Босс не умеет проигрывать

      Услышав удивительно довольное «Входи!» за определённо, определённо дорогой дверью, Пастернак расслабленной походкой заходит в кабинет начальника. Причина собственного появления здесь пока остаётся для него загадкой, но, видя, как мистер Находкинс собирает в коробку «Монополию» — видимо, сразу после партии его сюда и вызвал, — Пастернак позволяет себе шутливый комментарий: — Хорошо, что вы играли не со мной.       В ответ тут же раздаётся насмешливое фырканье. Босс совершенно беззлобно, даже как-то по-мальчишески указывает пальцем на гостя и удивлённо вскидывает брови, продолжая рассовывать фигурки по ячейкам: собака влезает вместо кошки, кошка вместо теплохода, а теплоход борется за жизнь, будучи втиснутым в секцию булавки. — А что смешного? — Пастернак передразнивает Находкинса, тоже поднимая брови. — Я, может, и не похож на магната, но в «Монополию» всегда на спор выигрываю. В прошлом месяце меня это от выселения спасло, скажу я Вам. — Ты работаешь в… — бизнесмен наигранно закатывает глаза, словно вспоминая, — …в отделе по связям с общественностью и говоришь, что что-то смыслишь в этом? — Находкинс кивает на коробку игры. — Я в месяц плачу тебе стоимость небольшого домика в Чикаго, а ты не смог оплатить аренду квартиры, но, несомненно, потрясающе разбираешься в финансах, — он притворно кивает и наклоняет голову. — Определённо имеет смысл.       Пастернак чуть ухмыляется словам босса — логично, логично. Но и он не лыком шит — осознаёт, что диалог может стать ещё интереснее, если слегка поменять угол. — Вы сомневаетесь в профессионализме своих работников? — в голосе Пастернака звучит деланное спокойствие. — Если бы я не имел представления о финансах, меня здесь, уверен, не было бы. Даже если моя работа и не имеет к этому, — он снисходительно улыбается, указывая взглядом на игру, — прямого отношения. — В таком случае, уверен, ты понимаешь, почему твоя работа с этим никак не связана, — улыбка Находкинса сошла бы за дружелюбную, если бы не прекрасно ощущаемая в этот момент надменность, которую он в неё вкладывает. — Даже если ты действительно профессионал в финансовых вопросах, в чём я, конечно, не смею сомневаться, — словно в подтверждение своих слов Находкинс снова несколько раз кивает.       На мгновение комнату охватывает тишина. Босс выученным движением поправляет очки (и почему он не снимает их в помещении?) и качает плечами в такт какой-то слышимой ему одному мелодии. На столе у него стоит пустой бокал, на дне которого одиноко лежит оливка, повсюду валяются банкноты: и игровые, и настоящие, а венцом этого внерабочего безобразия возвышается большая пачка зефира. С редким, между прочим, малиновым вкусом. Пастернак случайно замечает листок бумаги, на котором бегло выведено поле счёта: кажется, кто-то очень долго и упорно проигрывал Находкинсу всухую. Теперь ясно, чего у шефа сегодня такое хорошее настроение. — Знаете, — Пастернак с секунду глядит на листок, а после вновь поднимает всё такой же расслабленный взгляд на босса, — Вам, должно быть, весело обыгрывать простых смертных, — на секунду он делает паузу, почувствовав, что вновь привлёк внимание Находкинса. — Но были ли у вас достойные соперники? Те, победой над которыми вы можете гордиться?       Воздух в кабинете накаляется, и тем не менее Пастернак едва заметно улыбается, говоря так, словно и не заинтересован вовсе в потенциальной партии в «Монополию» с боссом. Совсем не заинтересован. — И почему ты спрашиваешь, позволь уточнить? — Находкинс проводит пальцем по коробке и смотрит на Пастернака так, словно одновременно и готов задавить его авторитетом в любой момент, и… — Метишь на это место? — …бросить вызов. — А если и так? На собеседовании говорилось о том, что в работниках очень ценится стремление к карьерному росту, — Пастернак улыбается так, как улыбался тогда, когда просил босса о повышении. Повышение он получил — даже не сомневался в том, что всё сложится так, как ему нужно. Не сомневается и сейчас — вот только теперь им движет не нужда, а простой интерес, природная наглость и вопрос «почему бы и нет?». В конце концов, мистер Находкинс, кажется, совсем не злится на этот лёгкий азартный дух. По крайней мере, в этот момент. — Я вычту время из твоего перерыва.       Только что с горем пополам уложенная игра вновь высыпается на стол. Пара зелёных домиков скатывается вниз и почти падает, но оказывается поймана ловким жестом не менее зелёного запястья. Бизнесмен тут же вырывает листок из своего блокнота и расчерчивает новое поле — он и не сомневается, что скоро один из столбцов полностью заполнится галочками, отмечающими победу. Пастернак довольно ухмыляется и садится напротив. — Одну секунду, — Находкинс снимает трубку телефона, игриво крутит её в руке, явно предвкушая следующие весёлые полчаса, и наконец прислоняет к уху. — Ма… — он одёргивает себя. Прокашливается. — В общем, кхм, будьте добры, до шести ко мне никого не пускать. И не выпускать, — он посмеивается и кидает трубку ровно туда, где ей и место.       Пастернак вежливо улыбается в ответ. Всё-таки настроение босса всегда до смешного очевидно. — Ну что, дорогой мой сотрудник, — Находкинс вальяжно разваливается в кресле. — Выбирай фигуру.       Только фишки оказываются на поле старта, как двое переглядываются — на мгновение в воздухе так и зависает самое, что ни на есть, чувство соперничества и настрой уничтожить друг друга. А после Находкинс улыбается — легко, словно не было только что этого накала, и подбрасывает кости уверенным движением.       Даже в конце не самого удачного хода улыбка не покидает его губ. — Хорошее начало, — Пастернак хрустит костяшками дразнящим движением, глядя на цилиндр, оказавшийся в тюрьме. — И мне даже не пришлось ничего делать. — Не обольщайся, — Находкинс опирается локтями о стол, на котором быстро и небрежно навёл относительной порядок ради этой партии, и складывает руки под подбородком. — В конце концов, это лишь начало.       И начало, кажется, слегка затягивается. Пока количество приобретённых улиц у простого рабочего растёт с пугающей скоростью, его начальник с кислой миной опять попадает за решётку. Кидает кубики, вытягивает «шанс», и вуаля! Босс снова тянется к банкноте в пятьдесят баксов, чтобы выйти на свободу. И опять. Снова он попадает на чужой участок, платит, как сам считает, нелегально завышенный налог, делает шаг… И вот она, уже почти родная клеточка, отправляющая его в тюрьму. Да сколько можно это терпеть?! Находкинс оскорблённо срывает очки с переносицы. — На каком вообще основании они меня сажают, а?! — его голос звучит громко, так, словно у него прямо в кабинете стоит конвой, готовый под белы рученьки сопроводить бизнесмена до машины. — Нет, может, этот идиот в цилиндре, за которого мне выпала честь поиграть, и не в курсе, но, слава богу, для этого у него есть я! Так вот я хочу знать, какого чёрта я сделал, чтобы в пятый, — он сжимает пальцы в кулак так, что становится слышно, как скрипит мягкая ткань, — в пятый грёбаный раз улететь в карцер?!       Пастернак, с трудом сдерживая смешок, старается говорить как ни в чём не бывало. — Ну, может, за уклонение от налогов? Вы ещё ни разу не попали на эту клеточку. — Так если с меня не спрашивают, почему я должен платить? — он корчит такую ядовитую ухмылку, что Пастернаку на секунду кажется, что разумным будет немного отодвинуться от шефа. Мало ли. — Я тебя не виню, нет, не все в этом разбираются или могут позволить себе хорошего юриста, но я уверен, что если я сейчас позвоню своему адвокату и спрошу… — Мистер Находкинс, — работник вскидывает руки в мирном жесте, чем, по-видимому, ещё больше бесит босса, — это просто настольная игра. С рейтингом для детей старше восьми лет. Здесь всё не настолько серьёзно.       Взгляд, которым Находкинс окидывает Пастернака и игровое поле, заставляет задуматься о том, насколько здравомысленным был азартный порыв обыграть босса. Но… отступать некуда, потому Пастернак обустраивает зелёным домом очередную улицу так спокойно, словно никак иначе и быть не может. Шеф недоволен. Очень. — Ты ведь, Пастернак, — он делает акцент на имени, глядя прямо в душу, — знаешь, что тебе твои махинации с рук не сойдут? — кости Находкинс кидает раздражённым жестом, так и норовя разбить ими стол. — Если я ещё хоть раз попаду за решётку, то пеняй на себя. Пастор Нах, — шипит себе под нос он.       Разумным вариантом Пастернак считает молчать, видя то, как многострадальный цилиндр вновь оказывается на клетке тюрьмы. Молчит Пастернак и тогда, когда вытянутый им самим шанс даёт возможность из этой самой тюрьмы выйти. И всё равно едва заметно ухмыляется уголком губ. — Смешно тебе, да? — стучать пальцами по краю стола Находкинс начал ещё тогда, когда осознал, что для него обстоятельства складываются слишком уж неблагоприятно, и сейчас он делает это так громко и нервно, словно на кону партии стоит вся фабрика. — Ещё бы. Проворачиваешь тут свои определённо нелегальные дела — так как тут не смеяться? Ты ведь понимаешь, что тебе в этом карцере самое место, да? — слова эти из его уст, сказанные самым серьёзным тоном, на какой он только способен, не скрывают в себе угрозы.       Пастернак прокашливается. Изучающе смотрит на своего соперника, гадая, каков процент шутки в том, что тот говорит: доля юмора ведь должна быть, верно? Бизнесмен вертит меж пальцев карандаш, по привычке стараясь занять чем-нибудь руки. — Ну, на такой случай у меня есть пропуск на свободу, — рабочий старается списать гнев босса на его взрывной характер и поглядывает на карточку, которая так нужна была его противнику, но ни разу тому не попалась. — Может, вы просто несчастливой рукой кубики бросаете?       Карандаш в руке Находкинса хрустит и ломается напополам. — Каждой из этих рук, к твоему сведению, экономика строится, — цилиндр вновь оказывается на свободе, и тогда же вынужден отдать часть своих и без того немногочисленных купюр на оплату налога. — О том, что одна из них несчастливая, и речи идти не может. Не забывай, кто твой соперник, — не хватает лишь оскала. Тон Находкинса непривычно агрессивен. Пастернак переводит взгляд на свои владения — на свои заполненные домами улицы. — Как скажете, шеф.       Он чувствует, что ни к чему хорошему его предстоящая победа не приведёт.       Сомневаться в том, что эта самая победа в кармане, не приходится: удача сегодня определённо на стороне Пастернака. Он ведь не ожидал другого — когда дело доходит до доведения каждого его игрового соперника до нервного срыва, по-другому быть и не может. Но сейчас, как Пастернаку кажется, удача его играет с ним злую шутку — краем глаза, наблюдая за Находкинсом, он видит, что тот готов нарушить рабочую субординацию окончательно. А к чему это приведёт? Не очень-то хочется думать об этом, но в просторном кабинете, который всё это время сужался до стола, за которым проходит роковая партия, мысли такого рода приходят непроизвольно, снова и снова. Особенно когда бедственное положение шефа, главного человека чуть ли не во всём, к чему Пастернак прикасается, становится слишком явным, чтобы пытаться делать вид, что всё в порядке.       С момента начала игры, если говорить откровенно, проходит ни разу не полчаса. Запланированная на семь встреча с мистером Толстокошельковым переносится на неопределённый срок, мадам Дакогоонаволнует так и не дожидается рассмотрения своей жалобы на всемнужку, а стрелки часов всё крутятся и крутятся… Для обоих соперников уже давно не секрет, кто и что думает друг о друге, хоть вслух ни одно прилагательное произнесено и не было. Кости снова падают на поле. Находкинс с облегчением перешагивает через проклятую тюремную клеточку и останавливается на авеню Пенсильвания. Прямо рядом с тремя чужими отелями.       Босс больше не тянется оплачивать налог. Две купюры в десять и пять игровых долларов говорят сами за себя. — Ну, что ж, это была весьма захватывающая партия, — Пастернак поправляет галстук и потягивается. — Ничего, через пару месяцев снова сыграем, когда подучитесь, и сможете мне отомстить, — он простодушно посмеивается, ручкой ставя галочку рядом со своим именем на листочке.       Ещё какое-то время оба сидят неподвижно: рабочий ждёт, когда шеф вернётся мыслями в нужную реальность; тот же, в свою очередь, старается совладать с желанием как в старые добрые взяться за топор и что-нибудь сломать. Пастернаку передаётся тяжесть настроения, и он нервно сглатывает. Наверное, какая-нибудь внезапная шутка сейчас будет лишней? Вот дерьмо. Наконец, со стороны Находкинса слышится тяжёлый выдох сквозь зубы. — Так, э-э, сэр, — Пастернак старается звучать максимально беспристрастно и вежливо, — для чего Вы меня изначально вызывали?       Бизнесмен молчит ещё секунду и вдруг словно оживает. На его лице появляется натянутая и какая-то… Недобрая улыбка. — Ах да, — он достаёт что-то из ящика под столом, — подпиши-ка вот это.       Примерно такую историю услышали ближайшие коллеги Пастернака, когда тот совершенно внезапно собрал свои вещи и был уволен из компании. Слухи о том, что произошло в тот вечер в кабинете начальника, дошли и до глав других отделов, от них — к их подчинённым, а оттуда и до совсем, как ни каламбурно, «зелёных» новичков. Кто-то говорит, что после ухода обыгравшего своего босса работника с полок магазинов неожиданно пропала «Монополия», кто-то утверждает, что видел тот самый листок с галочкой скомканным в мусорке… И даже сорок адвокатов Находкинса между собой жалуются на то, как долго им приходилось тому доказывать, что платить налог нужно, даже если об этом не спрашивают, а посадить человека за удачливость нельзя.       Месяцы идут, сменяются сезоны, продаются всемнужки… Порой, просто со скуки, Находкинс зовёт к себе поиграть кого-нибудь из работников и остаётся неимоверно рад тому, как легко ему даётся победа над ними. Он, кажется, и правда хорош. Похоже, тот жулик просто умело подтасовывал кубики. Партии одна за другой продуваются, жизнь на фабрике катится своим чередом, а вместе с тем от матёрых рабочих к новеньким передаётся легенда: «Будь осторожен, когда он позовёт тебя в кабинет. Мистер Находкинс не умеет проигрывать».