Обратный отсчет

— И что ж ты накопал-то в выписке, которую мы уже просмотрели вдоль и поперек? — скептически поинтересовался Жданов, укладывая добытую стопку бумаг в центре дивана и садясь с другой стороны. — Искать уметь надо. А ты что накопал в макулатуре, в которой не могло оказаться ничего важного? — парировал Малиновский. — Это почему это не могло? — Потому что важное не стали бы держать у тебя под носом, Андрюш! А вдруг бы ты на сон грядущий решил почитать какой-нибудь договор типа того, что мы ищем? — Читать уметь надо, — заявил Жданов. — Вот, например, письма от продюсеров… — От каких продюсеров? — От обычных! Музыкальных в смысле. Не перебивай. Как я понимаю, это ответы на приглашения «Зималетто» на ближайшую презентацию. Три письма, и все три отказы. «Уважаемая госпожа Виноградова, к сожалению, группа «Ума2рман» не сможет выступить по приглашению компании «Зималетто» двадцатого января 2007 года…» — Так это Юлиане ответы? И почему они здесь? — озадачился Малиновский. — Ну да, Юлиане. Она же организовывает показы. А почему они здесь, я догадываюсь. Катя их принесла, чтобы надавать ими по морде Зорькину. — Андрей усмехнулся со сложным выражением лица. — Кроме «Умы Турман», там есть еще отказы от Глюкозы и «Братьев Грим». Предатели! Как в ресторане для Кати бесплатно петь, так они согласились, а как на показе за деньги выступить… А началось все с Зорькина. Катя мне рассказывала, как он на прошлом показе Ираклию отказывался платить. Вот и пошел слушок, видимо. — Он отказывался платить? — Роман не удержался от смешка. — Ну. Ему, видите ли, музыка не нравилась. Продюсер пошел к Кате разбираться, Катя дала Зорькину пинка, и только после этого он соизволил перевести деньги. Вот у нас теперь никто и не хочет выступать. — Андрей потянулся и протер глаза. — Что скажешь? Нашел в выписке что-нибудь, что переплюнет эту роскошь? — У нас что, соревнование? — хмыкнул Роман. — Нет, ну перед вашим знатоком эстрады я заранее пасую и сдаюсь, конечно. Но ты знал, что продажи у вас не дотягивают до заявленного уровня больше чем на треть? — Ха. Я даже сам принимал претензии от региональных ритейлеров. — И на что жаловались — на качество? — заинтересовался Малиновский. Когда-то на той должности, которую занимал сейчас Андрей, он тоже общался с руководителями региональных сетей. Тогда они жаловались в основном на качество и завышенные цены на синтетику. И вертеться перед ними как уж на сковородке было весьма неприятно. — Да нет. На то, что Милко скатился. «Все однотонное, монотонное, мрачное, Андрей Павлович, на весну и лето наши покупательницы предпочитают что-то повеселее, у вашего дизайнера все в порядке? А когда следующая коллекция? Эта нам не подходит!» — передразнил Андрей кого-то из собеседниц. — А что я им скажу? Ты сам слышал, как Милко при всем честном народе жаловался на злое новое руководство. Катя чудом уговорила его остаться. Роман снова беззвучно хмыкнул. — Ну да. Уговорить уговорила, но новую коллекцию он родил только сейчас. Когда ты был президентом, он творил поживее. — Вот в этом точно не Катя виновата, — буркнул Жданов. — И в том, что он скатился! — Нет, конечно, — согласился Малиновский. — Это я в рамках соревнования. Жданов бросил на него раздраженный взгляд. Хотелось рассмеяться. Ну теперь-то ты чем недоволен? С тобой же не спорят, соглашаются даже, гладят по шерстке. Ты разве не этого требовал, когда звал рыться в Катиных вещах, не заморачиваясь тем, что ты ее вроде как уважаешь? Жданов недоверчиво щурился, улавливая сарказм, и не догадывался, что именно этого он и требовал. Что он бы заскучал, если бы его просто гладили по шерстке. Ему нужно было, чтобы дразнили, покусывали и заставляли выпускать когти. — Ты меня с толку сбил, — буркнул он наконец. — Чей сейчас ход? — Твой, — сказал Малиновский. — Да? Ну тогда вот… — Андрей пошуршал бумажной горой. — Отчет. По-басурмански написанный, из града заморского Лондона электронной шайтан-машиной присланный. О продажах. Я же говорил, что у нас две коллекции забрал «Олловер»? Вот эту летнюю, черную, и ту, что мы при Сашке японцам продали. Ну и вот отчет… — Как я понимаю, Джон Гальяно не удавился от зависти и контракт на все новые коллекции и душу в придачу тебе не предлагают? — полуутвердительно сказал Малиновский, перегибаясь через стопку бумаг и ждановское плечо, чтобы заглянуть в распечатку. Жданов драматично вздохнул. — Черта с два, — подтвердил он. — Ну, отец с Катей еще тогда решили, что на большие прибыли нам нечего и рассчитывать, они как-то это все очень трезво обосновали, так что тут просто подтверждение. Все идет по плану, Малиновский. Все идет по плану… В его голосе вдруг послышалось что-то надломленно-обреченное. Что-то чересчур личное, куда более личное, чем дела компании, которая когда-то была почти такой же личной, но сейчас отмирала от Андрея, как осенний лист с ветки. Может, так прозвучало это «отец с Катей еще тогда решили». Как приговор… Но Роман не успел ничего спросить. Андрей отшвырнул распечатку и вскочил так резко, что толкнул его плечом в челюсть. Голову мотнуло, лязгнули зубы. Малиновский фыркнул, подумав, что откусить себе сейчас язык было бы достойным завершением карьеры в «Зималетто». Пусть и несколько запоздалым. — Тошно мне уже от этого соревнования, Ром, — поделился Жданов неожиданно задушевно, принимаясь метаться по гостиной туда-сюда. — Я же понимаю, что за всеми этими ходами — реальные, черт побери, дела моей компании. И даже если я найду причину, почему она катится в помойку — ничего ведь не сделаю! — Он ударил себя кулаком в грудь куда-то ближе к глотке. Где-то там, вероятно, должна была располагаться душа. — Так что все. Хватит. Я ничего не нашел. Просто скажи, что еще нашел ты, и закончим на сегодня. И он нелогично, не дожидаясь ответа, вышел из гостиной. Донесся негромкий стук деревянной дверцы. Что скрывалось за дверцей, стало ясно через пару мгновений, когда Андрей вернулся с бутылкой виски и парой бокалов. Поставил их на журнальный стол, глянул выжидающе… …и все равно горел какой-то странный огонек в его глазах, несмотря на упаднические речи и похоронные настроения. — Что ты задумал? — спросил Роман. Жданов вздрогнул и отвел взгляд, как застигнутый врасплох. — Выпить я задумал, не видно, что ли, — буркнул он. — Вот только закончим с рабочим совещанием. Малиновский кивнул. — Выпить — это важно. Даже не хочется тебя тревожить рабочими моментами, но еще, чтоб ты знал, у вас продажи в фирменных магазинах упали ниже, чем в сетевых. То ли люди предпочитают зайти в магазин побольше, где выбор побогаче, и заодно присмотреть себе что-то из «Зималетто» в общей куче с «Берберри» и «Зарой»… То ли у них нет желания общаться со стилистом вместо обычного продавца. Здесь тебе должно быть видней. У меня все. До информации о работе бывших убыточных предприятий я докопаться не успел. Жданов шумно выдохнул, точно вынырнул на поверхность после затяжного погружения. Как будто он не дышал все это время, ожидая услышать что-то, что разом придавит все надежды на светлое будущее «Зималетто» бетонной плитой. А может, какие-то другие надежды. А всю перечисленную чепуху вроде падения продаж, сомнений в гении гениальнейшего из дизайнеров, не взлетевшего международного сотрудничества и сползания репутации фирмы куда-то под плинтус он уже прожил и отбросил. Не забыл, но отложил в сторонку, в общую кучу из пыли, обломков, неприятных обязанностей и тягостных, но необходимых решений. Какое-то из этих решений он даже успел принять. То ли заранее, то ли сейчас между делом. Но не торопился признаваться, какое. Обычно Жданов молчал до последнего, когда речь шла о чем-то очень важном. Мелочи озвучивал сразу: «Да оставайся у меня, хоть поспишь пару часов». Все действительно важное — держал в себе, пока план не кристаллизовался в незыблемую и неизбежную данность: «У меня есть идея. Подставная фирма»… — Еду ты, надо понимать, так и не заказал? — недовольно говорил тем временем Жданов, словно торопясь воздвигнуть стену из слов между собой и повисшим в воздухе падением продаж. — Ну все, приличные места закрылись, придется теперь пиццу есть. …А Малиновский так и не сказал то, что напрашивалось. «Если ты закончил с отчетами и распечатками, я поеду домой». Андрей же его за этим позвал? Изучать отчеты? Почти то же самое, что смотреть коллекцию марок. Интересно, он оценит сравнение? Андрей сидел на краю дивана и говорил с диспетчером пиццерии, одновременно разливая виски по стаканам и явно пребывая в счастливом неведении относительно всех пошлых сравнений на свете. — Может, не надо на голодный желудок? — сказал Роман, чтобы забить эфир. Диспетчер пиццерии замолчал слишком быстро, тишина повисла слишком неожиданно, и бездна в собственной голове не успела схлопнуться и уйти на дальнюю орбиту. Времени вдруг стало чересчур много — и в то же время критически мало. — Говоришь, как Катя, — отреагировал Жданов с изумлением. — «Ай-яй-яй, Андрей Палыч, вам не нужно пить на голодный желудок. Ай-яй-яй!» Судя потому, как он это пропищал, нравоучение принадлежало прошлой версии Кати. Пушкаревой 1.0. Малиновский озадаченно кашлянул. С Пушкаревой его сравнивали впервые. — Ну и в чем она была не права? — Ты, может, не в курсе, но она всегда права! — неожиданно агрессивно сообщил Жданов и схватил свой стакан. — Только сейчас ее здесь нет! Опрокинул в себя порцию — махом, только кадык подскочил вверх-вниз. Отставил стакан, блаженно сощурился, выдохнул знакомо: — Очень хорошо!.. — Ее здесь нет, а ты как школьник, который остался без присмотра? — понимающе покивал Малиновский. — Точней, мы два школьника. В родительский бар уже влезли, осталось обожраться чипсов, играть до утра в приставку и включить порнуху с папиной полки… …Момент очень уж располагал к тому, чтобы подразнить Жданова еще немного. Потыкать палочкой, как когда-то, в прошлом тысячелетии, тыкал палочкой его отца и Воропаева — как сквозь прутья клетки в зоопарке. И развлекался, и мотал на ус, наблюдая за реакцией. — Чипсов не заказал, — отозвался Андрей. — Приставки нет, а порнуху… Ну, интернет есть, могу организовать. Раз уж ты остался без порции удовольствий. Надо? Я выйду, если что. — Не годится. Я-то уже не школьник, — заявил Роман. Его словно несло по течению, хотя клетки с хищниками давно остались позади, а палка теперь годилась только на то, чтобы хвататься за нее, как за соломинку. — Порнуха не заменит живого общения, или ты мне и его обеспечишь? Он произнес это и вдруг с внезапной четкостью понял, что не шутит. Вот ни на грамм. В конце концов, он всегда знал, чего хотел. От себя, от момента, от окружающих, от жизни в целом. Но порой очень не хотел признавать, чего именно. Потому что кроме желаний существовал еще голос разума. Он был всегда мертвенно спокоен, какие бы эмоции ни обуревали его обладателя, неизменно трезв, холоден и практичен до некоторой бесчеловечности. Иногда Роман сам его побаивался. Иногда — уставал подбирать выражения и позволял голосу разума говорить напрямик, не фильтруя слова. Чаще всего после этого его называли бесчувственной скотиной и уходили. Реже — давали в глаз. Сейчас же голос разума лишь констатировал, что момент неудачный. Нет ничего ужасного в том, чтобы признать наконец свои не совсем дружеские чувства к лучшему другу. И в самих чувствах, и даже в сопровождающих их желаниях тоже ничего ужасного нет, и глупо было дергаться, когда Аннушка осенью что-то такое увидела. Но голос разума знал, что Роман не сможет сидеть сложа руки. А Андрею сейчас точно не до экспериментов. Это если его в принципе можно было не спугнуть, совратить и утащить за собой в бездну. Когда-то, может, и можно было. А сейчас, со своим семейным кризисом и грядущим пополнением, бездну он должен был выбрать сам и добровольно. И при любом раскладе все это грозило обернуться потерей друга. На сей раз окончательной. Поэтому удобней было продолжать прятать голову в песок… …А Жданов тем временем завис. Нехорошо завис, уже без намека на веселье. Ответил очень пристальным и очень смятенным взглядом, от которого Роману обязательно стало бы не по себе, если бы он сам сейчас не оцепенел на мгновение. Из-за того, что заигрался. Из-за деталей пазла, которые только что, несмотря на его сопротивление, сложились в голове окончательно, отказываясь снова распадаться на месиво оттенков, штрихов, разрозненных обрезков целой картины, плесень и липовый мед. И из-за того, что лимит ждановского чувства юмора на сегодня, похоже, закончился, а значит, дальше в ход пойдут кулаки. Но Андрей отвис, медленно мотнул головой и снова наполнил свой стакан. Стеклянное горлышко тоненько позвякивало о край, точно рука, державшая бутылку, чуть подрагивала. — Слушай, — невпопад пробормотал Жданов, кое-как справившись со своей ответственной задачей, — а какие тебе кошмары снятся? Снятся же? Пришла очередь Малиновского выдыхать, выныривая из толщи воды. И хвататься за стакан, забыв собственный совет не пить на пустой желудок. — А что это ты вдруг о кошмарах заговорил? — моргнул он. — А-а… Или тебя мучают кошмары с порнографическим уклоном? Жданов нахохлился, делая вид, что это был риторический вопрос. А любопытно. Правда, что ли? И в чем же причина? И что там за кошмары такие, которые приходят на ум от любого дурацкого вопроса по теме? — Да я не вспомню уже, — сказал Роман, продолжая строить догадки. — А хотя нет, кое-что помню. Позапрошлой осенью как-то снилось, что в тренде теперь мертвые модели. Мы тогда как раз на всем экономили. И вот снится мне, что Макс Шустов, ну, который «МаксМоделс», втирает мне: «Мертвые модели — это самый современный тренд! Покупателям ничто не мешает рассмотреть одежду! Эстетично, оригинально, стильно! И показ с мертвыми обходится на триста двадцать процентов дешевле, чем с живыми!» Я иду к Милко, а он мне: «Мертвые мОдели — это же то, что нужно! Они не потОлстеют! Они не закрутят рОман с презИдентом и не устроят скАндал! Они не будут болтать со своими папиками в мастЕрской и не спугнут мое вдохнОвение! Если Жданов не закажет мне мертвых мОделей — я Уволюсь!» Я иду к тебе, думаю, может, хоть ты вправишь ему мозги, а ты говоришь: «Триста двадцать процентов экономии! Да мы и мечтать о таком не могли, Малиновский. И потом, это стильно и современно. Скажи Шустову, пусть отгрузит нам тридцать штук. Нет, лучше сразу пятьдесят. И холодильник!» Жданов уже хохотал. — Ну а по подиуму они как ходили? — поинтересовался он. — Или просто лежали в ряд? — А по подиуму их носили мы, — сказал Малиновский. — По очереди с тобой выходили с моделями на руках и показывали каждую со всех сторон. А они, трупы эти, такие тяжёлые, неподъемные прямо, и холодные — жуть, сквозь одежду чувствуется. Брр… — Мда, — прокомментировал Жданов. — А их для показа специально убивали или выбирали из уже почивших? — Без понятия. История умалчивает. А что, думаешь, публике бы зашло? Андрей фыркнул. — Скандал был бы. Нас бы точно посадили. Зато о «Зималетто» говорили бы все поголовно. Что еще нужно? — Прибыли мы бы от этого все равно не получили, все ушло бы в счет конфискации, — заметил Малиновский. Сгреб гору недочитанных бумаг, отложил их в сторонку и пододвинулся к Андрею вплотную на край дивана, где Жданов самоизолировался со стаканом виски и с несчастно-потерянным видом, который неплохо маскировал шутками и трепом. Но только до тех пор, пока не замолкал. Роман привычным жестом обнял его за плечи. Привычные жесты играли новыми гранями. И особое удовольствие заключалось в том, что больше не нужно было скрывать от самого себя или искать подходящее объяснение и этой жажде прикосновений, и наслаждению, которое приносило тепло чужого тела под пальцами, и желанию быть еще ближе, получить еще больше… Малиновскому было хорошо и ни капли не стыдно. А что он любит Жданова, он и так всегда знал, если подумать. — Да вытащите вы «Зималетто», — сказал он, мягко потормошив Андрея. — Ну даже если сейчас не все гладко. Новая коллекция будет получше, а Катя умная женщина и не станет просто наблюдать, как все катится на дно. Выйдет из больницы, разберется с Зорькиным, и вы совместными усилиями… — Совместными усилиями, — то ли повторил, то ли передразнил Андрей. — Как же ты отстал от жизни, дружище. Она не хочет со мной — совместными усилиями… Ты там что-то о порнографических кошмарах спрашивал? Он резко развернулся под рукой Малиновского, глядя в лицо в упор. Роман не нашелся что ответить — только изумленно приоткрыл рот. Андрей не изменял себе, ухитряясь генерировать парадоксы на ровном месте. — Я расскажу кое-что о порнографических кошмарах! Мы когда договор с «Олловером» подписывали, летали в Лондон. Ну и советовались с отцом, само собой. Он меня даже не слушал! И Катя не слушала! Они все порешали вдвоем, вот с кем у нее совместные усилия! Они так спелись, что мне под конец стало казаться, что это один и тот же человек… и я лег в постель с Катей, а тут вдруг р-раз! — и мне чудится, что это отец рядом со мной, в ее ночнушке, лежит и ждет, пока я его… Вот тебе и совместные усилия, Малиновский. Еще что-то хотел спросить про кошмары? Он опрокинул в себя порцию виски и неосознанно съежился, точно ожидал, что сейчас Роман с отвращением отшатнется. Роман не отшатнулся, конечно. Не того пошиба признание. Но кое-что стало ему намного понятнее. — Господи, Жданов, — сказал он. — Ты бы, может, в больницу сходил… — К мозгоправу? Ага, — фыркнул Андрей. — Ну а почему бы и нет? Они не зря деньги берут. Самолечение — вещь хорошая, не спорю. Влить в Андрюшу виски, и исцелится весь Андрюша… Но тебе бы, может, и с Катей стало легче ладить. — А мы отлично ладим, — буркнул Андрей. — Особенно сейчас. Роман несколько долгих секунд озадаченно смотрел на него, неосознанным жестом поглаживая по плечу. Хотелось что-то сказать, но соображалось плохо. Подходящие слова не шли на ум. А когда пришли, пауза уже чересчур затянулась. Впрочем, оно и к лучшему. Когда-то, помнится, Малиновский собирался больше не вмешиваться в жизнь Жданова и не строить никаких планов… И это само по себе было планом — как раз на такие случаи, как сегодняшний. Раздалась резкая трель дверного звонка. Роман дернулся от неожиданности. Андрей принялся торопливо хлопать себя по карманам. — Вот черт, я, наверное, кошелек в машине оставил… — Сиди, у меня есть, — Роман вскочил, выуживая деньги из заднего кармана джинсов. Когда-то было даже забавно наблюдать, как Андрюша превращался из студента-разгильдяя на разваливающейся «копейке» в наследника крупной компании. Как у него появляются все эти стильные атрибуты, портмоне, визитница, деловые костюмы, стрижка у личного парикмахера, как он легко и непринужденно свыкается с ними, плавно перетекая в новую роль. Может, на него влияло окружение, может, родители ненавязчиво давали советы, может, Андрей неизбежно вырастал в того, кем был от рождения. На Романа никто не влиял, и от рождения он был сыном предприимчивого деляги. Так что вместо бумажников и визитниц просто засовывал и купюры, и визитки, и записки с номерами телефонов в карманы джинсов. Штаны, в отличие от бумажника, было сложно где-то забыть. Такое с ним случалось всего пару раз. Он рассчитался с курьером и, казалось, целую вечность ждал, пока тот разберется с купюрами и сложит из них нужную сумму сдачи. Курьер напоминал сонную муху. Такой же медлительный, заторможенный, с большими бестолковыми круглыми глазами. Наконец он вручил Малиновскому два пакета, источающие волшебный аромат, и удалился. — Кушать подано! — провозгласил Роман, возвращаясь в гостиную и потрясая пакетами. — Садитесь жрать, пожалуйста… И осекся. Жданов спал, откинувшись на спинку дивана. Абсолютно безмятежно, раскинув руки в стороны, не обращая внимания на неудобную позу и гору бумаг вокруг. Новогодняя ночь в больничной палате, целый день поисков неизвестно чего в «Зималетто», голод и порция алкоголя все-таки скосили его, и он умудрился отрубиться за какие-то пять минут, пока Малиновского не было. Тот хмыкнул, покачав головой. Все-таки Андрей умел с непревзойденной непринужденностью разрядить ситуацию. Андрей шевельнулся, но не проснулся. С дивана посыпались бумажки. Роман провожал их равнодушным взглядом и думал, что нет никаких шансов снова разложить все, в точности как было. И не нужно. Катя не умрет, если поймет, что кто-то в них копался. Никто не умрет, если ее неприкосновенные темные делишки вытащат на свет. И ребенок не пострадает оттого, что какой-то подлец заставил беременную поволноваться. Просто очередной нарыв вскроется раньше, только и всего. Он поставил пакеты на журнальный стол, убрал оставшиеся стопки бумаг и осторожно уложил Жданова на диван, придерживая за плечи. Потом взял одну из коробок с пиццей и устроился в кресле с поздним ужином и спутанными мыслями. Мысли не спешили распутываться и подниматься на поверхность. Как ни странно. Все стало ясно окончательно и бесповоротно, все было ясно с самого начала, и думать было больше не о чем. Даже наоборот — мусолить по второму кругу сегодняшние открытия, озарения и данные выписок по всем на свете счетам казалось решительно лишним. По-хорошему, стоило бы убираться восвояси. Спящий хозяин дома — донельзя прозрачный намек на то, что гость засиделся. Но он продолжал сидеть, не спеша поедая пиццу, слизывая с пальцев соус и думая ни о чем. Пока наконец, подняв глаза от последнего куска, не заметил, что Жданов молча за ним наблюдает. Взгляд Андрея казался странно пустым. Он будто все еще спал. А может, не мог без очков понять, что Роман делает в кресле в стороне от единственного бра, которое осталось гореть на стене. Андрей несколько долгих секунд то ли смотрел, то ли спал с открытыми глазами, потом сел, подцепляя со стола очки. — Доброе утро, — сказал Роман чуть насмешливо. — Снилось что-то путное? Жданов медленно моргнул. — Мне снилось, что я мертвая модель, — поведал он. — Я мертвая модель, и ты выносишь меня на подиум и крутишь за плечи, чтобы показать мое красное платье со всех сторон. — Почему я-то? — удивился Роман. — Президент же должен. Катя… Жданов хмыкнул, неопределенно взмахнув рукой. — Катька? Катька меня не поднимет. Ты что — Катька! Он принюхался, схватил коробку с пиццей и забросил в рот сразу несколько кусков. — Слушай, а я даже почти выспался… Кофе будешь? ***