знаю, нашел в кого влюбляться, — он горько усмехнулся, и по щекам покатились обжигающие слезы. — И я ему тоже нравлюсь, вроде. Я не уверен, но... не знаю. Может, я просто хочу думать, что я тоже ему нравлюсь. На самом деле мне так плохо. Мне тяжело думать о том, что через две недели придется выходить на сцену, что нужно развеять всю эту неопределенность с Санзу и... Ран... я не хочу его подводить, только не его. Ран прекрасно справляется со всем после вашей... — Риндо осекся, —  вашего ухода. Иногда я стараюсь ему помогать, но это же Ран, он скорее вляпается в какую-нибудь историю, нежели позволит ему помочь. Он, кстати, научился готовить, причем, очень вкусно. До сих пор помню, как он чуть не сжег кухню и испортил сковородку, пытаясь приготовить тебе, мам, завтрак в постель. С тех пор ты даже близко не подпускала его к кухне без твоего надзора. Это было забавно. Ран прекрасный старший брат. Без него я бы точно не справился. Мы даже набили парные татуировки. Представляю, как бы вы злились, но былого не воротишь, — он глубоко вдохнул. — Так хочется снова услышать ваш голос, проснуться и услышать, как вы разговариваете, сидя за столом. Вы снитесь мне иногда, в такие моменты мне меньше всего хочется просыпаться. Это такая забытая роскошь держать вас за руки, обнимать вас... Мне очень стыдно за это, но... с каждым днем я начинаю забывать, как звучат ваши голоса... и от этого очень больно, а пересматривать видео с вами слишком сильно ранит. Последнее время я думаю о том, что вы бы вряд ли мной гордились. Я во многом стал разочарованием. Каждое занятие Фудзико-сенсей твердит о том, что я бездарность. Я до последнего ее не слушал, но, может, ее слова имеют смысл? Это отбивает все желание идти дальше. Хочется все бросить и больше никогда в жизни не прикасаться к фортепиано. Но моя гордость, увы, не позволяет опустить руки. Этим я обязан вам. Вам было гораздо тяжелее. Если вы сейчас меня слышите, то наверняка думаете о том, какой я сопляк, — подул ветер, растрепав волосы пианиста и легонько откатил сигарету, что юноша положил в качестве подношения отцу. — Ну, можно было как-то не настолько очевидно? Мои проблемы лишь пыль, что абсолютно не имеет значения, а я такую драму развожу. Но меня настолько сильно одолевают сомнения, что я не могу понять, что из этого лишь моя мнительность, а что действительно повод для беспокойства. Недавно мы говорили с Раном о моих отношениях с Санзу. Несмотря на то, что я... хочу его... очень хочу... мне в какой-то степени даже страшно. Я боюсь оказаться использованным. Да, я, который сам много кого использовал, боюсь быть использованным. Может быть, у меня действительно к Харучиё глубокие чувства. Хотя, я всегда пытаюсь как-то избежать интимной близости с ним, несмотря на то, что хочу его? Я такой идиот, извините. Возможно, Ран был прав и мне не стоит так сильно себя накручивать, просто позволить себе ни о чем не думать рядом с ним. Не знаю... Риндо какое-то время медитативно сидел в тишине перед могилой, вслушиваясь в мелодию ветра. Солнце уже давно село за горизонт, уступая место звездам и луне. Сзади послышались шаги, но пианист даже не обратил внимания, списав все на людей, что тоже пришли навестить усопших родных. Звук шагов становился все ближе и тут, на плечо Риндо опустилась чья-то рука. Тот дернулся от неожиданности и поднял взгляд на нарушителя его покоя. — Ну и напугал ты меня, Рин, — рука на плече сжалась сильнее, — пойдем домой. Младший Хайтани грустно улыбнулся и поднялся, ощутив боль в затекших мышцах. Они глубоко поклонились, сложив руки в молитве. — Подожди меня в машине, — сказал Ран, и продолжил, когда Риндо отошел на приличное расстояние. — Нам бы ваша помощь сейчас не помешала... Но уже нужно быть взрослыми мальчиками, не так ли? — он провел рукой по надгробию, тяжело вздохнув. Они едва ли выехали за пределы кладбища, как Ран отвесил младшему подзатыльник. Тот потер шею, шипя от боли. — Не хотел ругаться при родителях, — старший Хайтани сильнее сжал руль. — Совсем уже охуел? Не хочешь говорить куда идешь, так хотя бы телефон не выключай. Я что должен думать, когда сразу после пары с радаров пропал? У кого не спросишь: вышел из колледжа и испарился. Телефон выключен, дома нет, никому ничего не сказал и съебался. Я понимаю, что ты хотел побыть один. Но первое, о чем я подумал, когда у тебя оказался выключенным телефон – это то, что с тобой что-то случилось. А если бы я тебя здесь не нашел? Да я бы весь Токио на уши поднял! — Извини, — Риндо скрестил руки на груди и отвернулся к окну, — не подумал. Ран лишь махнул рукой, и оставшееся время до дома они ехали в полной тишине. Харучиё направился к дому Хайтани, как только получил сообщение от Рана, что все в порядке. Скрипач не на шутку заволновался, и лишь увидев силуэт Риндо, что выходил из машины, бросился его обнимать, не говоря ни слова. Санзу сжал его в своих объятиях до хруста ребер, уткнувшись в шею пианиста, словно боясь потерять его. — Я собственными руками убью тебя, если ты еще раз заставишь нас так волноваться, — пробубнил Харучиё и выпустил Риндо из объятий. Войдя в дом, Ран направился заниматься в свою комнату, оставив Риндо и Харучиё одних. Младший Хайтани сел за инструмент в своей комнате и упал лбом на клавиши. — Я такой долбаеб, — взвыл он. — Я проебал абсолютно весь день. Санзу, что лежал на кровати и игрался в телефоне, посмотрел на Риндо. — Ты и так дохуя занимаешься, — начал он, — рано или поздно это случилось бы. — Мне тошно от того, что я позволил себе отдохнуть, зная, что выступаю на концерте в филармонии, — пианист спрятал лицо в ладонях. — Но и заниматься сейчас мне вообще не хочется... Харучиё, ничего не сказав, подошел к юноше и обнял со спины, оставив мягкий поцелуй на висках. Риндо повернулся к нему и, обхватив руками его лицо, прильнул к губам. Он целовал его до безумия жадно и намотал его волосы на кулак, медленно потянув их. Скрипач томно простонал в поцелуй, отчего Риндо целовал его с еще большей страстью, до крови кусая губы, и, встав, неспешно подводил Харучиё к кровати. Они упали на мягкие перина, и пианист, обхватив запястья Санзу, приподнял их над его головой. Воздуха в легких не хватало, становилось невыносимо жарко, настолько, словно бы они оказались в самом жерле вулкана. Их страсть сносила голову, опьяняла разум, заставляя позабыть все нормы приличия, и отдастся этому безумию. Постепенно одежды на них становилось все меньше, а поцелуи все более мокрыми и хаотичными. Харучиё сжал горло Риндо и перевернул того на спину, нависая сверху. Он прильнул к груди пианиста, медленно обведя языком сосок и потянув его зубами, отчего тот простонал, выгибая спину. Санзу бархатно посмеялся, прильнув к шее младшего Хайтани, оставляя на ней красные отметины, и толкнулся бедрами в пах юноши. Тот сладко простонал, подаваясь навстречу скрипачу. Харучиё навис над ним, смотря в его фиолетовые глаза, что были наполнены безумным вожделением. Он лежал, тяжело дыша, отчего грудь, покрытая укусами, медленно вздымалась, руки, что были над его головой, не могли вырваться из хватки скрипача. Риндо обхватил ногами бедра Санзу, и прижался к нему, насколько это было возможно. Харучиё нравилось дразнить его, нравилось смотреть, как тот хнычет, прося большего, как извивается под ним, тянется к нему всем телом и прикусывает губу, смотря на него. — Ты прекрасен, — прошептал Санзу и оставил на губах Риндо нежный поцелуй. Скрипач медленно прокладывал дорожку поцелуев, спускаясь все ниже и ниже, с трудом сдерживая себя. Стоны Риндо сводили его с ума. Он до невозможности медленно, дразнясь, стянул нижнее белье пианиста, смотря прямо ему в глаза и упиваясь столь чувственной реакцией. Санзу обхватил член рукой, размазал выступившую смазку и, высунув язык, мягко прошелся по всей длине, получив в ответ гортанный стон. Как же ему нравилось его дразнить, наблюдая за тем, как тот изнемогает от столь страстного желания. Харучиё игрался с ним, и лишь наигравшись вдоволь, он обхватил губами головку члена и начал двигаться медленно и слишком плавно, не отводя взгляда смотря на Риндо. Тот запрокинул голову, тихо постанывая от удовольствия, и запустил руку в волосы Харучиё, грубо сжав их. Санзу с каждым разом брал все глубже, вслушиваясь в мелодичные стоны Риндо, что аккуратно поддавался бедрами вперед. Скрипач мягко сжимал губы вокруг члена, двигаясь то очень медленно, то ускоряясь, но, не позволяя партнеру получить долгожданного оргазма. В этой схватке они будут играть по его правилам. Харучиё выпустил член изо рта и прошелся влажными губами по всей длине, оставив на головке легкий поцелуй и лаская ее рукой. Язык заскользил вокруг головки, сливаясь в одно целое с движениями руки. Он втянул щеки, отчего, сверху послышалось, как Риндо отчаянно пытался сдержать громкий стон. Младший Хайтани выдохнул от удовольствия, прикрывая глаза, почувствовав, как горло сжимает его член. Санзу перестал играться с ним, теперь полностью стараясь доставить тому удовольствие. Он стал двигаться гораздо быстрее, игнорируя скопившиеся в уголках глаз слезы, старался мягкими губами скользить по всей длине, не упустив ни миллиметра. Риндо уже тяжело было сдерживаться, и со сладким стоном он излился в теплый рот скрипача. Тот лишь приподнялся, демонстративно проглотив все, смотря прям в глаза пианиста, и провел большим пальцем по губам. Младший Хайтани закрыл лицо руками, смотря на него сквозь пальцы. Пелена возбуждения развеялась, и сейчас ему было очень стыдно, но он, ни о чем не жалел. Он притянул Санзу к себе, жадно поцеловав, и отстранился, наблюдая за тем, как между их губами тянется прозрачная ниточка слюны. Риндо тяжело дышал, медленно и нежно целуя Харучиё. Ему хотелось тоже доставить скрипачу удовольствие. Он встал с кровати, садясь на колени, чувствуя легкую прохладу от поверхности пола. Санзу понял все без слов и сел на кровати, раздвинув ноги. Как же хорошо Риндо выглядит с такого ракурса. Скрипач обвел рукой линию подбородка юноши, жадно смотря на него. То как младший Хайтани стоял перед ним на коленях, выглядело настолько правильно и возбуждающе, словно все так, как и должно быть. В глазах Харучиё забегали чертики, и он приспустил нижнее белье, открывая взору Риндо налитый кровью член. Пианист похотливо облизнулся, на что Санзу легонько ударил его стволом по лбу. Младший Хайтани обхватил рукой головку, чувствуя, насколько он твердый, и пару раз провел по всей длине, распределяя сочившуюся смазку. Он старательно работал языком и губами, дразня Харучиё. Обхватив губами головку, пианист медленно опустился наполовину, начиная двигаться. Санзу опустил руку ему на затылок, насаживая его глубже, и ухмыльнулся, прикусив губу. Насколько же хорошо сейчас выглядел Риндо с покрасневшими щеками и скопившимися в уголках глаз слезами, так старательно работая языком. — Хороший мальчик, — с хрипотцой в голосе произнес Санзу и сладко простонал, запрокинув голову. — Расслабься. Харучиё придержал голову Риндо за волосы и медленно начал двигаться, входя все глубже. Узкое горло юноши приятно сдавливало головку члена, отчего скрипач закатил глаза от удовольствия, улыбаясь в получаемом экстазе. Младший Хайтани уткнулся носом в лобок Санзу и шумно вдохнул через нос. От напряжения по щекам покатились слезы, но он даже не обратил внимания, с безумным вожделением в глазах смотря на партнера, что сейчас двигался, буквально вдалбливаясь в его рот. Харучиё легонько щелкнул по щеке пианиста и тот втянул щеки. Скрипач был на пределе и начал ускоряться. Риндо едва ли сдерживал слезы, ухватившись за бедра Санзу. Грубо сжав волосы, Харучиё прижал младшего Хайтани до упора, с громким стоном изливаясь ему рот, запрокинув голову. Член пульсировал во рту пианиста, продолжая понемногу изливаться, прям в глотку. Он медленно отстранился, жадно вдыхая воздух, которого сейчас так не хватало. По подбородку стекала тонкая струя слюны, что скопилась во рту. На покрасневшем лице виднелись следы слез, а взмокшие волосы неприятно прилипли к вискам и лбу. Он приподнялся с покрасневших колен, что скоро покроются синяками и обессилено упал на кровать. Харучиё рухнул на спину вслед за ним и нежно поцеловал его. Риндо прильнул к его груди, улегшись на нее, и прикрыл глаза, все еще пытаясь отдышаться. Санзу лишь обхватил его ладони своими и начал целовать костяшки рук. Они лежали, наслаждаясь объятиями друг друга, такие взмокшие и липкие, но до чертиков счастливые. Спустя какое-то время, все еще пытаясь выровнять дыхание и выпустить друг друга из объятий, Риндо и Санзу, взяв одежду, незаметно метнулись в сторону ванной комнаты, дабы вместе принять душ. Со стороны кухни послышалась возня Рана, и они выдохнули, оставшись незамеченными. Юноши стояли под струями горячей воды, смывая с себя остатки проведенного вечера, и целовались до боли нежно. Закончив с водными процедурами они, одевшись, зашли в кухню. Ран сидел за столом с чашкой чая и безмятежно смаковал его вкус в абсолютной тишине. Он, отпив глоток чая, медленно перевел взгляд на Риндо и Харучиё, что нарушили его покой. Лишь по взгляду старшего Хайтани было ясно – он все слышал. — В следующий раз закрывайте дверь плотнее, — с абсолютным спокойствием произнес Ран и даже бровью не повел. Парочка замерла, краснея от пят до кончиков ушей и сев напротив Рана, устремили глаза в пол, боясь зрительного контакта. — Вот не надо делать из меня тирана, — старший Хайтани закатил глаза. — Я ж не собираюсь вас розгами пиздить за то, что не позвали. Харучиё прыснул, сдерживая смех, и прикрыл рот рукой. Риндо исподлобья посмотрел на брата, и мелко трясясь от неумолимо прорывающегося смеха, прочистил горло, и, приняв вид серьезного мужчины, поддался вперед, сложив руки в замок. — Господин Хайтани, если бы вы сообщили нам о своем присутствии, мы непременно бы предложили вам присоединиться, — закончив, пианист улыбнулся, давясь смехом, что пытался сдерживать. Санзу не сдержался и загоготал, упав лицом в стол, ударив кулаком. Риндо засмеялся вслед за ним, смотря на лицо Рана, что казалось, собирается его прибить. Он легким движением дал подзатыльник младшему брату. — Идите топить ебальники в подушку, — старший Хайтани щелкнул Риндо по носу и потискал за щеки. Скрипач, пытаясь успокоиться, подхватил младшего Хайтани под руку и повел в комнату. Они без слов упали на кровать, обнимаясь, все еще хихикая от всей этой ситуации с Раном. Харучиё лег на грудь Риндо, закинув на него ногу, и обнял одной рукой, нежно поглаживая юношу по плечу. Они нежились в объятиях друг друга, редко целуясь, и практически неотрывно смотрели в глаза друг друга. Слова были излишни, юноши не торопясь наслаждались моментом, утопая в прекрасных чувствах. Могло ли быть что-то лучше? Время уже давно было за полночь, всего лишь несколько часов до подъема. Но как же хотелось уделить время себе и своим чувствам, не задумываясь о том, что будет утром. Ведь ночь так прекрасна... Лунный свет проникал сквозь неплотно задернутые занавески, падая на лицо Харучиё, подсвечивая его. Риндо замер на секунду и оставил невесомый поцелуй на лбу скрипача. Он прижался к его груди, крепко обнимая и закинув ногу на тело Санзу. Тот нежно улыбнулся, целуя младшего Хайтани в макушку, и прикрыл глаза. Он чувствовал, как по душе разливается тепло, словно от крепкого алкоголя. Может ли такое чувство как влюбленность опьянять настолько сильно? Риндо не знал наверняка, но знал, насколько сильно хочет продлить эти мгновенья. Мысли о предстоящем концерте, о занятиях специальностью, обо всех проблемах остались где-то вне этого измерения, за пределами космоса, где-то настолько далеко, что абсолютно не имеют значения в сию минуту. В какой-то момент глаза закрылись сами собой, унося в мир грез. Столь хаотичные сны, прерывающиеся между собой события прошлого, настоящего и возможного будущего будоражили сознание. Потаенные страхи, скрытые чувства, невиданные желания, что хранит в себе подсознание, то, чего не видно при свете дня мелькали как ускоренная кинолента. Утро, по ощущениям, наступило слишком быстро. Будильник радостно звенел под ухом, оповещая о начале нового буднего дня. Как же хотелось сделать вид, что его трели абсолютно не слышно и продолжить погружаться в царство Морфея – в царство бесконечных грез. Под настойчивые просьбы будильника как минимум его выключить, а как максимум – встать с кровати, Санзу прижался ближе к пианисту, ватными руками сжимая его в объятиях. — Давай никуда не пойдем? — не размыкая глаз, спросил Харучиё. — Угу, — в полусонном бреду промычал Риндо и открыл один глаз, смотря на скрипача, что как ласковый кот уткнулся в него. — Ты же знаешь, что нам все равно придется вставать? Послышался жалобный скулеж и шуршание одеяла, которое скрипач накинул на их тела. Стало тепло, даже слишком, отчего нежелание вставать с кровати возросло в абсолютную степень. Возможно, они бы действительно продолжили бы спать, если б не резко ворвавшийся в комнату Ран, что бесцеремонно начал будить юношей. — Солнце светит, музыканты пашут, — проскандировал он, подходя к окну, отодвигая занавески в сторону, пропуская в комнату солнечные лучи. — Кто первый вскочит с кровати, тому разрешу подключиться к магнитоле. В следующую секунду послышался стук падающего тела об пол. Риндо суетливыми движениями рук накрыл Харучиё одеялом, перекатываясь на край кровати, и, вместо того, чтобы аккуратно встать, упал с нее как мешок. Санзу сел в кровати, высвобождаясь из одеяльной ловушки пианиста. — Если ты опять включишь свою мертвую тусовку я собственноручно выкину тебя через лобовое стекло, —  старший Хайтани скрестил руки на груди, скептически смотря на младшего брата, что держался за голову от резко упавшего давления. — Идиот, знаешь же, что у тебя вечно, то давление резко падает, то анемия, то тахикардия, то понос, то золотуха. Скоро буду собирать тебя по утрам как конструктор. — Все нормально, — Риндо слегка покачивался, пытаясь удержаться на ногах, — это переутомление. После концерта точно оклемаюсь. Ран лишь закатил глаза, выходя из комнаты. Несмотря на свое недовольство, он был уверен в младшем брате. Не доверять ему, возможно, было бы еще большей ошибкой. Младший Хайтани, быстро собравшись, не стал дожидаться остальных, запрыгнув на свое заслуженное место в машине, уже во всю включая музыку. Чувство тревожности перед занятием специальностью сдавливало грудь, лишая воздуха, но он старался держать лицо, не показывая близким ему людям свое состояние. Не то время, не то место. Им тоже боязно перед предстоящим концертом. Риндо по-свойски закинул ноги на бардачок и опустил кресло, практически ложась в нем, нервно держа в трясущихся руках сигарету. Каким бы спокойным он сейчас не казался, внутри него кипела буря эмоций. Единственная мысль в голове была лишь о том, как бы не облажаться на специальности. Ран вальяжно сел в автомобиль, легким движением погладив руль, цепко охватив его пальцами. Санзу улегся на заднее сидение и приблизился к младшему Хайтани, нежно поглаживая его щеки. Тот млел под прикосновениями скрипача, прикрыв глаза и медленно выдыхая сигаретный дым. Харучиё склонился над губами юноши, коротко, но жадно поцеловав его. Риндо, одной рукой притянув к себе Санзу, прильнул к его губам и не отпускал, несмотря на то, что в полуметре от него сидит старший брат. — Я вообще-то все еще здесь, — закатывая глаза, сказал Ран и склонился к ним непозволительно близко. — А почему меня не зовем? — Ну, иди сюда и тебя сейчас поцелую, — Харучиё обхватил руками лицо старшего Хайтани, по всем законам театра инсценируя страстный поцелуй. — Доволен? — Пиздец, — Риндо сделал тягу, подперев локоть о свободную руку, и выпустил сигаретный дым, смотря в одну точку. — Ну, я так, посижу, посмотрю. — Куколд, — старший Хайтани звонко засмеялся и уткнулся лбом в руль. Юноши посмеялись, и Ран нажал на газ, сосредоточенно устремляя взгляд на дорогу, отправляясь в путь. Есть некоторые плюсы в том, что Риндо идет первым в расписании Фудзико-сенсей. Как правило, приходит она всегда в хорошем расположении духа и некому портить ей настроение перед занятием младшего Хайтани. Но если пианист портил ей настроение, то последующие студенты, все до одного, выли от ее гнева. Риндо подходил к кабинету и практически открыл дверь, но услышал голоса и остановился послушать. Фудзико-сенсей явно не было в кабинете. — Я убью его, если после него сенсей будет опять не в духе, — послышалось из кабинета. — Я не понимаю его, — заговорил второй голос. — Если хочешь чего-то добиться, то надо сидеть и заниматься. И с какой такой радости его выдвинули на концерт? — Фудзико-сенсей вцепилась в него мертвой хваткой, словно он из себя что-то представляет. Аж мерзко. — Может, он ее поебывает? Вот она и уделяет ему больше времени. Риндо, судя по разговорам о его сексуальных похождениях, мальчик такой, ему все равно с кем трахаться. Риндо чуть было не подавился собственной слюной от такого бреда. Руки непроизвольно сжались в кулаки, дыхание участилось. Но он лишь прикрыл глаза, сделав глубокий вдох и выдох. Младший Хайтани резко открыл дверь, и даже не поздоровавшись, легким движением руки кинул ноты на пюпитр рояля. Он бросил яростный взгляд на стоящих у стола сенсея студентов, что, казалось, наложили в штаны от одного его вида. Лицемерные крысы, испугавшиеся, что все их сплетни будут раскрыты. Младший Хайтани раскрыл ноты сонаты Рахманинова на медленном разделе и сел за инструмент. — Очень опрометчиво рано утром брать такой хороший класс, но вместо занятий трепать языками, — Риндо вытянул из рояля нежнейший звук, спиной чувствуя испуганные глаза юношей и мысленно ухмыльнулся. Сплетники ретировались из кабинета, не желая ни секундой больше находиться рядом с младшим Хайтани. Спустя какое-то время в кабинет вошла Фудзико-сенсей и остановилась в дверях, слушая, как Риндо напролет играет Рахманинова. За один день, что он не занимался, – а сенсей знала, что после вчерашнего занятия он не прикасался к инструменту, – соната отлежалась в голове и пальцах, и сейчас это было гораздо лучше, чем вчера. Юноша дышал вместе с музыкой, чувствовал ее всем своим существом, растворялся в ней. Наблюдая со стороны, было понятно, о чем он хочет поведать слушателю. Образы под его пальцами столь явные, что казалось, их можно ощутить на своей коже, они всплывали в воображении, несмотря на то, что пианист не проронил ни слова. На кульминациях дыхание становилось тяжелее и громче, а лицо отражало всю погруженность в музыку, проживания всех этих интонаций, словно бы он сам пережил все то, о чем писал Сергей Васильевич. С виртуозным блеском выиграв пассаж и монументально расставив все аккорды, Риндо опустил руки, тяжело дыша. — Знаешь, вот сегодня звучит очень даже неплохо, — Фудзико-сенсей положила свою сумку на стол и села за второй инструмент. — Сегодня поиграешь в зале, соберу тебе комиссию, будет шоковая терапия. А на выходных репетиция в филармонии. — Я понял, — младший Хайтани закинул ногу на ногу и подпер щеку рукой, другой рукой делая какие-то пометки в нотах. — Мы можем поработать над медленными разделами? Мне не нравится звук, который я извлекаю. Хочется еще тягучей и певуче, но я не могу найти туше. Брови сенсея взметнулись вверх, а на губах застыла заинтересованная улыбка. — Ну, давай посмотрим, — Фудзико-сенсей открыла нужную страницу в своем экземпляре. Риндо начал играть выбранный ими раздел, максимально стараясь играть так, как он слышит у себя в голове. — Не поджимайся, — сенсей подошла к нему со спины, опуская руки на его плечи, — пой на инструменте. Если будешь зажиматься, никакой певучести не будет, — она надавила ему на спину, поддавая корпус юноши вперед, — больше веса! От спины! Руки освобождай, а вес в пальцы переноси. Вот так, — Фудзико-сенсей попутно давала пианисту указания. — Ну, ты почувствуй, сколько боли в этой музыке, тут сердце должно разрываться. Послушай, какие тут гармонии. Это же Рахманинов. Закончив играть этот раздел, младший Хайтани опустил руки, чувствуя сдавливающие ощущения в груди. Действительно ли так должны ощущаться прожитые посредством музыки эмоции? — Тебе нужно еще выграться, а так уже лучше, — сенсей склонилась над нотами, поглаживая юношу по спине. — Текст пока тебя немного сдерживает. Как только отпустишь страх потерять текст, тебе сразу станет легче. Они продолжили работать над определенными местами и разделами, подправляя где-то интонацию, педаль и фразировку. — Ну не слышу я эту тему настолько сухой! — Риндо откинулся на спинку стула, запустив пятерню в волосы, отбрасывая их назад. — Мне кажется, тут нужна более густая педаль. — Пожалуйста, — сенсей проиллюстрировала ту педаль, о которой говорит младший Хайтани и посмотрела на него, — но это нужно делать вкусно, а ты просто сваливаешь все в кучу, и замазываешь. — Фудзико-сенсей более утрированно сыграла то, что пытался сыграть Риндо. — Пожар в дурдоме какой-то. И я тут в корне не согласна с редактором, — сенсей карандашом указала в такт, — никакого ritenuto. — Да в смысле? — младший Хайтани чуть было не подпрыгнул на стуле от негодования. — Здесь же заканчивается одна тема и начинается другая, тут необходимо замедлить, взять дыхание и уже в темпе пойти дальше. — А мне кажется, эти две темы должны играться как будто взахлеб, — сенсей поправила очки, закинув ногу на ногу. — Тогда, раз уж ты замедляешь здесь, то дальше тебе нужно это замедление компенсировать и тему начать чуть с движением, а потом вернуться в прежний темп. Риндо кивнул и попробовал сделать все так, как они с Фудзико-сенсей договорились. В кабинет зашел студент, что был у сенсея после младшего Хайтани и с нескрываемой неприязнью посмотрел на Риндо, чья специальность и не планировала заканчиваться. Тот сел на стул, позади сенсея и пианиста и буравил их взглядом на протяжении всего оставшегося занятия. Закончив заниматься с младшим Хайтани, Фудзико-сенсей вновь напомнила о вечернем обыгрывании в большом концертном зале колледжа и вручила ему в руки его ноты, обозначив тем самым конец занятия. — Дай себе передышку, — начала она, — после сегодняшней репетиции не занимайся, только ансамблями. Ты успеешь до концерта все подготовить. Кивнув в очередной раз на слова сенсея, Риндо вышел из кабинета со странным ощущением в душе. Затишье перед бурей? Интуиция подсказывала, что во время обыгрывания в зале будет разбор полетов. Юноша сел на лавочку в коридоре и, не зная, чем себя занять в период отсутствия кабинетов, решил расширить музыкальный кругозор прослушиванием предложенных ему интернетом произведений. Что-то он уже когда-то слышал, но решил лишний раз восстановить в памяти, какие-то уже он прекрасно знает, а что-то видел впервые. Какое-то время спустя лента рекомендаций занесла его в камерное творчество. На глаза попалось незнакомое ему второе трио Турины. Риндо, послушав все три части, вычитал в интернете пару статей об этом композиторе и направился в библиотеку, в надежде, что там будут ноты. К его великому несчастью нот этого трио там не оказалось. Отправившись в диспетчерскую, младший Хайтани глазами пробежался по журналу, в котором было записано, кто какой кабинет забрал. Найдя в списке имя Харучиё, он уверенным шагом направился на кафедру струнно-смычковых инструментов. Аккуратно приоткрыв дверь и заглянув в кабинет, он обнаружил Санзу одиноко сидевшего в преподавательском кресле. Только почувствовав открывшуюся дверь, скрипач поднял глаза на того, кто нарушил его покой и расплылся в улыбке. — Я уже хотел швырнуть ноты в того, кто решил посягнуть на этот кабинет, — Харучиё в пару шагов преодолел расстояние между ними и, обхватив плечи Риндо, медленно поцеловал его, нежно сминая губы. — Что привело тебя в логово абсолютников? — Желание подразнить тебя своим видом, — младший Хайтани томно посмотрел на Санзу, прикусив губу, после чего хихикнул. — Ладно, просто решил скоротать время, пока нет классов с роялями. — А я уж понадеялся, — скрипач скрестил руки на груди. — Ну, у нас тут не рояль конечно, но ты можешь позаниматься. Сенсея сегодня не будет, а я на правах «мрази, возомнившей о себе слишком дохуя» присвоил его себе. — Пфф, — Риндо выгнул бровь, закатив глаза, — тоже мне. Я вот с Фудзико-сенсей ебусь, ты не знал? Харучиё на секунду завис, несколько раз моргнув. В глазах застыл немой вопрос. — Ты что, поверил?! — младший Хайтани ударил того по плечу. — Сегодня много нового о себе услышал. Как оказалось, я та еще шлюха. — Завидуют, — Санзу обхватил рукой подбородок пианиста. — Помойные крысы всегда будут пускать сплетни за спиной. Знаешь, почему мы достигли успеха и почему именно мы, а не они, были удостоены чести выступить на концерте? Мы не тратим время на то, чтобы обсудить, кто с кем ебется, кто и что о себе возомнил и прочую хуйню. Все те, кто будет выступать на сцене филармонии работали по-черному, а не пиздели. Риндо почесал затылок, отводя взгляд, но вскоре вновь взглянул в голубые глаза скрипача. — Что-то я не ощущаю, что достиг успеха. — Ну, да. — Харучиё медленно наступал на пианиста, вжимая того в стену. — Самых лучших пианистов продинамили с концертом, а самого хуевого и неиграющего с визгами и скандалами на кафедрах выдвинули с тремя выступлениями. — Скрипач внимательно посмотрел в непонимающее лицо пианиста и продолжил, отвечая на его не озвученный вопрос. — На самом деле, струнники те еще сплетники, поэтому я в курсе всего, что происходит за закрытыми дверьми. Администрация не хотела даже слышать, что кафедра специального фортепиано выдвигает тебя и Рана, причем к вашим звездным лауреатам они не придрались абсолютно. Ну и естественно весь ваш педагогический состав встал на защиту и со скандалом заставили вписать вас, иначе они бы вообще никому из пианистов не позволили выступить. — Ахуеть, — Риндо задумался, пытаясь осмыслить все то, что сейчас услышал. — Я и не подумал об этом. Санзу пожал плечами, улыбнувшись и нежно, словно самое драгоценное сокровище, обхватил пальцами шею пианиста. Рука поднялась выше, расположившись на подбородке, и большим пальцем он провел по губам младшего Хайтани. Притянув Харучиё к себе, Риндо жадно впился в его губы, целуя скрипача до нехватки воздуха, и грубо потянул за волосы, услышав в ответ сладкий стон. Руки Санзу уже проникли под одежду пианиста, лаская его тело. Нормы приличия давно покинули его разум, позволяя сладострастному желанию охватить верх, но им не суждено было сбыться. Риндо отпрянул и высвободился от рук Харучиё, ловко расположившись на стуле за инструментом, и с улыбкой победителя посмотрел на юношу. — Я говорил, что хотел тебя подразнить? — он раскрыл ноты, боковым зрением смотря на застывшего в ступоре Харучиё. Спиной Хайтани почувствовал, как медленными шагами к нему приближался Санзу и, остановившись, наклонился, опаляя ухо горячим дыханием. — Мы на этом не закончили, — скрипач прильнул к шее, оставляя на ней укус. Постепенно приближался вечер, а вместе с ним и прослушивание в зале. Все время до репетиции Риндо провел на кафедре струнных инструментов, рьяно занимаясь и исправляя ошибки, над которыми они работали сегодня с сенсеем и, естественно, прерываясь на страстные поцелуи со скрипачом. Младший Хайтани сидел на бедрах Харучиё и нежно целовал его, обхватив руками лицо скрипача. — Я пойду с тобой на прослушивание, — Санзу перебирал волосы пианиста, оставляя редкие поцелуи на лице. — Зачем? — Риндо выгнул бровь, недоумевающе смотря на юношу. — Ну как зачем? Буду с Раном стоять за кулисами в юбках чирлидерш с помпонами и кричать «Риндусик, вперед!» — скрипач хихикнул, щелкнув пианисту по носу. Тот лишь закатил глаза, наигранно посмеявшись, и встал, забрав ноты. Время репетиции уже дышало в спину, отчего руки непроизвольно затряслись. Пианист боялся облажаться, ведь неудачное выступление обозначало не только, что он подвел себя, но и Фудзкио-сенсей и всех остальных, кто настаивал на его участии в концерте. Он не позволит всем этим трудам уйти насмарку. Санзу почувствовал изменившуюся ауру вокруг Риндо и подошел к нему со спины, обхватив руками плечи. Никакие слова не заменят сейчас прикосновение близкого человека. Да и чем помогут слова в такой ситуации? Младший Хайтани накрыл ладонь скрипача своей и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить трепещущее от волнения сердце. — Оставь всего себя на сцене, — прошептал Харучиё, склонившись к уху пианиста. — Тогда тебе придется ловить меня за кулисами, — Риндо горько усмехнулся. — Я позабочусь, даже если придется нести тебя на руках, — Санзу развернул пианиста к себе, обхватив руками его лицо. — Твоя задача выложиться на сцене на все сто процентов. Остальное оставь на мне, чтобы ни случилось. Одними губами Риндо произнес слабое «Спасибо», опустив взгляд. Ему все еще было не привычно, что помимо старшего брата, он теперь может положиться на Харучиё. Иногда ему приходилось одному справляться со своими тревожными состояниями до и после выступлений. Зачастую, выкладываясь на сцене и оставляя там всего себя, сил хватало только на то, чтобы уйти с поля зрения зрителей, оставаясь в сознании. Только заходя за кулисы, он обессиленно падал. И как же больно было падать на колени, когда рядом не было Рана, в чьих родных руках он всегда мог позволить себе отключиться. Риндо зашел сначала в кабинет Фудзико-сенсей. Она отдала ему ключ от рояля и велела войти в зал через ход для исполнителей, в то время как она с педагогическим составом зайдет через зрительный зал. Младший Хайтани кивнул и направился к выходу на сцену, где его уже поджидали старший брат и Харучиё. Они вместе выкатили рояль на сцену, и зашли за кулисы. Ран положил руки на плечи Риндо и сделал глубокий вдох. Санзу увидел, как младший Хайтани прикрывает глаза и начинает дышать с братом в такт. То как старший Хайтани словно забирал себе все волнение и тревогу Риндо выглядело очень лично и интимно. С каждым вдохом и выдохом младший Хайтани становился все более спокойным, словно весь его сценический мандраж проходил через плечи прямо в руки старшего брата. Ран прижался ко лбу Риндо своим и провел руками вниз по предплечьям младшего. Юноши услышали, как Фудзико-сенсей объявила его программу, тем самым вызвав его на сцену. Санзу поравнялся с Раном и легким движением локтя пихнул его в бок и подмигнул. Оглянувшись напоследок, Риндо увидел перед собой еле сдерживающих смех юношей, что своими действиями подражали чирлидершам и лишь одними губами произнесли: «Риндо, вперед!». «Не соврал» — пронеслось в голове пианиста. Риндо прыснул от смеха, и как только его нога ступила сцены, он оставил все эмоции за кулисами. Теперь он не Риндо Хайтани. Он лишь проводник между композитором и слушателем. Лишь инструмент, чьими руками говорит композитор, а в данный момент, руками Риндо говорил сам Рахманинов. «Да снизойдет до моих рук Сергей Васильевич» — подумал младший Хайтани, сидя на банкетке перед роялем и смотря перед собой, настраиваясь на музыку. Старший Хайтани и Санзу спрятались за кулисами, тревожно поджав губы и не отрывая взгляда от Риндо. Его руки сыграли первый пассаж, после чего ярко и с терзающей душу болью взяли последующие аккорды, а значит, нет возможности отступать назад. Что бы ни случилось сейчас на сцене – его задача, как исполнителя, доиграть с достоинством до конца. Фудзико-сенсей всегда говорила, что даже если случится Армагеддон, исполнитель не должен останавливаться. Даже если на голову упадет что-то. Руки не отрубило? Значит, способен играть дальше — сказала однажды Фудзико-сенсей после неудачного выступления своего воспитанника. Риндо играл и думал о том, сколько в этой музыке боли. Он в силу своих возможностей пытался представить тоску композитора по своей Родине. Как Рахманинову, наверное, больно было уезжать из столь горячо любимой им России, как рушился привычный уклад его жизни и с каждым днем обстановка в стране накалялась, меняя ее облик, меняя ее людей. Насколько, наверное, больно было осознавать, что ты больше не ступишь на родную землю, и больше никогда не будет твоей Царской России. Младший Хайтани почувствовал, как его сердце разрывается от боли и тоски. Словно это он сейчас покинул Родину и скучает по цветущей белой сирени по весне. Словно это он скучает по таким типичным русским березкам, золотым куполам церквей и звукам колоколов во время службы. По щекам потекли обжигающие слезы, и насколько же кульминация сонаты была пронизана болью. Он подпрыгивал на банкетке по инерции, а по лицу стекал пот. Массы его тела не хватало для того, чтобы выжать больше звука и выдать всю мощь рахманиновской монументальности, но Хайтани старался изо всех сил. Риндо тяжело дышал, ощущая давящее в груди необъяснимое чувство тоски, и перед глазами возник образ его родителей. Насколько же сильно Рахманинов скучал по Родине, что в моменты такого яркого ощущения душевной боли и тоски Риндо подумал об усопших родителях. Он яркой вспышкой оставил висеть в воздухе финальный аккорд. Убрав руки с клавиатуры, пианист встал и поклонился. Риндо тяжело дыша, пошел за кулисы. Перед глазами все плыло и темнело, по щекам текли слезы, ноги подкашивались и уже были готовы уронить его здесь. Младший Хайтани зажмурил глаза, пытаясь справиться с головокружением и угасающим сознанием. Он почувствовал, как его тело падает и уже был готов встретиться лицом с твердой поверхностью пола, но оказался в теплых руках, что прижали его к себе. — Чшш, — Ран одной рукой прижимал брата к себе, а второй нежно гладил по волосам, — ты прекрасно справился. Старший Хайтани закинул тело Риндо на спину и вышел из зала столкнувшись в коридоре с Фудзико-сенсей и остальными педагогами. — Риндо снова отключился? — спросила Фудзико-сенсей, на что Ран кивнул ей. — Придется ему на концерте сначала сыграть с вами, а потом сольно, иначе мы его не откачаем. Идите в мой кабинет, надо привести его в чувства. Ран поплелся в кабинет педагога и, зайдя туда, уложил брата на стоящих в ряд стульях так, чтобы его ноги были выше уровня головы. — И давно он так отключается после выступлений? — спросил Санзу, он впервые видел Риндо в таком состоянии. — С момента смерти родителей, — Ран тяжело вздохнул. — Он всегда думает о них, когда выступает. Он вытирал с лица дорожки от слез и капли пота с лица Риндо, щупал пульс и проверял дыхание. Ран осторожно приводил его в чувства и мягко массировал брату виски, пальцы рук и легонько бил по щекам, проверяя реакцию. Войдя в кабинет, Фудзико-сенсей открыла свой сейф, доставая оттуда бутылочку спирта. Она протянула пропитанную ватку Рану, и тот слегка поводил ею под носом младшего Хайтани. Риндо потихоньку приходил в себя, начиная дышать чаще и открывать глаза. Он увидел перед собой Рана и как обычно это бывает, попытался приподняться, но потерпел неудачу. Голова все еще предательски кружилась, а конечности ощущались чужими. Каждый раз одно и то же, а он все не может привыкнуть к тому, что после обморока он как беспомощный ребенок, что нуждается в поддержке окружающих. Фудзико-сенсей села перед ним на корточки и посмотрела на него, поднося к губам воспитанника стакан воды. — Не торопись, — предупредила его педагог, видя, как тот жадно пьет воду. Риндо мелко трясся и Ран прижал его к себе. — Я ведь справился со всеми задачами? — хриплым голосом спросил младший Хайтани, даже сейчас его волновало не его состояние, а то, как он справился на сцене. — Если ты сыграешь так же на концерте это будет великолепно, — от слов, сказанные сенсеем, у Риндо перехватило дыхание. — Другие педагоги тоже приятно удивлены. Тебе важно не терять сейчас этот настрой и эту энергию. Юноша слабо кивнул, а на губах проявилась улыбка облегчения. «Справился...» — подумал он. День концерта неумолимо приближался, обыгрывания происходили все чаще, а требования преподавателей все жестче. Фудзико-сенсей была на взводе и боролась с администрацией на разрыв аорты, чтобы выступления ее воспитанника распределили равномерно, и между номерами у него было время выдохнуть. Репетиции – обыгрывания – репетиции – сон. Даже обстановка в доме братьев Хайтани стала чрезмерно рабочей. Вместо атмосферных вечеров, совместных посиделок все домашнее время превратилось в репетиции. Не все ансамблисты могли позволить себе заниматься вне колледжа, поэтому братья Хайтани и Санзу использовали эту возможность по максимуму. Дни превратились в дни сурка. Юноши в коем-то веке объявили перерыв и расположились в гостиной на диванах. Риндо лежал на животе, свесив руку и позволяя ей раскачиваться, касаясь кончиками пальцев пола. Вторая рука покоилась под щекой. Голова кипела от объема программы, от усталости хотелось выть. Генеральная репетиция будет завтра, а младший Хайтани чувствовал себя с каждой секундой все более безразличным ко всему. Харучиё сидел в кресле напротив Риндо, закинув ноги на журнальный столик. Ему досталось больше остальных. Все же, заниматься часами с перекошенными плечами, держа руки на весу, не особо доставляет удовольствия. Время уже было за полночь, и скрипач практически засыпал в кресле. Лишь Ран чувствовал себя бодрячком и возможно, чтобы довести себя до полного изнеможения ему потребуется позаниматься еще часов шесть. Он лежал на полу, закинув ноги на стену. — Рииин, — протянул старший Хайтани и приподнял взгляд на брата. В ответ лишь прозвучало усталое: «М?». — Давай еще раз прогоним Равеля на пролет? — Ран разминал ступни и потянул носочки сначала к себе потом от себя, чувствуя, как растягиваются мышцы и связки. — Если ты еще раз это скажешь – я выверну тебе ноги, — Риндо даже не посмотрел на него, произнеся это безразличным голосом. Старший Хайтани лишь швырнул в него подушку и столкнулся с абсолютным игнорированием его действий братом. — Ты какой-то напряженный, — заявил Ран, — потрахайся что ли. Хотя бы не такой хмурый будешь ходить. Санзу, что практически утонул в объятиях Морфея, приоткрыл один глаз, услышав заявление Рана. — Ты же знаешь, я не трахаюсь перед выступлениями, — пробубнил Риндо и тяжело вздохнул. — Хотя, очень хочется, — он отвернулся и уткнулся лицом в локоть. Старший Хайтани фыркнул и ухмыльнулся, хитро прищурившись. — Значит, после концерта я пошляюсь где-нибудь, — он кинул многозначительный взгляд на Санзу. — Ох, я тебе не завидую. Недотраханный Риндо хуже любого зверя. Теперь подушка прилетела в Рана и тот засмеялся, прикрывшись руками. — Тебе почём знать, мудила? — младший Хайтани приподнялся на локтях. — От мудилы слышу, — Ран кинул подушку обратно в Риндо и попал прям в голову, растрепав тому волосы. — Ты почаще меня не предупреждай, когда приводишь кого-то домой поебаться, я может и не такое узнаю. Санзу с легкой улыбкой наблюдал за перепалкой братьев. И все-таки, есть вещи, которые не меняются с годами. Ран всегда поддразнивал Риндо, упиваясь его реакциями, а Риндо же всегда воспринимал колкости Рана всерьез. Харучиё взял в руки скрипку, кладя ее на плечо, и лишь одной рукой зажимал струны, повторяя сонату Грига. Плечо неприятно тянуло, и он отложил попытки продолжать занятия. — Бесполезно уже заниматься, — пробубнил он, — только хуже сделаем. Скрипач перевел взгляд на Риндо, тот уже погрузился в сон и тихо сопел. Ран встал и подошел к брату, накрывая его пледом и сел рядом. — Он, когда нервничает, становится таким невыносимым, — сказал старший Хайтани с легкой улыбкой. Санзу хмыкнул и насмешливо наклонил голову вбок. — Ему есть в кого, — скрипач улыбнулся, смотря на Рана с легким прищуром. — Но ты по жизни в принципе невыносим.  Тот лишь прыснул, махнув рукой, и закатил глаза. Рука старшего Хайтани мягко поглаживала брата по волосам. Время уже было давно за полночь. Санзу аккуратно поднял Риндо на руки, неся в комнату на кровать, и тот промычал что-то, открывая глаза сквозь сон, но тут же уснул обратно. Харучиё тихо хихикнул, умиляясь своему возлюбленному, и нежно улыбнулся, оставляя поцелуй на лбу пианиста. Он аккуратно положил его на кровать и лег рядом, накрывая обоих одеялом. Ран лежал на постели в своей комнате, немигающими глазами смотря в потолок. На душе скребли кошки, и разум охватывало непонятно откуда взявшееся чувство тревоги. Нет, Хайтани определенно знал, откуда берется это чувство. Скорбь по родителям, переживания о брате, думы о том, что будет дальше, какое будет будущее. Какой у него план? А есть ли этот план вообще? Как помочь брату, как не поставить крест на своей жизни, как справиться? Он встал с кровати и подошел к окну, открывая его нараспашку. Ночь манила его своей привлекательностью, и, накинув на себя теплую толстовку и джинсы, Ран ловко спрыгнул на землю в домашних тапочках. Ночная прохлада приятно проникала под одежду, щекоча нежную кожу. Хайтани направился в неизвестном направлении, выудив из кармана пачку сигарет и прикуривая, выдыхая дым вверх, разглядывая ночное полотно, усыпанное звездами. Он уже предвкушал свое разбитое состояние из-за недосыпа, но сейчас его это мало волновало. На душе паршиво. Слишком. И разбитое состояние от недостатка сна никоим образом не шло в сравнение с душевной болью. Наверное, если бы Ран мог с корнями вырвать из груди ноющее сердце, он бы непременно это сделал. Ни разу за всю свою жизнь старший Хайтани не показывал своих слабостей ни перед Риндо, ни перед Санзу, ни тем более перед кем-либо другим. Ран единственный свидетель своей боли. Перед Риндо – примерный старший брат, на которого всегда можно положиться, ведь он поможет. Всегда поможет. Перед Санзу – тот самый угарный друг, с которым можно весело провести время. Для остальных – внушающий страх, отчужденный и серьезный Ран Хайтани. Ран остановился посреди дороги и поднял взгляд, наполненный слезами на небо. — За что...? — прошептал он и поджал губы. Сигарета за сигаретой, но они не могли унять его боль. Ран понимал, рано или поздно ему придется разбираться с делами родителей. Как-никак они были частью преступного мира. Он всем нутром чувствовал, что за ними явятся. Но ведь до сих пор не явились. Почему? Ран не знал наверняка, но почему-то был уверен. Хотя бы просто потому, что у родителей явно были враги, что захотят свести счеты и братьям Хайтани придется отвечать за своих родителей. Никого не волнует, что они не посвящены в дела семьи. И каждый день Ран живет с ощущением того, что их найдут, как бы сильно родители в свое время не постарались не впутывать детей. Эта паранойя проникла глубоко под кожу старшего Хайтани, и с каждым днем ему все больше кажется, что он медленно сходит с ума. Ноги сами привели его к надгробию родителей. Ран обессиленно упал на колени и сел в поклоне, касаясь лбом холодной земли, чувствуя на щеках обжигающие слезы. — Я слабак, — сквозь слезы произнес Хайтани, поджимая дрожащие губы. — Я боюсь, что не справлюсь, — он поднял голову, садясь на земле. — Мне так тяжело... и больно. Я ведь старше, у меня нет права проявлять слабость. Это неправильно... я же должен подавать пример Риндо. Должен ведь? Но мне так паршиво. Я устал притворяться, что со мной все в порядке! — слезы хлынули с новой силой. — Но так сложно что-нибудь сказать, а тем более попросить помощи... Это я должен помогать, я должен спасать, а не меня... Я ведь и поскорбеть по вам толком не смог... все думал о том, как нам теперь дальше жить... Даже не заметил, как прошло уже два года. Я надеялся, что со временем боль хотя бы притупится... но она не притупилась, ни на йоту. С каждым днем становится только хуже... Я ужасный сын... простите. С трудом выбрался из алкогольной зависимости, курю много... к сожалению. Иногда посещают мысли о наркотиках... но я держусь! Не хочу окунаться в эту пропасть... Риндо не переживет, если потеряет еще и меня. — Ран уткнулся лицом в колени и тяжело вздохнул, — Я не знаю, что делать. Чувствую, что рано или поздно за нами явятся... это всего лишь вопрос времени. Я понимаю, что вы сделали все возможное, чтобы мы не были связаны с вашим миром, не позволяли никому из клана впутывать нас в свои дела. Но эта тревога никуда не уходит, просто страшно жить с ощущением, что, возможно, нам придется отвечать за то, о чем мы ничего не знаем, — Хайтани затрясся, нервно смеясь сквозь плач, и прикрыл рукой глаза. — Если бы не Риндо я бы давно покончил с собой... — слова сами вырвались из его уст и Ран замер, осознав сказанное. — Простите... вы явно не этого ожидаете от меня. Я должен... нет, обязан быть сильным. Хайтани встал с земли и развернулся, собираясь уходить, но остановился, поднимая глаза в небо. — Твои цветы будут в безопасности, мам, — прошептал он и направился прочь от кладбища. Ран добежал до дома и тихо перелез через оконную раму, заходя в комнату. До будильника оставалось всего лишь пару часов, и Хайтани обессиленно упал на кровать, практически моментально засыпая лишь изредка шмыгая носом. День обещал быть тяжелым. И он действительно выдался тяжелым. Приехав в филармонию на генеральную репетицию, юноши почувствовали мандраж. Руки предательски тряслись, а мысли смешались в вязкую кашу. Риндо и Харучиё стояли за кулисами, готовясь впервые сыграть сонату Грига на большой сцене, хоть и в пустом зале, где кроме пары работников филармонии и педагогов больше никого не было. Выйдя на сцену, прежде чем начать, Риндо сыграл пару небольших пассажей, пытаясь понять инструмент: его глубину и звучность. Как оказалось, верхний регистр оказался глуховат и его придется вызвучивать, придавая звуку яркость и ясность. Нижний регистр был слишком громоздким и гулким, его придется облегчить. Ран сидел слева от Риндо и листал ноты, изучая перевороты. Старший Хайтани всегда листал ноты младшему брату. В свою очередь Риндо листал ноты старшему брату. Никому другому они не доверяли листать ноты своих партий и потому, играя вдвоем в ансамбле, они учили все наизусть. Да, выучить наизусть тридцать и более страниц текста для них было легче, чем найти человека, хорошо следившего за нотным текстом в процессе игры. — Малую октаву ясно играй, она гудит, — шепотом сказал Ран, — и не перекрикивай Харучиё. Младший Хайтани кивнул и дал скрипачу настройку, посмотрев на него, чтобы тот подкрутил колки на скрипке. Когда Харучиё приготовился играть, Риндо неотрывно смотрел на его лицо и руку, что держала смычок. Юноши многозначительно кивнули друг другу и в идеальной синхронности вступили. Педагоги по ходу игры давали комментарии и подсказывали. Риндо начинал паниковать: на сцене звука практически не было – он весь уходил в зал и поэтому пианист не понимал, что слышит зритель. — Риндо, успокойся! — крикнула Абэ-сенсей. — Нормально звучит! Хайтани расслабленно выдохнул, продолжая играть. Кажется, педагоги уже даже без слов понимают, что происходит с Риндо на сцене. Иногда Санзу и младший Хайтани встречались взглядами, и скрипач одаривал пианиста теплой и успокаивающей улыбкой. Все шло как-никак хорошо, и переживать было не о чем. Безусловно, сценическое волнение присутствует у каждого, даже самого концертирующего музыканта. — Все переживают, — сказала когда-то Фудзико-сенсей. — Даже самые великие волнуются. Только дураки не переживают. Ты же не дурак? Риндо был далеко не дураком, хоть и слухи о нем пускали самые разные, вплоть до того, что он совсем юноша недалекого ума: ничем не интересуется, ни с кем не общается и лишь изредка «выпендривается» на лекциях. На деле, ему всего лишь не интересно общаться с однокурсниками и не было нужды всем своим видом показывать богатый словарный запас, начитанность, везде демонстрировать свою насмотренность, начитанность и наслушанность. Благо на концертах не обязательно играть целиком циклы, поэтому Риндо и Санзу условились играть только первую часть григовской сонаты, ансамбль братьев Хайтани ограничился третьей частью и финалом равелевской рапсодии, а соло младшего Хайтани включало в себя тоже только первую часть рахманиновской сонаты. Закончив играть камерный ансамбль, Санзу опустил смычок и посмотрел на педагогов. Его грудь вздымалась от тяжелого дыхания, а на щеках проступил легкий румянец. Ран незаметно для остальных коснулся локтя младшего брата, тот лишь слабо улыбнулся на столь успокаивающий жест и протер испарину на лбу небольшим белым платочком, что лежал на банкетке. Получив от педагогов настоятельную рекомендацию: не заниматься до завтрашнего концерта, юноши вернулись в дом братьев Хайтани. — У меня от волнения сейчас голова лопнет, — Риндо трясущимися руками схватился за волосы, пытаясь выровнять дыхание. — Так, — Ран глубоко выдохнул и скрестил руки на груди, наблюдая за тем, как младший вновь в панике тянется к нотам, — голова у тебя лопнет, если ты не перестанешь штурмовать нотный текст. Всё уже выучили, всё уже обыграли, всё уже отрепетировали. Успокоительное выпей и иди спать, тебе нужно выспаться. — Тебе тоже, гений, — Риндо закатил глаза и перевел взгляд на Санзу. — И тебя это тоже касается. Скрипач лишь коротко кивнул, задумавшись о своем. Насупившись, он устремил свой взгляд в никуда. Все в нем выдавало обеспокоенность завтрашним концертом. Каждый из них знал: сейчас поволноваться можно, завтра утром поволноваться можно, и даже за кулисами поволноваться можно, но на сцене нет места волнению. Впервые за последнее время в будильнике не было необходимости — концерт ведь вечером. Спокойно приняв душ и сидя уже за завтраком, Ран пристально наблюдал за тем, как младший брат ковыряет тарелку, практически не прикасаясь к еде. — Тошнит? Риндо промычал нечто похожее на «угу» и прочистил горло, поднимая взгляд на брата. — Но поесть надо, — старший Хайтани вздохнул и коснулся плеча Риндо, — сил не хватит всю программу играть на голодный желудок. — Знаю, — младший тяжело вздохнул, смотря в свою тарелку, — переживаю просто. Вдруг что-то не получится. — Если не поешь – точно не получится. И Риндо ему поверил, начиная медленно и через силу поглощать пищу. Время концерта неумолимо приближалось с каждой секундой, что не могло не заставить думать о том: а получится ли?