Агнец

Не думай о своем уюте,

Молясь - проси не для себя.

Грехи, прощенные тем людям,

Померкнут в пламени огня.

Часы пробивают без пятнадцати два, свет луны тускло пробирается сквозь оспу звезд, а четыре дурака двигались в сторону семенарии. Хотя, дураками они бы назвали себя сами, потому что никто из них не понимал, что он тут забыл.  Чон Чонгук сделал решительное выражение лица, будто знает, что делает, но на самом деле в его голове плёлся огромный узел из сомнений.  — Пацаны, он же помрет, если пойдет танцевать с нами. — Сказал Стайлс, который не успевал за быстро идущей толпой.  — Мы про тебя так же думали. — Боб умел парировать в любых ситуациях, таким образом он и обстановку разряжал и успокаивал себя любимого. Группа подошла к внушительным воротам интерната. За ними красовалось два корпуса и одна, построенная по канонам, православная церковь. Эта территория удивляла своими размерами. «Сколько же стоит образование в этом замке?», «Почему забор такой огромный?» и множество похожих вопросов возникло у всех в голове. Когда стало понятно, что ответят на это только заложники за которыми они пришли, парни двинулись к месту "преступления". Повернув направо к жилому корпусу, кореец заметили в одном окне фигуру, которая выслеживала их. Он шепча вскрикнул:   — Это он! — Чона волной накрыла эйфория.  С одной стороны, это произошло потому-что никакой засадой не пахло, а с другой, он предвкушал более адекватное и спокойное знакомство с этим странным парнем, а так же танцы в его компании.

***

— Что это ты делаешь?  Тэхён ожидал от своего соседа почти что угодно в два часа ночи, к примеру то, что он начнёт выполнять уроки, заданные накануне, в очередной раз помолится или, возможно, наконец ляжет спать, но в последнюю очередь парень ожидал лицезреть Пака в такой поздний час, переодевающегося в штатское.  Ким заметил четырех парней, копошившихся за забором, и в предвкушении перед предстоящей ночью заулыбался, но оказалось, что Чимин умеет удивлять.   — Сыне Божий, ты куда собрался в такой поздний час?   — На прогулку. — Холодно парировал товарищ. Данное стечение обстоятельств сбивало юношу с панталыку, однако он умел держать в узде свои эмоции, дабы не порочить спокойный образ.  — Ты серьёзно хочешь пойти с нами? — Ким отворачивается обратно к окну и сощурившись наблюдает за тем, как темнокожий парень помогает друзьям преодолеть высокий забор.   — Больше всего на свете не хочу. Тэхён, ты знаешь моё мнение на этот счёт, но брат мой, ты правда думаешь, что я могу отпустить тебя так поздно, да ещё и одного с какими-то бандитами, не сопровождая в эту ночь? — Он нервно вздыхает, строя самые ужасные и пугающие образы в своей голове. — Я еле сдерживаюсь, чтобы не доложить наставникам, но и тебя, брата, предать не могу. Что будет, если эти грешники тебе навредят? Ты понятия не имеешь, кто они такие. На погрязших в блуде ночных улицах Оринджа… Только Бог знает, что творится. — Застегивая последнюю пуговицу рубашки, Чимин завершает своё беспокойное бормотание.  Заметив то, как двое парней из шайки аккуратными шагами приближаются к комнате, Тэ серьезно бросает это соседу, перед тем, как открыть окно:  — Не нам судить, кто они. Думаю, у них есть весомые причины для того, чтобы вести такой образ жизни. Если ты не заметил, сейчас время очень тяжелое. И вообще, там есть азиаты, нам будет полезно пообщаться, — Под конец Ким усмехается и добавляет: — Не только же со всякими одержимыми Филлипами дружить. Открывая окно и высовывая голову, он сначала нервно смотрит в сторону охранной будки, а затем переводит счастливый взгляд на двух парней снизу.  — Вы пришли! — С огромным облегчением произносит кореец.   — А ещё бы... Мы против такого дерьма, давно уже пора проветриться, — Лыбится бандит, — Давай спрыгивай — Гуан ловит.  Этот парень, Чон Чонгук, с оленьими и до боли добрыми глазами смотрит на Тэхёна. На нём, как и в прошлый раз, была безразмерная рубашка и бежевые брюки на высокой талии. Ну разве он похож на преступника?  — Ты ведь один там? Или с соседом? — Подаёт голос его друг, оглядываясь по сторонам.  Ким поворачивает голову и смотрит на Пака, который всё так же стоит с напряжённым взглядом. Получив сдержанный кивок, кучерявый тихо спрашивает: — На ещё одного места хватит? 

*** 

 — Ёмаё, мы уже думали, что вас там всех нагнули. — Уоллес с улыбкой подходит к Чонгуку и одобряюще прикладывает грубую длань к его плечу. — Ебать, аж целых два… — Англичанин переводит взгляд с одного новоприбывшего корейца на другого, того, что с более светлыми волосами. — Кто есть кто? Это ты в окно высунулся вчера, или он? — Спрашивает у русоволосого, показывав на того, что потемнее.   — Стайлс, хватит пиздеть, в окне был Тэхён, а это его сосед Чимин, если я правильно запомнил? — Чон вопросительно глянул на Тэхёна и получил кивок. — Давайте, я сначала предупрежу, куда мы вообще направляемся, а потом уже будем обмениваться любезностями…  — Правда посвятишь? А то я думал, мы будем проповеди слушать. Значит так… — Перебивает Боб. — Дорогие новоиспечённые друзья, мы идём в самое развратное место в Ориндже. — По лицу тучного афроамериканца всё больше и больше расползается улыбка. Чонгук закатывает глаза, закидывая руку на плечо восторженного Кима. Зыркнув на лица весёлых товарищей, он ловит тусклый от разочарования взгляд Чимина. — Что-то не так? — Стайлс, замечая это, удивленно вскидывает брови и задается немым вопросом. «Че это он грустную мину развесил поперек улицы? Разве это не они хотели вкусить все соки уличной жизни?»  — Чувак, дай им адаптироваться хотя бы немного. — С усмешкой отвечает Гуан, сам сгорая от нетерпения увидеть реакцию пареньков на “King of swing”. Со временем улицы прекращали освещаться фонарями, переулки становились всё длиннее, а ночной сумрак обволакивал каждого, будто загребая в пучину тьмы. Все шли не оглядываясь. Чимин молча плёлся в конце сброда уличных бандитов и следил за Тэхёном, которого озарял свет.Чон, всё так же с рукой на плече Кима, спрашивает: — 어디서 오셨나요?*  — Извини, я не понимаю корейский от слова совсем, — Тэ удивленно отвечает на английском, вскинув брови от чистейшего корейского, которого он давненько не слыхал. — Родители почти не говорят на нём.  — Ой, а я надеялся, что знаешь, что-то  совсем говорить не с кем. — Мои предки переехали в Америку ещё очень давно, с первой волны эмиграции, ближе к концу прошлого века. С тех пор мы не используем корейский. — Ким, будто бы почувствовав вину, отвёл взгляд. — Понимаю, мой отец эмигрировал относительно недавно, вместе со своими родителями, где-то в конце двадцатых, поэтому дома мы часто ведем переговоры на корейском. — После этих слов началась неловкая пауза, и Чонгук резко ее прервал, ярко жестикулируя: — Кстати, я забыл представить вам всех: вот Ло Гуан — китайский революционер, Стайлс Баскервиль — дамский угодник, ну, а Боб Уоллес — душа компании, любитель вкусной еды и отменного табака. Меня вы уже знаете, Чон Чонгук — основатель данного лягушатника.  — Очень приятно! — Лицо Тэхёна расплылось в улыбке. — А мы.. — Да, Чон рассказал уже, два Божьих угодника. — Рассмеялся Ло, а все остальные поддержали его шутку резвым хохотом. Один Чимин стиснул зубы и опустил голову вниз.

***

Шестеро парней вошли в утилитарные ворота с виду неприметного здания. Однако, войдя в него, глаза ослепил яркий свет, а громкая музыка трелью забила в уши. Великое множество пар кружилось в ритмичном танце, молодые девушки и парни без конца менялись парами, выполняя самые различные раскрепощённые движения. Справа от танцоров закруглялась барная стойка. Двум семенаристам лицезреть такое было в диковинку, в их окружении почитался вальс в роскошных нарядах под классическую музыку, а происходящее в эту ночь точно не подходило под данное описание. Более того, суть свинга заключалась в том, чтобы меняться партнёрами по танцу, а такое в их кругах не принимали и даже осуждали.  — Стайлс, ну сколько тебя можно ждать? — Звонкий голос блондинки пробирался сквозь сплетение различных голосов и очередной оглушительной композиции. — О, Оливия! Свет глаз моих, не еби мне мозг. Лучше поздоровайся с самыми знаменитыми бандитами Оринджа! — Англичанин приобнял девушку, указывая рукой на скоп товарищей. В свою очередь, Оливия с горящими глазами стала разглядывать каждого. Видимо, Стайлс уже навесил ей порцию лапши на уши. Стайлс Баскервиль каждый раз при знакомстве с девушками выдумывал различные небылицы, для представительниц прекрасного пола он становился кем угодно, начиная от ”самого известного бандита”, заканчивая ”секретным агентом”. — Не смеши меня, Баскервиль, если ты самый известный бандит, то я — президент США. — Будто из неоткуда на горизонте появилась пассия Чонгука — светловолосая Беатрис Браун. — Баб не ставят на такие должности, а таких истеричек как ты — тем более. Идём лучше танцевать, моя сладкая Оливия, эта стерва просто завидует нашему счастью.  Браун привычно закатила глаза, крепче прижавшись к бойфренду, а остальная компания усмехнулась, наблюдая за перепалкой любимого дуэта.  Чонгук, Беатрис, Гуан и Тэхён уже двинулись прямиком к разгоряченному танцполу, напоследок Чон кинул: — Боб, Чимин, вы идете? — Тут паркет сломается, если я выйду, ты как будто меня не знаешь! А пацан, видимо, хочет составить мне хорошую компанию за барной стойкой, пойдем. — Боб, в кампании Чимина, удалился в сторону барной стойки, догоняя англичанина.  Наблюдая за тем, как брат теряется в толпе поддатого и развращенного народа, Чимин тихо вздыхает и ловит краем глаза Чонгука, который танцует со своей дамой, улыбаясь во все тридцать два. Оглядев это место, пропитанное потом, алкоголем и блудом, парень ещё больше начинает чувствовать себя некомфортно и грешно, борясь с отвращением внутри. Отворачиваясь от толпы озверевших грешников, он видит Боба, который за считанные секунды садится за стойку и зовёт Пака. — Ангелок, желаешь чего-то покрепче освящённой водицы? — Уоллес кричит сквозь гул толпы и отдающуюся в висках музыку.  В этот раз Чимин вздыхает про себя, так как он заранее ожидал чего-то подобного от этих разбойников. Сев на стул слева от афроамериканца, он молчит, сжимая губы до побеления.  — Мишель, родной, три стакана пива для трёх обаятельных жеребцов. — Стайлс подмигивает недовольному корейцу и даёт кулаком по плечу товарища. — Господь, да хватит сидеть с лицом, будто бы говна пожрал. Мы вас сюда привели, рискуя нашими драгоценнейшими жизнями! А ты просто молчишь и смотришь на всех как на дерьмо. — Баскервиль поворачивает голову и выразительно указывает рукой на левую часть танцпола. — Вот, смотри! Видишь, как твой друг там отжигает с девкой? Тебе бы с него пример взять.  — С моего друга пример брать не стоит. Если он решил погрязнуть в людских грехах, это не означает, что и я должен. Я молюсь, чтобы Тэхён перерос этот грешный интерес и покаялся.   — И в правду мозги промыли… Ничего, Стайлс, исправим — времени ещё вагон. Ооо, а эта малыха идёт ко мне! — Восторженно запел Боб, как только кружки с пивом появились на горизонте. — Чимин, запомни, бабы приходят и уходят, а пиво всегда рядом с тобой! — Радостно гласит тост Боб, а Пак так и сидит с пустыми руками и одинокой кружкой пива рядом.  Весь паркет полыхал в кричащем свете. Для Чимина атмосфера казалась максимально неуютной, хотелось скрыться, уйти, бросить всё и бежать в сторону родимой семинарии, но он не мог. Не мог только из-за своего друга, который, кажется, совсем позабыл о Паке. Ким Тэхён, в свою очередь, вовсю отплясывал с различными партнершами, которые вытворяли с ним всё, что хотели. В его движениях прослеживалась неопытность, однако у него всегда получалось найти успешный выход из неловкого положения, да и вообще, можно было отметить, что он держался молодцом. Киму так сильно нравилось происходящее, что Чимину больно осознавать то, как он совсем не думает о Боге и утопает в греховных наслаждениях. Эти женщины ужасны, развратны, в их глазах полыхает похоть, да что про женщин — парни ничем не отличались.  Чимин скукожился на стуле. Во-первых, потому что он радел за своего брата, а во-вторых, он до конца не хотел верить, что люди способны вытворять такое. Он, конечно же, имел представления о персонах в таких местах, но смотря на это вживую, парню становилось всё хуже и хуже. Его меланхоличные думы смог прервать только, нахвалившийся на барную стойку, Стайлс. — Извини, а это там твоя девушка? Оливия, если я не ошибаюсь… — Обратился Пак к англичанину, который уже успел осушить кружку пенного.  — Ага. — Она же вроде с другим парнем… — У Пака даже язык не поворачивается назвать это танцем, скорее выглядит как акт совокупления, — танцует, ты разве не заметил? — Чимин расправил перст в сторону движущейся пары, в тот момент, когда новый партнёр блондинки резво прислонился рукой к ее ягодице. — Забей, братан. Она мне уже надоела. — Англичанин поднял пустую кружку в сторону бармена, в знак того, что стоит плеснуть ещё. — Обычное дело, взять девчонку на пару раз, а потом смыться. Ты, как будто, так никогда не делал… — У нас в семинарии другое отношение к женщинам. — Возмущённо отвечает кореец.  — Ах, точно, ты же церковный домовёнок, совсем из головы вылетело. По вашему нужно ходить целкой до венчания, сидеть дома, молиться мужу и Богу одновременно? Ха! Слышал о таком. Ты лучше вообще на Чонгука посмотри, у него одна и та же баба уже второй год и ничего страшного. — Баскервиль похлопал по плечу, сидящего за барным стулом, парня. Молча проводив Стайлса, Пак начинает искать глазами в толпе Тэхёна. Найдя бешено пляшущего Кима, который явно в порядке, он замечает отдыхающего неподалёку Чонгука. Чон смотрит прямо на Чимина и сдержанно улыбается, как только они пересекаются взглядами.  Порой казалось, будто Чонгук устал от происходящего на танцполе, он всё чаще обращал внимание на семинариста, которому было безумно неуютно за баром. Тело делало одно, а мысли витали где-то в облаках. Добрая душа хотела помочь парню, но как? Только отсутствие происходящего смогло бы сделать Паку лучше. Почему так происходит? Почему два корейца, в одно время, в одном небольшом городе, проживают настолько разную жизнь и имеют настолько различные ценности? Они, как будто, из разных эпох. Чимину бы торжествовать в конце пятнадцатого века на рассвете священной инквизиции, а Чонгуку дальше идти в ногу со временем.  В то время, когда, будто на другом конце света, красноармейцы освобождают Гомель от натиска мирового фашизма, мы не можем разобраться в собственных судьбах, не можем отойти от религиозной пропаганды, которая царит на улицах сплошь и рядом. Парню семнадцать лет и он, как понял Чон, живет только одними мыслями о блаженном существовании. Чёрт! Да почему он всегда в раздумьях о чём-то вечном и правильном, мышление же должно быть разносторонним, в конце концов? По крайней мере, пятилетний стаж образования позволял Чонгуку рассуждать на эту тему. Он винил общество, в котором из достижений было, кажется, лишь отмена рабства и выход из великой депрессии. Хотя, о какой отмене рабства может идти речь, если на каждой улице можно встретить надпись «ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ». — Чимин, ну давай потанцуем! Хватит тут тухнуть, — Тэхён громким возгласом прерывает невольные гляделки Пака и задумавшегося Чона. — Там такие крутые девчонки! Ты бы точно втянулся, нам тут все рады. — Парень облокачивается на стойку рядом со стулом и ловким движением смахивает потную чёлку назад.  — Тэхён, ещё пол часа и мы идём обратно, это не обсуждается. — Чимин произносит это без каких-либо сомнений, спокойно смотря на запыхавшегося парня, лицо которого искажалось всё больше и больше с каждым словом.  — Эй! Мы только пришли сюда, а ты уже хочешь сбежать? Золушка чтоли? Я никогда так не веселился! Если тебе так не нравится — иди сам. — Ким скорее похож на капризного ребёнка, чем на рассудительного семинариста, которого с ранних лет приучали к повеновению. — Всё-ё-ё, я ушёл танцевать! — Наконец-то перестав кричать, парень обратно растворяется в толпе, даже не дав Паку сформулировать мысль. Чимин тяжело вздыхает. Кажется, этот "еретик" своим поведением забрал у него огромное количество сил. Понимая, что торчать ему здесь ещё, как минимум, час, и что Тэхён не поддастся его уговорам, он по очереди начинает пересчитывать членов компании, дабы сконцентрироваться хоть на чём-то в этом бешеном шалмане: — «Так, Гуан танцует с какой-то девушкой, Стайлс… Господи, прости этого грешника! Он же почти душит эту несчастную незнакомку своими поцелуями, как так можно вообще? Ладно, хотя бы Боб на месте и болтает с барменом. Мишель, кажется. А вот и Ким, падший ангел сегодняшней ночи, отплясывает как ненормальный с непойми-кем и растягивает улыбку до ушей, как всегда неисправим…» Перечислив почти всех парней, он опять цепляется за Чонгука, который, видимо, позабыв о раздумьях и остальных людях, прытко пляшет со своей девушкой в центре зала. Они делают это настолько гармонично, энергично и раскрепощено, что даже Пак на несколько секунд тормозит, а затем насильно отрывает свой взгляд от расстёгнутой рубашки партнёра русоволосой леди.  «Как же же душно в этом заскорузлом шалмане…» — Крутится без остановки в мыслях Чимина. Он резко поднимается, направляясь к выходу.  — Уже уходишь? — Вскинул бровями рядом сидящий Боб. — Проветрюсь и вернусь. — Равнодушно кинул ученик интерната вслед. Небо сияло, свет луны пробирался сквозь оспу звёзд. Только тогда Пак смог выдохнуть и постарался расслабиться.  — Отче Наш, за что такая кара досталась мне и моему товарищу? Почему мы обитаем в мире искушений, которые так трудно побороть? — Шепчет кореец под нос, присев на лавочку рядом с баром.  Вот Чимин и подступил к своему существу. Если желания Тэ были в пределах разумного, то о своих он молчал. Пытаясь держать ситуацию под контролем, он старался всё чаще бодрствовать и молиться, дабы не впасть в искушение. Он отчетливо знал, что такие, как он, полыхали в огне и горящей сере в последний день существования Содома и Гоморры*. Он будучи юношей понял, что его не привлекает противоположный пол так, как должен. Чимин осознанно решил, что эта тема для него табу, и лучше её проявления в жизни избегать всевозможными способами.  Успокоившись и выкинув все порочные мысли из головы, он поднимает её вверх и смотрит на вход в здание. Рядом он примечает Чонгука, который, кажется, знатно запыхался и вышел на перекур.  Поджигая самокрутку, парень наконец-то замечает Чимина на скамье. Его удивленное лицо озаряет свет огня и глаза начинают блестеть, словно громадные перлы в лучах солнечного света.  — Тэхён оказывается профессионал в танцах, такой счастливый. — Он ухмыляется, воспроизводя в голове образ пляшущего парня. Кореец убирает коробок спичек в ближайший карман брезентовых брюк.  — Ты себя как чувствуешь? — Обеспокоено спрашивает Чон, не намереваясь подходить к Паку. Думает, что запах жженого табака вперемешку с тлеющим пергаментом не очень обрадует новоиспеченного товарища.  — Не очень. — Чимин и в правду нехорошо себя ощущает и пытается избежать контакта с кем-либо из-за вакуума дисфории вокруг него. Возвращаться в бар нет желания, это место тяжело пронизано алкоголем, потом и похотью, а настроение из-за беспорядка в голове совсем ужасное. Если выбирать между тем, что внутри, и лавочкой на прохладном воздухе, Пак без раздумий выберет второе.  — Воды принести? Могу сбегать быстро, если возвращаться не хочешь. — Чонгук пытается быть заботливым по отношению к новому знакомому, но тому явно сейчас не до этого. Юноша просто продолжает сидеть как и сидел минуту назад, с пустым взглядом и головой на ладонях.  — Не нужно, благодарю. — Тихо отвечает русоволосый и буксится на "сигрету". Он не переносит табачной вони. Чонгук молчит и вглядывается в образ семинариста. Чуть завитые русые волосы, тусклый взгляд, круги под глазами и тощее телосложение. Выглядит и вправду как больной, не только на голову. Не то чтобы он настроен негативно по отношению к этому иерею, но фанатики обычно вызывают у него отвращение и жалость, а особенно те, что закрывают глаза на положение в стране. Надеется, что он не на столько чокнутый как может казаться.  Чимин расправляет плечи и поднимает голову, фокусируя взгляд на небе. Он выглядит таким неземным, отстранённым, будто всё земное ему чуждо. Чона это завораживает и пугает одновременно. — Ты тоже боишься неизвестности? — Он задаёт риторический вопрос Божьему угоднику, который расположился на скамье. — Порой мне кажется, что мы не одни в этой вселенной. Люди с чего-то взяли, что они самые могущественные существа и кроме них никого нет, а я думаю, что это полный бред. Смотря на звёзды всё чаще думаю об этом. — Глубоко выдохнув и не ожидая услышать ответ, Чонгук облокачивается на стену и старательно ищет знакомые созвездия на небе, но на удивление собеседник отвечает: — Я никогда не испытывал чувства неизвестности. Я всегда знал, что Господь Там, и никогда в этом не сомневался.  Чону очень хотелось снова задымить, но он пытается быть вежливым, хотя сам не понимает зачем.  — Ты с детства в этой…организации? Ну, я про школу твою. — Он пытается подобрать более лояльное слово, хотя очень хочется назвать это пристанище «сектой».  — Да, мой отец патриарх, а мы с Тэхёном получили сан и пока что являемся иереями. Хотя, если учесть происходящее, Тэ, кажется, не горит желанием продолжать столь тернистый путь, ему проще гореть в аду, но пировать сейчас, нежели задумываться о райских кущах. — Почему тебя так сильно заботит его жизнь? Ему ж не пять лет, сам может разобраться.  Чимин бросает строгий взгляд, но молчит. Чон весь вечер наблюдал за этими парнями, и если Ким сюда пришёл повеселиться и составить компанию, то Пак сюда пришёл явно не за этим. Он уже сформировал мнение на этот счёт и собирается выговориться, ведь кучерявый парнишка ему очень понравился и он не собирается оставлять его гнить в этой секте. Да, это не его дело, но выходцев из Кореи он считал братьями. После японского гнёта все бежали кто куда, поэтому жители Кореи были разбросаны по всем ближайшим территориям. Два корейца рядом с Чонгуком не могут волочить такое существование, их предки итак настрадались… — Слушай, твой друг правда нам понравился, он простой чувак и хочет свободно жить. Я не собираюсь у тебя, как у отца возлюбленной, выпрашивать согласие, но чёрт побери, я всего за один вечер понял то, что ты одержим идеей контроля над ним! Ты сюда пришёл для того чтобы только последить за ним, на нас тебе вообще до фонаря. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Односложно парирует Чимин, явно не желая поддаваться на провокацию.  Чонгук раздраженно выдыхает и успокаивается. Тянется за второй сигаретой, забивая на то, что кому-то может не понравиться дым.  Делая затяжку, он глядит на откинутую голову Пака. Тот напряжённо о чём-то думает и морщится от непривычного запаха табака. Устремляя взор в небо начинает спокойно бормотать: — Ангеле Божий, хранителю мой святый, на соблюдение мне от Бога с небес данный. Прилежно молю тя: ты мя днесь просвети, и от всякого зла сохрани, ко благому деянию настави… — И на путь спасения направи. Аминь. — На выдохе завершает Чонгук и тушит сигарету об стену здания.