blood runs thicker than water

Королевская охота проходит без короля. Впрочем, ни один из старших членов семьи не присоединяется. Внушительная группа всадников выдвигается в Королевский Лес практически с первыми лучами солнца. Несмотря на внешнюю общность, хорошо различимы группировки «чёрных» и «зелёных», держащихся достаточно обобщённо. Дамы следуют в хвосте, но Люцерис Веларион горделиво едет бок-о-бок со своими братьями и Бейлой Таргариен. День выдаётся довольно прохладным, поэтому принцесса облачена в плотный кафтан с высоким воротом. На её плечи накинут серебристо-голубой плащ с золотым шитьем фамильного герба дома Веларионов. От Люцерис буквально несёт роскошью и самоуверенностью. И всё же Эймонд, располагающийся практически во главе всего шествия, быстро замечает грубейший просчёт девицы. Люцерис умудрилась выбрать из королевских конюшен одну из самых строптивых кобыл. И это при том, что принцесса не выглядит прожженной наездницей. Она отчаянно старается держать посадку, однако Эймонд с наслаждением отмечает, сколько усилий племяннице приходится прилагать, чтобы не позволять своей лошади сорваться на бодрую рысцу или рвануться вбок против воли наездницы. И всё же Люцерис ни на миг не прерывает тихого шушуканья с леди Бейлой. Две девицы то и дело разражаются громким смехом, сопровождаемые хмурыми взглядами Джекейриса. То ли старший сын Рейниры не выспался этой ночью, то ли просто не выдерживает самого факта присутствия поблизости Эйгона, который ввиду внушительного расстояния между ними только и может, что отпускать ехидные смешки в сторону племянника. Однако и сам первый сын королевства не выглядит сильно радостным — с самого утра Алисента с внимательностью хищной птицы следила за ним, не давая и шанса прикоснуться к вожделенному кувшину с вином. Именно по этой причине Эйгон отвратительно трезв, что вынуждает его попеременно цепляться то к Эймонду, то к Дейрону. Средний из принцев не является поклонником охоты в любом её проявлении. Но нежелание отставать вынудило его стать сведущим и в этой области. Поэтому он достаточно охотно перебрасывается словами с королевским псарём, сопровождающим их группу. На въезде в лесную чащу их поджидает ещё десяток псарей, сдерживающих с сотню гончих псов. Далее придворные дамы, наиболее юные из которых застенчиво краснеют в присутствии такого числа мужчин из королевской семьи, желают охотникам удачи и располагаются на залитой ранним солнцем поляне. С ними остаются двое рыцарей королевской гвардии. Ещё трое — сир Стеффон Дарклин, Сир Эррик Каргилл и сир Кристон Коль — остаются с охотниками. Согласно правилам охотники разделяются на три группы. Им приходится по очереди тянуть жребий. Эймонд не ведёт и бровью, когда оказывается определён в общество Тиланда Ланнистера, сира Эррика и лорда Гвейна. Однако последней свой тёмный камень из мешочка извлекает Люцерис, поднявшая его высоко в воздух. Эймонд разворачивает своего коня прочь, чтобы не видеть, как двоё «чёрных» выезжают вперёд и присоединяются к преобладающим «зелёным». К принцу подъезжает главный ловчий, который и будет сопровождать их. — Кабана видели дальше к югу. Там довольно лесистая местность. Будет сложновато его загнать, но собаки справятся. — Едем. — Мой принц, с нами принцесса Люцерис, — бородатый мужчина осторожно понижает голос так, словно бы его слова не должны быть услышаны остальными и могут что-то изменить. — Я не слепец, — грубо отрезает Эймонд, положив руку на длинный кинжал, закреплённый на поясе. — И всё же может быть принцесса Веларион предпочтёт кабану стрельбу белок? — отпускает остроту лорд Гвейн Хайтауэр, равняясь с принцем и намекая на лук, закрепленный за спиной девицы. Эймонд хмыкает. — Желаете проверить, насколько метко я стреляю? — разумеется, Люцерис не может остаться в стороне от подобного выпада в свою сторону. Принцесса кажется расслабленной, но её лицо то и дело напрягается, когда кобыла в очередной раз взбрыкивает под ней. За ней внимательно наблюдает сир Эррик. — Давайте будет справедливы и предоставим принцессе возможность пострелять в мишень столь внушительную, как мёртвый кабан, — Эймонд не может сдержать ухмылки, пришпоривая своего вороного коня и направляя его вперёд. За его спиной Люцерис Веларион наверняка поджимает губы, стараясь сложить их в привычную улыбку. Остальные всадники трогают своих коней следом, сопровождаемые громким собачьим лаем. Краем глаза Эймонд успевает заметить Эйгона и Джекейриса. Последний явно не рад доставшейся ему компании на эту охоту. Охотники некоторое время едут молча. Потом между Ланнистером и Хайтауэром затевается непринужденная беседа, а Люцерис отпускает тихие шутки, вырывающие у сурового сира Эррика редкие улыбки. Эймонд же предпочитает горделивое одиночество, которое растрачивает на любование тихой лесной чащей, по которой лишь изредка разносятся приглушенные расстоянием выкрики охотников из других групп и лаем собак. Всё заканчивается резко. Когда гончие берут след кабана и вырываются вперёд, загоняя дикое животное. Щёлкают кожаные ремни — охотники обнажают копья и клинки, пришпоривая коней. Кабан, брызгая слюной и сверкая разъяренными бусинками глаз, бросается на них совершенно внезапно. Лорд Тиланд, оказавшийся ближе всех, от неожиданности только и успевает, что дёрнуть поводья в сторону и поднять своего коня на дыбы. Зверь, воспользовавшись этим, кидается прямо на Эймонда, прочно сидящего в седле и поудобнее перехватившего в руке копье, поданное ему ловчим. Ему неимоверно везёт, что кабан оказывается не в его слепой зоне. И принц не промахивается. Но попадание не становится для зверя смертельным. Острое копье прочно застревает в толстой шкуре животного. От этого кабан звереет ещё более прежнего. Копье Эймонда попало ровно в мощную спинную мышцу. На помощь племяннику приходит лорд Гвейн. Но и его копье не добивает кабана. Шкура животного пропитывается кровью, ей же наливаются глаза. Почуявший знакомый металлический запах Эймонд, в котором уже разгорелось пламя охотничьего азарта, обнажает клинок. Охотники образовывают круг, по которому мечется загнанный кабан. Выбраться из него не позволяют яростно лающие гончие псы. Острые кабаньи клыки пролетают в сантиметре от ноги Эймонда. Приготовившийся нанести удар принц от неожиданности не успевает сделать этого. Копье Тиланда Ланнистера со свистом проносится мимо беснующегося животного, которое вмиг оказывается с другой стороны от коня Эймонда, пропадая из вида принца. Но нападения не происходит. От внезапного визга кабана у принца едва не закладывает уши. Однако уже спустя пару мгновений он собирается и, развернувшись, швыряет клинок в мощную кабанью шею. Подскочивший сир Эррик, всадивший копье в бок животного, завершает начатое. Спустя пару хрипов и серии предсмертных судорог кабан испускает дух под радостный лак собак. — Мощная тварь, — благоговейным шепотом произносит лорд Гвейн. И это заставляет Эймонда всё же оторвать взгляд от истекающего кровью трупа животного. Из глаза кабана торчит стрела. Люцерис Веларион одной рукой сжимает лук с такой силой, что и без того светлая кожа руки буквально побелела как полотно. Её глаза расширились, а распахнувшийся рот жадно втягивает воздух. Именно рука принцессы спустила тетиву, отправившую в полёт ту самую стрелу, которая, если и не спасла Эймонду жизнь, то точно уберегла плоть его ноги от встречи с клыками разъяренного кабана. Какая ирония. — Вы меткий стрелок, принцесса, — подмечает Тиланд Ланнистер, отдышавшийся, соскочивший с коня и неторопливо прохаживающийся теперь вдоль туши, из которой Гвейн Хайтауэр извлекает копья. Эймонд не удерживается от хмыканья, присаживаясь возле поверженного зверя. Ему приходится напрячься, чтобы сдвинуть голову кабана и вытащить из мускулистой плоти свой кинжал. Принц чувствует улыбку Люцерис спиной. Она настолько горяча и светла, что жжётся между лопаток, проникает под плотную кожу охотничьего костюма. В тени деревьев его наряд кажется почти чёрным, но лишь только сквозь толщу листьев пробиваются робкие солнечные лучи, словно бы неохотно ощупывающие фигуру юноши, становится очевидно, что поверх черноты кожи нанесено изумрудное, едва различимое теснение. — Благодарю вас, лорд Тиланд. Это мастерство стоило мне долгих тренировок, — её белозубая улыбка так же ярка, как привычный жемчуг, напоминающий о своём присутствии на девице-бастарде лишь тонким проблеском нити, выглядывающей из ворота. Охотничий наряд Люцерис расстёгнут лишь на одну пуговицу. Поразительная скромность для той, наряды которой больше обнажают, чем скрывают. Искусство соблазнения она оттачивала также долго? На ком же тренировалась юная принцесса? Или же врожденный талант, который девица впитала с материнским молоком, требовал лишь самой поверхностной огранки? Эймонд гонит прочь от себя эти мысли, выпрямляясь и делая знак ловчему, отгоняющему прочь свору. О, как хорошо принц понимает собак, упивающихся запахом пролившейся крови. Лишь это приносит Эймонду наслаждение от охоты. — Быть может мы задержимся ещё в этом прекрасном месте? Признаться, вид открывается дивный, — Гвейн Хайтауэр с наслаждением расправляет плечи. Эймонд его восторгов не разделяет. Едва ли в глухой лесной чаще есть что-то привлекательное. Не поют даже птицы, растревоженные охотничьими забавами, — как считаете, мой принц? — дядя словно бы с неохотой вспоминает, что не ему здесь принимать решения. — Выдвигаемся обратно, — Эймонд не собирается тешить себя раздражающим присутствием Люцерис Веларион более положенного, — тем более среди нас леди, которую явно утомили скачки и вид крови, — добавляет юноша, не удержавшись от взгляда в сторону племянницы. О, он лучше других знает, что Люцерис отнюдь не пугает вид крови, а раскрасневшиеся щёки громче всего говорят о том, что девица бодра и полна сил. И всё же принцесса поджимает губы, с которых не срывается ни единого слова. Это явно удивляет не одного лишь Эймонда — спешившийся сир Эррик бросает на свою подопечную нечитаемый взгляд. На что она отвечает ему едва уловимым кивком и убирает лук за гибкую спину. — Пусть будет, как пожелает принц Эймонд. Весь её вид сейчас — воплощение покорности. Но Таргариен смотрит глубже — туда, где на дне аметистовых глаз даже и не думает стихать пожар, на который мгновенно отзывается его собственная кровь. Девица не покорна. О, нет. Она уступает лишь на мгновение, чтобы в следующую секунду бросить вызов. Люцерис в действительности только рада вернуться, после ненавязчиво поведав придворным дамам о том, как уберегла от нового увечья принца Эймонда. Ещё позже она будет вовсю веселиться об этом с братьями. Думаешь, твой долг уплачен? Этого мало. Ничтожно мало. Юноша почти не слышит, как ловчий докладывает ему, что привязал кабана к сооруженным деревянным носилкам, которые закреплены на крупах лошадей лордов Ланнистера и Хайтауэра. Вместо этого он жадно наблюдает за тем, как под Люцерис в очередной раз взбрыкивает лошадь. Принцесса разом забывает о дяде, отвлекшись на усмирение животного. План рождается сам собой. Эймонд и не думает отринуть его прочь. Вместо этого он, подобно прочим, спокойно седлает своего коня.               Эймонду ничего не стоит внезапно поднять своего жеребца на дыбы. Последующее оказывается именно таковым, как принц и рассчитывает. Вернее, не до конца таковым. Кобыла юной принцессы Веларион шарахается в сторону, вскидывает круп, отчего Люцерис громко вскрикивает, пытаясь перехватить поводья крепче и остановить животное. Из накренившегося колчана сыпятся стрелы. Но раньше, чем девица успевает сориентироваться и вскинуть руку с хлыстом вверх, горячая и испуганная кобыла рвётся вперёд. Вскрик Люцерис тонет в лесных дебрях и гомоне всполошившихся немногочисленных охотников. — Скорее за принцессой! — Остановите лошадь! Сердце Эймонда ускоряет свой ход. Однако долгожданного мрачного удовлетворения в груди так и не зарождается. Это странно; это неправильно; так не должно было случиться. Но раньше, чем принц успевает озадачиться этой странностью, его ноги пришпоривают вороного жеребца, вырывая Таргариена вперёд сира Эррика, тяжело карабкающегося в седло из-за веса собственных доспехов. Эймонд не узнает собственный голос, которым отдаёт быстрый приказ: — Оставайтесь здесь! Я сам отправлюсь за девчонкой. Конь Эймонда недовольно всхрапывает, явно разочарованный поведением хозяина, но, после повелительного удара хлыстом, устремляется в том же направлении, где между плотно стоящих стволов вековых деревьев исчезла Люцерис на понесшей кобыле. Но перепуганный скакун принцессы явно уступает мастовитому коню принца, которого тот тщательно выбирал и воспитывал под себя. Вороной конь быстр и неистов, но полностью верен своему всаднику. Эймонд лишь пару раз щёлкает хлыстом, прежде чем вырывается в узкий пролесок. В нескольких десятках футах от них маячит фигура Люцерис, подлетающая в седле и продолжающая устремляться вдаль. Она — цель Эймонда. И если уж он поставил себе таковую, то более не выпустит из своих драконьих когтей. Поэтому принц даже не сомневается, что ему удастся нагнать всадницу до того момента, как та вместе со своей лошадью вновь скроются в чаще. Повинуясь резкому натяжению поводьев, вороной скакун кидается наперерез молодой кобыле с покрывшимися пеной боками. Люцерис уже не кричит — она лишь отчаянно пытается усидеть в седле, мёртвой хваткой вцепившись в поводья. Лицо принцессы мертвенно-бледно и сосредоточено. Эймонд успевает охватить его жадным взглядом до того, как кобыла под принцессой поднимается на дыбы. Юноша невольно тянет руку вперёд, в дикой и глупой попытке ухватить поводья чужой лошади, но вместо этого его неотмытые от крови пальцы лишь мажут по воздуху. С пронзительным вскриком Люцерис скатывается из седла прямо в высокую траву, под ноги беснующейся кобылы. Под её спиной что-то хрустит, а сама она резко сжимается в клубок, инстинктивно закрывая себя руками. У Эймонда холодеют губы. Его сами собой руки натягивают поводья, а ноги пришпоривают коня, вновь направляя его наперерез гнедой лошади, оттесняя ту прочь. Ещё пара мгновений у него уходит на то, чтобы соскочить на землю в пару быстрых шагов добраться до девицы, которая, всё ещё пробираемая крупной дрожью, пытается подняться. Эймонд любезно помогает ей с этим, бесцеремонно вздёрнув Люцерис за локоть вверх. Но ноги явно отказываются так быстро повиноваться желаниям своей хозяйки — она едва не оседает обратно на землю, отчего юноше приходится усилить хватку. Широко раскрытый глаз Эймонда ощупывает лицо племянницы, тихо зашипевшей от такого поступка принца. — Gȳbor, — девица выдыхает это практически облегченно. Старается улыбнуться, но морщится, когда уголка её губ касается тонкая бордовая линия, постепенно начинающая расчерчивать и подбородок. У принцессы рассечена правая бровь, на щеках — пара царапин, а в волосах застряли веточки, листья и прочий лесной мусор. Но лишь кровь поглощает собой всё внимание Эймонда. Ещё пара дюймов ниже — и долг был бы полностью уплачен. К сожалению, это бы сотворили не его руки. На этот раз горло Эймонда стискивает своими хладными ладонями липкое презрение к самому себе. Слабак, — что с вами? Ответ приходит к ней вместе с клинком в руках Эймонда, чьё всё ещё окровавленное острие оказывается направлено прямо Люцерис в лицо. Девица замирает, широко распахивая глаза, в то время как принц легко разворачивает её плохо слушающееся от пережитого тело к себе спиной, буквально вдавливая в собственную грудь. Локтем Эймонд ощущает, как высоко поднимается и замирает девичья грудь. — Думаешь, этой стрелой ты расплатилась по счетам? А ведь я могу сказать, что ты просто неудачно упала с лошади. Напоролась на корягу или сучок. И это будет почти что правдой, — на этот раз мрачное наслаждение всё же лижет по сердцу принца, отбивающему свои мерные удары в чужую спину. Он взбешен до крайности и поразительно спокоен от того, как правильно его подбородок утыкается в мягкие кудрявые волны, которые от отчего-то до этого считал жёсткими и колючими. Люцерис не смеет даже шевельнуться. В это мгновение она не изображает покорность. — Тебе не поверят, — её голос приглушен испугом. Но смирение в нём мешается с кристальной уверенностью в правдивости того, что только что было произнесено. Эймонд хмыкает. Кинжал не сдвигается ближе к лицу Люцерис ни на один жалкий дюйм. — Отчего же? На охоте часто происходят… трагические случайности, — ядовитая ухмылка тонет в каштановом буйстве кудрей, не усмирённых даже тугой косой. Безвольно висящая до этого вдоль тела рука Люцерис внезапно взлетает вверх, ложась прямо поверх ладони Эймонда. Однако она не пытается её отвести. — Ты будешь счастлив забрать у меня глаз? — тихий вопрос жжётся сильнее огня. — Моя матушка будет счастлива получить его. — Manda a? В это мгновение Эймонд как никогда жаждет видеть отвёрнутое от него лицо. Люцерис сжимает пальцы на его руке чуть сильнее — они горячие, обжигающие, плавящие его плоть не хуже драконьего пламени. — Не пытайся запустить свои щупальца ко мне в душу, riñītsos, — принц старается держать свой голос в узде, но тот вновь срывается на пронзительное шипение, царапающее горло. — Ты хочешь впустить кинжал в мою плоть. Разве я не имею права знать, какие чувства это принесёт тебе, дядя? — Как трогательно, — Эймонд более не сдерживает тянущую уголки губ ухмылку, — только о моих чувствах стоило переживать ранее. Молчание повисает между ними, встаёт невидимой стеной, хотя дядя с племянницей и стоят настолько плотно, что не остается места даже воздуху, не выдерживающему подскочившей температуры. Тяжёлый вздох Люцерис предзнаменует её слова. — Shijetra. Валирийское слово впивается в напряженного до предела Эймонда подобно стреле, разрывающей на мелкие клочья витые канаты, которые сплелись вокруг двух тел. Ей не стоило этого говорить. В мгновение ока принц Таргариен меняет их положение, жёстко разворачивая Люцерис лицом к себе, нависает над ней тенью из ночного кошмара и вместе с тем жаркой мечты незамужних девиц. Но кинжал по-прежнему сверкает своим острием, направленный принцессе в лицо. Она не зажмуривает глаз — смотрит прямо, вздёрнув теперь свой подбородок вверх. Кровь из рассечённой брови уже перестала течь, подсохнув на бледной коже красновато-бурыми разводами. В его пустой глазнице переливается мёртвым блеском гранёный сапфир, не доступный чужому взору; в её же — горят аметисты. — Повтори, что сказала. Эймонд задыхается, упиваясь зрелищем, доступным лишь ему. И покусанные губы покорно распахиваются, выпуская из себя воздух и вновь то самое, бесстыдное и искреннее в равной мере: — Shijetra an, gȳbor. Люцерис не сожалеет. О, как же ясно видно отсутствие слёзного раскаяния в чертах племянницы. Но он и не нуждается в нём, опуская кинжал, но не убирая его в ножны. Свободная рука сама собой тянется к гибкой шее. Под пальцами Эймонда бьётся и течёт бурной рекой жизнь Люцерис. Аметисты распахиваются чуть шире, разгораются ярче, пьяня и туманя голову юноши сильнее самого креплёного вина. Но даже так в девичьих чертах не видно страха. Она и сама упивается происходящем: тем, как жадно пожирает её взгляд дяди, который не в силах насытиться и оторваться. Сделать хотя бы один шаг прочь или сжать пальцы сильнее, передавив в тонкой шее путь воздуху. Ему не потребуется много времени, чтобы убить её, но придётся приложить много сил, когда Люцерис вздумает сопротивляться. А иначе она просто не может поступить. — Ты редкая эгоистка, племянница, — неужели никто более не видит этого столь же ясно, как видит он? Люцерис зовут истинной дочерью Рейниры. Тогда где холодное презрение к столь недостойному поступку сына Алисенты? На него нет и призрачного намёка. Эймонд вновь гонит прочь, но одновременно с тем так хочет насладиться мыслью о том, что вместо презрения перед ним предстает запретная тяга: минующая всё на своём пути, отравляющая рассудок и плавящая само пространство, что уж говорить о таких мелочах, как условности, запреты и табу. Люцерис молчит, давая ему свободу продолжать. Принц был бы даже признателен, если бы она всё-таки произнесла что-то; что-то такое, что вывело бы его из дурманящего оцепенения, вернув в хорошо знакомое состояние гнева и тщательно скрываемой ярости. — Хочешь, чтобы я смотрел на тебя. Не отводи взгляда. Я вижу твоё желание так же ясно, как и твоё прекрасное лицо. В то время как моё собственное обезображено твоими руками. — Оно не безобразно. Она могла посмеяться над его словами, могла залиться румянцем и возразить уверенности Эймонда в собственных выводах. Но Люцерис предпочла выпустить очередную стрелу. Сир Тиланд определённо был справедлив в своей похвале. Не учёл Ланнистер лишь одной маленькой детали — так же успешно юная принцесса умела без промаха разить чужие сердца. И в это мгновение, подстреленный и сбитый с пути, который давно протоптал, Эймонд отталкивает девицу от себя словно прокаженную. Рефлекторно, рука Люцерис взлетает вверх, ложась на сжатое чужими руками ещё мгновение назад горло. Юноша же стремительно убирает кинжал обратно в ножны. Ему нестерпимо хочется окунуться с головой в ледяную воду и смыть с себя жаркое наваждение, но вместо этого он лишь оглядывает перелесок. Лошади Люцерис поблизости не наблюдается. Как и сира Эррика, отправившегося вслед за ним. Седьмое пекло. Вот только этого ему не хватало до полного счастья. — Твоя кобыла сбежала, так что поедешь обратно со мной в седле, — в раздражении выплёвывает Эймонд, направляясь к своему коню — единственному безмолвному свидетелю всего произошедшего. Благородное животное, на время позабытое собственным хозяином, отрывается от поедания травы и, всхрапнув, поднимает на принца умные влажные глаза. Принц легко похлопывает коня по боку, словно бы извиняясь. Он не делает так с Вхагар, считая это непозволительной вольностью. С древней драконицей Эймонд позволяет себе лишь осторожно поглаживать гладкую чешую. Люцерис подходит практически бесшумно. Вороной конь поворачивает к ней голову и переступает с ноги на ногу. Принцесса останавливается, будто бы безмолвно спрашивая разрешения. Непонятно лишь у кого именно — у животного или самого Эймонда. — Тебе нужно особое приглашение? Полезай в седло, — не терпящим возражения тоном командует принц, с наслаждением ощутив в голосе привычную силу. На столь же привычный яд сил уже не остаётся. Люцерис, наверняка поджав губы, но ничего не возразив, проворно вскарабкивается в седло. Эймонд и не думает ей помогать, предпочитая этому проверку подпруги. Он поднимает свой взгляд лишь тогда, когда женские бёдра, плотно обтянутые охотничьим костюмом, обнимают лошадиные бока. — Ты торопил меня, но медлишь сам, — Люцерис явно удаётся непостижимым образом прийти в себя быстрее. И всё же от Эймонда не может ускользнуть то, как нервно сжимаются пальцы девицы. На её замечание он лишь хмыкает, ловко запрыгнув в седло позади принцессы, явно не рассчитанное сразу на двух всадников. Более хрупкой Люцерис приходится потесниться, однако и без того они вновь оказываются прижаты друг к другу столь плотно, что границы приличия и дозволенности стираются, повиснув лишь призрачным напоминанием о собственном существовании. — Сиди смирно, принцесса, — Эймонд перехватывает поводья, пришпоривая коня, тут же сорвавшегося на рысцу, — и держись за седло. Ты никудышная наездница, а я не имею желания объясняться со своей сестрицей касательно второго твоего падения. — Ты ответственен и за первое, — замечает Люцерис, всё же прислушиваясь к словам дяди, — твой конь не просто так так встал на дыбы, перепугав мою лошадь. Иначе бы она не понесла. И ничего не бы случилось. Она решает не договаривать свою мысль до конца, и в глубине своей души Эймонд ей за это самую малость благодарен. — Что же, побежишь прятаться за материнскую юбку и жаловаться? — принц криво ухмыляется, поверх головы Люцерис вглядываясь в становящиеся знакомыми лесные тропы. Ещё совсем немного и они выедут на ту самую злосчастную поляну, с которой всё и началось. — Мне так или иначе станут задавать вопросы. Как на них отвечать — это уже моё решение.               Рейнира Таргариен беспокойно теребит перстни на пальцах под пристальным взглядом мужа, только-только успевшего сменить наряд после вылазки за стены Красного Замка. Он принёс как хорошие, так и тревожные новости, которые вмиг померкли, стоило трём её старшим детям вступить на порог гостевых покоев наследной принцессы. Они не успели ещё переодеться из охотничьих костюмов, но не это привлекло внимание женщины. На лице Люк сияла уже обработанная и поджившая рана, некрасиво выделяющаяся над тёмной бровью. Мрачное лицо Джекейриса также не говорило ни о чём хорошем. Рейнира, подобрав юбки, тут же кинулась к дочери, осторожно заключив её лицо в ладони и рассматривая ссадину. Выдохнуть она смогла лишь тогда, когда лично убедилась в том, что это лишь неглубокая ссадина, которая сулила довольно быстро зажить без единого следа. Люцерис, смеясь и сияя улыбкой, говорила о том, что это лишь результат нелепой случайности. Её понесла и скинула лошадь, и это — самое малое, чем она могла отделаться, свалившись под копыта животного. И всё же в её лице и фигуре была тщательно сокрыта от посторонних глаз незаметная и разительная одновременно перемена, которая не отпускала подозрительное сердце Рейниры. Ещё больше сомнения добавляло то, что Джекейрис под нечитаемым взглядом сестры сообщил матери о том, в чьём именно обществе всё случилось. Но Люк после секундного молчания решительно перебила брата, принявшись уверять Рейниру в том, что это не имело к её нелепому падению с необузданной лошади никакого отношения. Джекейрис лишь качал головой, а Джоффри, видимо, всё ещё не мог решить, какую из двух сторон ему занять. Младший принц беспокойно глядел то на сестру, то на брата, но молчал. Как выяснилось позже, ему значительно более повезло с компанией, в которой он пребывал. Сама Рейнира вряд ли нашла бы с ходу нелестные слова о принце Дейроне. Совсем иначе дело обстояло с взбешенным обществом Эйгона Старшего Джекейрисом, который и по прошествии долгого времени не смог успокоиться, явно окончательно добитый ещё и внезапным ранением сестры. Рейнира отчётливо видит, как на челюсти её наследника, отличающегося вспыльчивым нравом, гуляют под кожей желваки. Всё привычно сглаживает Деймон, молчавший до этого, но поднявшийся, наконец, из своего кресла перед камином. Он быстро заступает на смену жене и вкрадчиво отправляет молодых принцев и принцессу в их комнаты, чтобы те привели себя в порядок, смыли с себя запах леса и лошадиного пота и переоделись. Ссадину на лбу Люк Порочный принц также не находит серьёзной. Джоффри смотрит на отчима с нескрываемой благодарностью и первым припадает в поцелуе к материнской руке. Раздраженный Джекейрис медлит, но собирается и следует за младшим братом. Люцерис же, ещё раз приласканная матерью на прощание, уходит самой последней. Почти тут же Деймон приказывает явиться в покои сиру Эррику. На томительные минуты супруги остаются наедине. Первым говорить начинает Деймон. — Ты веришь ей? Рейнира лишь устало прикладывает пальцы к вискам, свободной рукой привычно поглаживая значительно округлившийся живот. Осталось лишь пара лун до появления на свет её второй дочери. — Разве есть у Люк причины лгать нам? Деймон пожимает плечами, подходя к супруге и аккуратно прикладывая тыльную сторону ладони к её животу. Ребёнок внутри отвечает ему едва ощутимым ударом. — Сейчас мы вряд ли видим всю картину. Однако Люк может быть достаточно убедительна тогда, когда этого захочет, — Рейнира поджимает губы. Смысл слов Деймона достаточно размыт, однако наследную принцессу неприятно колет то, что на самом деле скрывается за ними. Не она одна заметила странную перемену в дочери. Рассказ Эррика Каргилла вносит в сердце Рейниры ещё больший разлад. Кобыла под принцессой действительно была достаточно буйной и легко могла понести без повода. Однако тем, кто первым бросился вслед за Люцерис, был принц Эймонд. И именно он вывез её обратно в собственном седле. Деймон, уловив растерянность супруги, вместо неё устраивает нагоняй рыцарю за то, что тот не смог действовать достаточно быстро и недостаточно внимательно следил за своей подопечной. После того, как двери покоев закрываются за спиной сира Эррика, Рейнира отпускает себя. — Это не укладывается в голове! Наследная принцесса просто не знает, куда себя деть от обуревающих чувств, беспокойно вышагивая по комнате. Деймон занимает своё привычное место в кресле перед камином, подперев гладко выбритую щёку рукой. На его лице блуждает загадочная усмешка. — Что именно, raqnon ñuhon? — Что мой брат себе позволяет разумеется! Сначала безобразная выходка на балу, а теперь и это. Эймонд всеми силами выказывал свою ненависть к моим детям, но первым кинулся на помощь Люк. Что толкнуло его поступить таким образом? Рейнира выдыхается от своей гневной речи, устало сложив руки на животе. Деймон косится на супругу и качает головой. Женщина оборачивается на него, замечая выражение его лица. — Бессмысленно предполагать, что это было благородство, — тихо хмыкает Порочный принц. — Никто не видел, что произошло на самом деле. Падение могло быть не случайным. Эймонд точно не простил Люк то роковое происшествие. Рейнира тянется к своим перстням, но останавливает саму себя. — Люк — не слабая девица. Она смогла бы постоять за себя. Эймонд рисковал бы своим вторым глазом, реши он позволить себе нечто неподобающее, — справедливо замечает Деймон, усмехнувшись. Взгляд Рейниры сверкает огнём, но внутренне она соглашается с супругом: её дочь выросла не изнеженной принцессой, увлечённой шитьем. Всему этому Люк предпочитала полёты на Арраксе и упражнения с луком, мечом и кинжалом. Она была истинно её дочерью — лишь тяжёлые кудри напоминали об её отце. Но не гнушалась Люцерис и искусной игрой с чужими сердцами, в особенности — с мужскими. Рейнира не была слепа и видела это вполне ясно, но не пеняла этим дочери. Не имела на это права, так как прекрасно знала ту тёмную радость от пойманного на себе восхищённого взгляда юного рыцаря или лорда в летах. Люк знала и умела быть привлекательной не только внешне. Обольщение скользило подчас равно как в чертах красивого лица, так и в ловких движениях. И эта мысль заставляет Рейниру внезапно замереть, а вместе с ней — и чуткое материнское сердце, почуявшее угрозу, которую не сразу удаётся облачить в слова. Догадка дика и ужасна, но её лишь подтверждает ухмылка Деймона, словно бы угадавшего мысли супруги. — Не думаешь ли ты… — Рейнире не хватает сил продолжить. Она сбивается, поджимая губы. Этого просто не может быть истиной. — Люк дразнит дракона, — кивком подтверждает Деймон, — ещё молодого и не столь грозного, но дикого и необузданного. Эймонд — опаснейший из отпрысков Алисенты. Поступки мальчишки глупы, но вот он сам — отнюдь. — Не кажется ли тебе, что он отчаянно пытается походить на тебя? — вопрошает Рейнира. Эта некая схожесть не могла укрыться от неё, стоило ей только увидеть повзрослевшего единокровного брата. Деймон постукивает пальцами по подлокотнику, прежде чем ответить. — Пытается. Однако, я надеюсь, он не додумается следовать за мной во всём, — многозначительные слова супруга Рейниру ничуть не успокаивает.               Люцерис прекрасно знает, что творящееся у неё в голове — безумие. То самое жаркое, таргариеновское, текущее по венам и питающее тело. Оно постепенно встраивается в привычную жизнь. Она посещает тренировочную площадку под презрительными взглядами сторонников «зелёных» и шокированными — благородных дам, наблюдает за тренировками Джекейриса и Джоффри, после сама беря в руки лук или скрещивая тренировочные мечи с порывистой Бейлой. Люцерис заглядывает и в королевский сад, ведя за руку младших братьев и усаживаясь на под раскидистым деревом вместе с Хелейной. К ним неизменно присоединяется Дейрон после полётов на Тессарион, пахнущий драконом настолько сильно, что Люк против воли завидно — Арракс томится без неё на Драконьем Камне, и эта разлука отбирает и принцессы живительное пьянящее ощущение неба. Возможно, ей было бы проще отринуть пожирающий её огонь, будь рядом с ней Арракс, который бы смог унести её туда, где никакие людские терзания не имеют значения. Пару раз, к окно своих покоев, Люцерис видит взлетающую Вхагар, уносящую своего всадника куда-то в неизведанное. Древняя драконица настолько велика, что не вмещается в Драконье Логово со всеми остальными драконами. Это зрелище завораживает принцессу, и она не может оторваться от него до тех пор, пока Вхагар не превращается в чёрную точку на синем полотне неба. Ни матушка, ни Джекейрис, не сообщают Люцерис о том, сколько ещё они пробудут в Красном Замке. Но от её затуманенного взгляда не укрывается, что партии «зелёных» и «чёрных», хоть и притихшие перед ложем медленно умирающего короля, но продолжают укреплении своих позиций. Зелёные для этого активно пользуют пребывание чёрных. Люцерис же не сдерживает улыбку, когда натыкается в коридорах на мрачного Эйгона Старшего, шатающегося по замку в поисках кувшина вина, которые королева-мать приказывает от него прятать. Лояльные ей королевские гвардейцы же следят за тем, чтобы королевский отпрыск не сбегал Блошиный Конец. Об этом ей, смеясь, рассказывает Джекейрис. И всё же Люцерис, знающая брата как никто другой, чувствует не спадающее с него напряжение. Увы, точной причины она не знает и не старается вытягивать. Лишь чаще оставляет Джейса наедине с Бейлой, видя, как тот оживает в её обществе. Джоффри же старательно рвёт букеты Рейне, наивно полагая, что никто его не видит. Но внимательные глаза Люцерис подлавливают его однажды на заре. За ней же самой неотлучно следует сир Эррик. Принцесса уверена, что в какой бы момент она не обернулась, за своей спиной она точно обнаружит крепкую фигуру рыцаря. Сначала Люцерис это откровенно злит, но всё же она догадывается, чем вызвано столь пристальное внимание. Рейнира явно подозревает единокровного брата в самых страшных грехах, а Деймон же просто слишком проницателен. Люцерис кажется, что от пронзительных глаз отчима не сможет скрыться ничто и никто. Но сопровождает её не только взгляд сира Эррика. Люцерис чувствует его, но сколько бы не присматривалась и не оглядывалась — не видит его обладателя. Словно бы за ней наблюдают сами тени Красного Замка. Люцерис скрывается от этого ощущения лишь в собственных покоев. К ней часто заходят Бейла и Рейна, изредка вбегает Эйгон, чтобы тихим шёпотом рассказать ей о сюжете новой прочитанной им книги, которые маленький принц буквально проглатывает, и заглядывают вечерами то братья, то Рейнира. С матушкой они ведут продолжительные беседы. Однако юная принцесса чувствует, как непрерывной нитью во всех темах, которые поднимаются между ними, скользит замужество Люцерис. На Драконьем Камне подобное вызывало девицы лишь искреннее раздражение. Нет, она была отнюдь не мечтательницей и прекрасно понимала, в чём на самом деле заключается смысл её существования потому, как родилась она женщиной. К тому же Люцерис давно расцвела. Она на год старше того возраста, в котором Рейнира вышла замуж за Лейнора Велариона, а это значило, что ей впору было вовсю подыскивать будущего супруга. На её руку наверняка уже выстроилась толпа претендентов, которые жаждали породниться не только с великим и богатым домом Веларион, но и с самой Рейнирой Таргариен. Но знала и Люцерис о том, с какой тщательностью матушка и отчим подходили к рассмотрению каждого варианта. Теперь же эта тщательность только удвоилась. Её замужество с правильным лордом могло значительно укрепить положение Чёрной партии. И всё же теперь что-то словно бы подгоняло Рейниру в этом вопросе. Наследная принцесса старалась не давить на дочь, но Люцерис видела в её взгляде решительность и тревожность одновременно. Догадывалась ли матушка о том, что творилось в голове и сердце её любимой дочери? Или лишь чувствовала зарождающуюся в теле Люк бурю, грозящуюся разрушить так многое? Принцесса Веларион чувствовала, что в глубине души Рейнира не хотела вражды. Гораздо ближе ей был мир. Она и знать не знала о той единственной личной встрече, которую успели устроить наследная принцесса и королева, скрываясь за плотными стенами покоев, где у них, как казалось, не было свидетелей. Но Люцерис прекрасно видела становящиеся иногда пространно печальными глаза матери и интуитивно догадывалась, что является причиной её грусти. От того её посещал вопрос, от которого всё в юной принцессе поджималось. Задумывались ли обе венценосные женщины хоть раз о том, чтобы примирить своих сторонников и закрепить это браком между своими детьми? Об этом страшно было даже думать, и Люцерис останавливала себя, усмехаясь и качая головой. Наверное, она действительно недалекого ума, раз помышляет о подобном. Но вразрез со всем здравым смыслом Люцерис продолжала мысленно возвращаться к произошедшему между ней и Эймондом на охоте; к тому, каким был взгляд дяди, устремленный прямо на него. В глазу, которого не коснулась её рука, горело таргариеновское пламя. И это была не ненависть. Мысли об этом доставляли Люцерис извращённое удовольствие. Чаще всего они посещали её перед отходом ко сну, но являлись и тогда, когда принцесса Веларион, скрываясь за дверями библиотеки от пристального наблюдения верного рыцаря и оставаясь лишь в обществе Эйгона Младшего, пыталась погрузиться с головой в валирийские тексты. Пальцы заторможенно листали сказания о драконах, но взгляд чаще останавливался на корешках, сулящих поведать об искусстве полётов и сражений. И Люцерис не отказывала себе в удовольствии наслаждаться ими. Иногда она читала вслух младшему брату, ещё недостаточно сведущему в родном наречии Таргариенов, попутно поучая его. Искренняя улыбка поселялась на её лице на долгие часы, когда она видела, с каким интересом слушает её маленький Эйгон, временами робко задавая копившиеся в нём вопросы. Это возвращало Люцерис на Драконий Камень, заставляло позабыть, что где-то по совсем рядом ходит Эймонд Таргариен, с которым они таинственным образом так и не пересеклись с того самого дня. Новый день обещает грозы. Утром Люцерис посещает короля Визериса, развлекая деда, чувствующего себя, если так возможно выразиться, значительно бодрее, рассказами о проделках Визериса Младшего. Потом к королю приходит Хелейна с близнецами, и принцесса откланивается, направившись в сопровождении сира Эррика в библиотеку. На этот раз среди запыленных стеллажей и многотомных фолиантов она оказывается в одиночестве. Маленького Эйгона забрали с собой на тренировочную площадку Джекейрис и Джоффри до того, как тот успел спрятаться за материнскую или сестринскую юбку. За высокими окнами видно, как собираются плотные седые облака, скрывающие солнце, но не приносящие живительной влаги, которая смогла бы сбить духоту. Люцерис обмахивается рукой, убирая косу с плеча. Тяжёлые заплетенные волосы давят на голову. Принцессе не удается никак сосредоточиться, и она принимается просто задумчиво бродить между стеллажами в ожидании того, что её зацепит какой-нибудь случайный корешок. Поворачивая за очередную полку, которая скрывает небольшой уголок с креслами, Люцерис замирает, не в силах сделать очередной шаг. В одном из кресел, откинув голову на спинку, дремлет Эймонд Таргариен. На его коленях лежит заброшенная, раскрытая книга. Люцерис прикладывает руку ко рту, чтобы оттуда не вырвался случайный вздох, способный потревожить чуткий сон принца, который, однако, не проснулся от звука открывшейся двери и её медленных шагов по библиотеке. Она жадно рассматривает открывшееся ей небывалой редкости зрелище. Эймонд выглядит спокойным и расслабленным. В неглубоком сне его острые и хищные черты лица разглаживаются и становятся мягче. Но всё же Люцерис, приподняв длинный подол серебристо-голубого шёлка своего платья, делает шаг вперёд, стараясь не попасть ногой на одну из скрипучих половиц. Ей действительно удаётся подобраться к спящему дракону практически вплотную, не потревожив его и не разбудив. Не разберёшь: то ли духота заставляет сердце зайтись в бешеном танце, то ли то, что принцесса Веларион собирается сделать в следующее мгновение. Тонкая рука подцепляет книгу с колен дремлющего. Люцерис не удивляется и даже не вздрагивает, когда на её запястье смыкаются горячие пальцы. Мутный со сна взгляд Эймонда плавающе блуждает по лицу девушки. Однако принц приходит в себя достаточно быстро, чтобы его глаз расширился, узнавая. Люцерис спешит опередить его: — Эта книга явно была скучна, дядя. Мне стало интересно, что в ней смогло так вас расслабить. — Принцесса Стронг, — скалится Эймонд, выпуская из руку из своей хватки. Аместистовый глаз невольно проскальзывает вниз, скатывается по обнаженной шее туда, где белоснежная плоть схвачена широкими лентами лифа. Люцерис отшатывается назад, отступая к стеллажу. Голые лопатки упираются в плотное дерево и книжные корешки, — что ты здесь забыла? — юноша привычно усмехается тонкими пересохшими губами. — Я часто посещаю библиотеку. Вы не знали? Она отворачивается от Эймонда, делая вид, что рассматривает выстроившиеся на полках книги, на самом деле не видя ни одного названия. Вместо этого внимание Люцерис цепляется за тяжёлое мужское дыхание. Оно наверняка вызвано лишь жуткой нехваткой воздуха в помещении, но ей хочется думать, что истинная причина кроется в другом. — Думаешь, я столь пристально слежу за тем, чем занимается весь выводок моей сестрицы? — парирует Эймонд. Его хрипловатый со сна голос не так бодр как обычно, но по спине Люцерис всё равно пробегается табун лёгких мурашек. — Признаться, я была более удивлена обнаружить здесь вас, — невзначай замечает принцесса, вытягивая с полки случайную книгу. Это оказывается сказание о Валирийском Роке, которое было прочитано Люцерис уже не один десяток раз. Его очень любил Эйгон Младший, часто просящий старшую сестру прочитать ему тот или иной отрывок оттуда. — Я рассчитывал найти здесь покой и тишину. Но, видимо, ошибся. — Я нарушаю ваш покой? — она играет совершенно бесстыдно, прекрасно понимая это. Но двойное дно произнесенных слов слишком завораживает Люцерис, чтобы та смогла удержать язык за зубами. — Ты помешала моему сну, племянница. Разве это не считается нарушением покоя? — резонно вопрошает Эймонд, закрывая раскрытую книгу на своих коленях и садясь в кресле ровнее. — Я всего лишь посчитала это правильным, ведь нас здесь двое. — В твоих словах нет логики. — Путь так, пожимает плечами принцесса, — что же вы читали, дядя? — она резко перескакивает с затянувшейся темы. — Искусство сражений в воздухе, — лениво отвечает Эймонд, постукивая пальцами по твердому, хоть и потёртому, переплёту. — О, чтож, тогда мне всё стало понято. В этом произведении можно отыскать лишь пару интересных фрагментов. Ничтожно мало для целой книги, — Люцерис ставит взятый фолиант обратно на полку, полностью развернувшись к Эймонду лицом. Теперь она может смотреть на принца сверху. — Девицам твоего возраста полагается не такое чтиво, — хмыкает Эймонд, склоняя голову к плечу. — Какая же позвольте узнать? — насмешливо интересуется Люцерис, складывая руки на груди. Ей забавно. — Сопливые романы и книги о вере. Они вполне подойдут и тебе. — Интересное замечание, дядя. А ещё девицам моего возраста полагается слушать своих септ и выходить замуж. Как видите, ничем из этого я не занимаюсь в данный момент. — Чтож, Рейнира безответственна не только с тем, кого впускает в свою постель, но ещё и с воспитанием плодов этих визитов. Пальцы Люцерис впиваются в собственные тюлевые рукава до хруста ниток. — Вы переступили только что грань дозволенного, gȳbor, — ровным голосом предупреждает принцесса. У всякой игры есть свои правила. — Не удивительно, впрочем, что её дочь выросла столь неблагоразумной, — словно и не обратив внимания на её слова, спокойно продолжает Эймонд. — Ваше счастье, что я не столь благоразумна, как могла бы быть. В противном случае вы бы уже не преминули встретиться с Тёмной Сестрой или другим валирийским клинком, — Люцерис скрывала истину о произошедшем на охоте, хоть и действительно могла спокойно рассказать о произошедшем. И если бы вспыльчивый, но умудренный Деймон не стал бы сразу хвататься за меч, то Джекейрис бы точно не медлил. — Угрожаешь мне Деймоном. Как забавно, — Эймонд резко поднимается из своего кресла. Он расправляет плечи, словно напоминая о том, сколько опасности таится в драконьей крови, — но… его ведь здесь нет, верно? С чьим же клинком я должен встретиться в библиотеке? Или под шёлком твоего платья скрывается кинжал? — юноша оглядывает её тело, и вопреки всему сложенные до этого руки Люцерис падают вниз, открывая расширившемуся глазу Эймонда всю её. Но это ещё не капитуляция. — За дверьми дежурит сир Эррик. Он явится сюда по первому моему зову. — И поднимет меч на сына короля? — в его голосе презрительная издёвка, — не смеши меня, riñītsos. Ты не столь глупа, чтобы верить в подобную чушь, — всего один шаг вперёд. Сокращение и без того скромного расстояния, что между ними было. Люцерис старается как можно незаметнее сглотнуть тот тугой комок, который встал у неё в горле. — Чем вы, дядя, можете мне угрожать? При вас нет оружия. Как и при мне. Кривая ухмылка Эймонда на короткое мгновение меркнет. Этот миг — борьба. И Люцерис жадно впитывает его, наблюдая, как на высоком лбу принца пролегает морщина. Её собственный взгляд бегает между единственным глазом дяди и тем, отсутствие которого скрывает чёрная кожая повязка. Эймонд же делает ещё один шаг вперёд. Словно пересекает невидимый рубеж. И Люцерис замирает на очередном вздохе. Руки принца сложены за спиной. В библиотеке душно, от чего тяжёлые волосы девицы льнут влажными колечками к задней стороне шеи. Жарко. Не спасает даже легчайшее из всех её платьев, в котором, при желании, можно угадать все сокровенные черты юного тела. И взгляд Эймонда, не удержавшись, скользит по ним. — Есть много способов навредить тебе. Или твоей чести. — У бастарда, как вы зовете меня, не может быть чести, — приходит очередь Люцерис усмехнуться. Делать это пересохшими губами тяжело. Рука Эймонда внезапно взлетает вверх, отчего принцесса едва не отшатывается. Но это совсем не удар. Принц, придвинувшись ещё ближе, цепко перехватывает её за подборок. Это не приносит боли. Лишь новый прилив жара. Возможно, Люцерис действительно нездорова. — Но она есть у тебя как у женщины. — Ты не посмеешь этого сделать, — уверенно лжёт принцесса, хотя её глаза буквально кричат: посмей! Докажи, что здесь больна не только я одна. И Эймонд, усмехнувшись, подаётся вперёд. Люцерис едва устаивает перед его напором, вынужденная одной рукой вцепиться в плечо дяди, а другой — упереться в книжный стеллаж за своей спиной. Её уста остаются сомкнутыми лишь некоторое время, храня иллюзию целомудренного поцелуя, но потом распахиваются, впуская Эймонда дальше, глубже. Ладонь сползает по подбородку, проходится по скуле, а затем с силой зарывается в плотную прическу, вплетаясь жилистыми пальцами в тяжёлые кудри и руша причёску. Он толкает девицу вперёд так, что она врезается спиной в жалобно скрипнувший стеллаж, не отрываясь ни на мгновение. Люцерис же закидывает высвобожденную руку на шею дяди, мстительно дёргая того за струящиеся по спине пряди. Жидкое серебро оказывается удивительно мягким наощупь. Их поцелуй похож на схватку, в которой оба борются за несуществующее первенство. Люцерис тайком целовалась и до этого, находя это действие довольно забавным, но ни капли не возбуждающим. Тот же юный рыцарь отчего-то решил, что она от него без ума. Принцесса до сих пор помнит выражение его лица, когда она, смеясь, прощалась с ним. В этот миг она впервые узнала, с каким звуком разбивается чужое сердце. Происходящее не идёт ни в какое сравнение с тем призрачным воспоминанием, не оставившим после себя никаких эмоций и особых впечатлений. Лишь краем уплывающее сознания Люцерис осознает, что рука Эймонда опускается на её талию, комкая шёлк платья. Он придвигает её ближе, впечатывается в хрупкое тело затянутой в кожу камзола грудью, сквозь который девица всё равно ощущает, как бьётся его сердце в отчаянных попытках пробить себе через плоть путь на свободу. Кажется, Люцерис не сдерживает случайного стона, который заставляет Эймонда практически захрипеть, вынуждая оторваться на пару мгновений. Жалкий воздух заканчивается отвратительно быстро. Однако прежде, чем он находит расфокусированным взглядом лицо племянницы, по библиотеке разносится гулкий стук, сотрясающий деревянные двери. Эррик Каргилл. — Принцесса Люцерис, вас требует к себе принцесса Рейнира. Юной Веларион хватает всего пары мгновений, чтобы выпутаться из объятий принца, нервно разгладить пошедшее складками платья и собственные волосы и приложить ладони тыльной стороной к щекам. Её распахнутые покрасневшие губы всё ещё влажны, когда она бегом бросается из библиотеки прочь. Люцерис не оборачивается. Следом за хлопком дверей следует глухой удар тяжелого кулака по рассохшемуся деревянному стеллажу. Пара книг с шумом валятся на пол.