К тебе, через 10 000 лет

      Шаг за шагом, след за следом. Отпечатки ног, глубоко врезаясь в песок, тянутся по пустыне.       Тесьма песков ниспадает с гребней дюн. Бесконечная, волнистая пустыня простирается вдаль на миллионы единиц измерения. Миллиарды. Сикстиллиарды. Может быть, она уже давно поглотила весь мир, и люди бредут в надежде на песчаную бурю, что погребет их в горячих, как само солнце, руках.       Госпожа вечность нагрянула — разверзлась огненным шаром, сферой безумного жара. Снисходили волны зноя на головы идущего каравана. Если их вообще можно было назвать караваном.       Вразвалочку и не торопясь вышагивали три человека в тяжелых аббасах, ведя за собой пустынных вьючных яков; если бы не покрытые пластинами спины и морды, они бы слились с общей картиной песков.       Шаг за шагом, след за следом. Люди волочатся вперед, скрывая под повязками лица. Среди них аль-Хайтам.       Раз — песок в сапоги засыпался. Два — нога Кавеха соскользнула с гребня, из-за чего тот неловко завалился. Три — третья фигура, заметно меньше его, хрупкая и не мужская, подхватила его и рывком поставила обратно.       — Мальчик, ну сколько можно? Как пьяный ходишь, — тут же принялся бранить его женский голос: тонкий, но сварливый.       — Простите-простите, госпожа Фарузан… — В извиняющемся жесте Кавех тронул голову под слоями толстой шерстяной одежды, повязок и куда-то убранных волос. Маленькая фигура лишь фыркнула и взмахом руки приказала идти.       Прежде всего следовало начать с вопросов животрепещущих и, соответственно, самых важных. То есть…       «Что. Здесь. Происходит.»       Следовало напомнить: всего две минуты назад аль-Хайтам сидел в шкафу в доме Сайно. Сидел себе, жил припеваючи, насколько это было возможно после случившегося казуса. Кавех рядом сидел и смотрел на него глазами, похожими на два блюдца. А аль-Хайтам и в ус не дул: подумаешь? Поцелуй это вам не смертельный яд, тем более, когда сделан во благое дело. Нет, только не подумайте, Хайтам не собирался проводить параллели между своими отношениями с Кавехом и отношениями Сайно и Тигнари и вовсе не увидел в их ситуации возможность всё исправить…       «Да при чем здесь это?» — одернул себя Хайтам.       Надо продолжать вспоминать.       Итак, две минуты назад (внимание — две, мать его за ногу через прогиб, минуты назад) Хайтам высматривал из щелки в шкафу Тигнари и Сайно. Последнее, что произошло, — это Тигнари явил свету шкатулку с тришираитом. Испещренная загадочными письменами изнутри, она, оказывается, скрывала в себе фотографии, которые никак не могли быть сделаны. В этой реальности, по крайней мере.       «Как ты это объяснишь?» — осадил тогда Тигнари Сайно, и всё. Исчезло.       — Госпожа Фарузан, руины! — радостно воскликнул Кавех. Его слова тут же подобрал и выкинул в зыбучую явь ветер.       — Вижу, не кричи.       И действительно — впереди высились громады. Суровые, закаленные адским пеклом, словно обожженные в печи, бежевые плиты замедленно падали: не жались плитами друг к другу, скрепляясь в одно здание, — нет, бежали, пытались опасть каменной крошкой и слиться с пустынным жаром.       Эта крошка — в глаза. Не будь при аль-Хайтаме повязки, уже давно бы превратился в мешок по сбору мусора пятой точки Тейвата. На кой он здесь, на кой вокруг него извиваются хвосты песочной пороши — не знал.       Госпожа Фарузан вдруг сорвалась с места и побежала к руинам, похоже, некоего древнего аванпоста.       — Я вижу! — радостно прокричала она. — Несколько символов совпадают со шкатулкой! Тащи ее сюда!       — Слышу, не кричите! — сказал Кавех, доставая из-под складок плаща ту самую шкатулку.       И второй вопрос: «Что. Здесь. Происходит.»       Аль-Хайтаму казалось, будто его засунули в середину истории, в самый эпицентр событий без объяснения происходящего, без всего. Впрочем, здесь уже и так было всё ясно.       «Искажение восприятия времени усилилось, я опять совершил скачок в воспоминаниях», — мрачно заключил аль-Хайтам, наблюдая со стороны, как Кавех и Фарузан, о чем-то взволнованно переговариваясь, опускаются на корточки перед полуразрушенной колонной.       Делом занимались. Хайтам, в общем-то, и сам был не прочь занять руки: на беду он даже приблизительно не предполагал, сколько времени прошло. Вот сколько? Два дня? Месяц? Год?       Последнее — возможно, неправда. Не могло же всё быть настолько плохо, верно?       Верно?       «Неверно», — мерзко чешется мысль. Чешется и чешется. Свербит нескончаемой чесоткой. Представьте себе все эти мечущиеся пыль и песок как монструозное высыпание на теле пустыни. И вот все эти частички коробили, зудели, попадали на кожу. Особенно на руки. О, руки! Так бы их и сдереть вместе с песком и кожей. А они, кажется, уже давно слились, не разобрать где что.       Так раз за разом — зудят и зудят. И эти двое сидели, ковырялись в песке, в то время как на них накатывали ураганы, целые исчадия Бездны из мельчайших частичек глубин двенадцатого этажа. А они называли это просто песком. То самое это, что рвет и мечет, что раздирает в чесоточное месиво руки. Особенно руки. Почему опять именно руки?       — Аль-Хайтам! — махнул рукой Кавех. Не видел, что ли? Тут песок вычесывает из мироздания жизнь. Прямо вычесывает, в буквальном смысле зубы обдирает… — Подай лопату! Ну, эту свою, ту самую, с которой ты везде таскаешься.       Лопата? Лопата. Лопата…       Ну да, верно. Истинно так. Аль-Хайтам носил при себе лопату, вот она прямо в руках… в руках. В руках?       Песочная кутерьма бултыхается и устраивает гонки на выживание перед глазами аль-Хайтама, загораживает обзор, и даже так он видит свои руки. Разворачивает медленно, будто самому себе не верит. А руки как сигнальные огни — красные, бордовые, коричневые.       В ранках. Маленьких, из них так и сыплется крошка свернувшейся крови. А те чешутся. В них пыль попадает, в самые капилляры, в те самые, из которых сочится кровь. И те чешутся, шаг за шагом, след за следом.       Они, ранки, такие забавные. Бегают по извилистым тропинкам вен, даже костяшек пальцев не жалеют — и каждая образует звездочку. Ранки пересекают друг друга по центру, настоящий переход от одного момента к другому в книгах.       Вот так.

Раз ранка — * два ранка — * три ранка — *

      Шаг за шагом, шлепанье босых ног за шлепаньем.       Славное место. Никаких песков, палящего солнца. На поприще мира не разворачивалось никаких яростных войн ветра, песков и сапог, до краев набитых внутренностями пустыни. К счастью, теперь вокруг Хайтама разверзались пышные заросли и разноцветное безумие лабораторного сада. Ни удушающего зноя, ни замыленного взгляда — он стоял посреди неведомо где неведомо как.       Не опять, а снова.       Место, где на этот раз очутился аль-Хайтам, казалось оазисом в беспросветной пустыни. Пускай и без самой пустыни. Здесь царило благоухание соков падисар, трепетно опадали листья, темнели гигантские бледно-желтые цветы в центре оранжереи. И по стеклянным стенам вокруг да около распускались в строгой геометрии узоры, испещряли купол, стены вдоль и поперек, а за ними лениво ползли облака. Аль-Хайтам, здесь, в этой реальности оранжереи, загадочного сияния изнутри бутонов и Нахиды.       — Бездна, да?.. — прозвучал ее голос.       — Да, — подтвердил Хайтам, примерно догадываясь, о чем у них с Нахидой шел разговор. Похоже, он смог рассказать ей о загадочной бездне. Может быть, из-за того, что он признался, его болтало из одного временного промежутка в другой, как бочку по волнам.       Дендро Архонт находилась в своей стихии: вокруг нее купались в солнечных лучах бесчисленные растения и травы, сдерживаемые одними лишь клумбами.       — Дай пару минут. Попробую озвучить одну идею, — задумчиво сказала Нахида и вышла из оранжереи.       Ненадолго Хайтам остался один. Почти безмятежно он наблюдал за падением теней в чаны с цветами, и какое-то глубокое подавленное чувство, не покой и не тишина, а подавленное движение властвовали в нем. Ощущение — забыл. Что-то очень важное, позволявшее ему когда-то контролировать собственную память.       Справится ли Нахида, был уже совершенно другой вопрос. Она могла, у нее были для этого все возможности. Знания, по крайней мере.       Для этих же самых знаний она и принесла с собой внушительный механизм с выпирающими дисками.       — Кинопроектор?       — Правильно, — кивнула Нахида, ставя на дорожке оранжереи так, чтобы он указывал на особенно раскидистый лист пальмы, устлавший половину стены.       Вдобавок к кинопроектору Нахида также взяла толстую бобину — видимо, чей-то фильм. По выжидающе буравящему ее взгляду аль-Хайтама Нахида поняла, что Хайтам ничего не понимает.       — В Пардис Дхяй недавно завершились съемки документального фильма о ботанике. Я одолжила у съемочной группы часть аппаратуры. Правда, странно: они прямо так и трепетали, когда отдавали мне свое оборудование…       — Интересно, как вели бы себя люди, ни разу не видевшие Архонта.       Нахида отвлеклась на секунду от аппарата и озадаченно приложила к подбородку палец.       — Получается, они были такими из-за моего статуса? Хм, но почему? Я же вполне выгляжу как представитель одной из рас Тейвата…       — Это вовсе не… — Хайтам вздохнул. — Нет, сейчас не об этом. Что вы хотели мне показать?       — Вы? Мы же уже договаривались на «ты»… о.       Это «О» сказало куда больше, чем тысяча слов. Мрачно переглянувшись, Нахида и аль-Хайтам поняли: Нахида — что Хайтама снова перебросило, Хайтам же, прикрыв веки, тем самым подкрепил ее опасения.       К счастью, Нахида решила не тратить время на сочувствие, а быстрее приступить к делу.       — Ты натолкнул меня на одну мысль, — взялась за рассуждения Нахида. Ни опять, ни снова — шаг за шагом, шлепанье за шлепаньем босых ног раздалось по камням. — Упомянутая тобой бездна не что иное, как проявлением некой силы извне.       Аль-Хайтам отнесся со скепсисом к ее догадкам.       — Смелое утверждение. Но бездоказательное.       — Значит, ты из тех, кто привык подвергать сомнению всё? Мудро, — похвалила Нахида и все же от своего предположения отказываться не стала. — На то есть несколько причин: первая — ты один видишь бездну; вторая — не существует ни одной известной мне силы, способной проявляться подобным образом, еще и разговаривать с кем-то. Кроме одной.       Кинопроектор. Нахида, словно видя в нем маленького ребенка, но чужого и к тому же избалованного, с ласковой вежливостью погладила его по стенке.       — Есть один давно исчезнувший Архонт. О ней давно не помнит человечество и предпочитают не вспоминать боги. Все тексты, связанные с ней, либо канули в небытие, либо сокрыты от глаз общественности. «Она непрекращающийся ход времени, она великодушие тысячи рассветов и закатов, становление луны и солнца. Она моменты радости и ярости, тоски и одержимости. Она вспышка бреда, когда всё кажется бессмысленным». Ничего не напоминает?       Бред в бессмыслице. Тоска и одержимость. Мутные и отдаленные очертания светлой комнаты с чем-то висящим под потолком. Стена забвения, мутно укрывавшая клочок памяти. Она дрогнула. И чем больше ростков неясного предчувствия проходили через стену, тем больше обострялся зуд от них: будто вместе с ростом они вызывали невыносимое раздражение поверхности, и та сопротивлялась, сопротивлялась, сопротивлялась.       — Значит, Архонт Времени, — перевел мысли в другое русло аль-Хайтам. — Действительно, об этом боге я нигде не встречал упоминаний. Если подумать, то можно найти взаимосвязь между богом времени и моими… симптомами, — аль-Хайтам осторожно подыскал синоним к скачкам во времени, чтобы случайно не навлечь их же.       — Так и знала, что ты быстро всё поймешь, — радушно улыбнулась Нахида, все еще поглаживая кинопроектор. — А теперь, чтобы объяснить феномен бездны, давай обратимся к тому, как работает время.       Кинопроектор. Стоит в лучах катящегося солнца. Медленно катящегося, совсем неторопливо — время еще не заката, но и не дня. По громоздкому устройству бегут тени, готовятся сворачивать свои бутоны дневные цветы и согласно им щебечут говорливые попугаи, а в глубине садов шелестит листва.       То непонятное воспоминание прошло.       А вместе с его уходом от кинопроектора удалилась Нахида.       — Представь весь наш мир, всю нашу историю как записанный заранее на кинопленку фильм.       — Существование предсказанности будущего не подтверждено, — не промедлил безэмоционально возразить аль-Хайтам.       Нахида хоть и улыбнулась, но уголок ее губ едва заметно дернулся.       «Так же, как не подтверждено существование людей, которых невозможно вывести из себя», — мысленно сделал себе пометку Хайтам.       — А ты просто попробуй предположить.       — Не могу.       — Ну хоть разок.       — Не могу.       Уголок губ скакнул куда-то в стратосферу, но быстро вернулся обратно: Нахида вернула над собой самообладание, вновь премило улыбнулась и скромно заложила руки за спину.       — В Академии недавно такой многообещающий ученый появился, я как раз думаю найти ему место. Аль-Хайтам, вы же с Кавехом уже все долги оплатили?       — Ладно, предположим, — покорно признал аль-Хайтам.       «…И полностью упертых людей тоже».       — Отлично, — Нахида довольно хлопнула в ладоши, а затем развернулась к кинопроектору. — Допустим, наша история заранее написана кем-то. Тогда рассмотрим эту теорию на примере кино. Вот это, — она обвела руками окружение, — внешний мир, всё, что находится вне Тейвата. Бобина с пленкой — записанное время, а кинопроектор — механизм, с помощью которого время реализует себя. Что будет, если включить его?       Сопроводила Нахида свои слова включением устройства. Переключатели мгновенно щелкнули, изнутри послышался треск заработавших механизмов, оттуда же пошел свет. Секундой позже слабо, едва видно при солнце, к тому же не на белом полотне, на пласте листа пальмы появилось изображение. Кто-то представлял кадры лесов Сумеру.       — Запустится время. Жизнь закипит, — ответил Хайтам.       Нахида кивнула.       — Всё просто, верно? Кинопроектор прокручивает кинопленку так, чтобы отдельные застывшие мгновения плавно шли друг за дружкой. Без него… — Нахида отключила движение внутри кинопроектора, и щебечущая на кадре птичка застыла. — Мы бы остались в положении одного кадра, не двигаясь.       Хайтам кивнул. Переключатели вновь щелкнули, но на этот раз они поменялись местами. Изображение исчезло, зато треск скачкового механизма и гудение обтюратора возобновились.       — Еще один важный момент — существование настоящего, прошлого и будущего. Три вида времени. Закономерно вчера — часть уже пропущенной пленки, завтра — то, что будет изображено, и сегодня. С последним всё немного сложнее.       — Начнем с того, что настоящее — это всего лишь концепция, придуманная человеком для простоты выражения мыслей, — напомнил аль-Хайтам, сложив руки на груди.       — Как и всё время, — подмигнула Нахида. — Итак, если выражаться терминологией нашего примера с кино, то сегодня — слайд, попадаемый в кадровое окно. Изображенный конкретно в данный момент фильма и обязательно освещенный источником света. Собственно, без света нет изображения. Логика простая, однако абстрактная. Проще говоря, свет — необходимое условие для хода времени. Он же и создает настоящее. Запомни эту концепцию, она еще во многом пригодится нам позже.       На самом деле Хайтам уже и без подсказки понял, к чему она клонила. Опуская все возможные невозможности определения времени, можно было закрыть несколько черных пятен в его истории.       Буквально черных пятен.       Удовлетворенная улыбка отобразилась на лице Нахиды, когда она увидела понимание в глазах Хайтама.       — Единственный, кого я до сих пор упускала из виду, — это киномеханик. Он, как человек, который обеспечивает показ фильма, отвечает за кинопроектор и пленку. В нашей теории он…       — Бог, — закончил за нее аль-Хайтам и мрачно посмотрел на место, занимаемое сейчас Нахидой как киномеханика.       — Верно. Киномеханик знает устройство вверенного ему устройства. Кстати, оцени тавтологию!       Но аль-Хайтаму сейчас было не до шуток: он не переставал грозно смотреть на место киномеханика, и первая по-настоящему длинная тень от садящегося солнца прочертила на Хайтаме полосу от узора на стеклах. Пардис Дхяй наливался, словно спелый плод на родной ветви (или ведро с кровью), красными оттенками.       В страхе перед неведомой тьмой застыли запахи, и цветы, и весь мир.       — Киномеханик может вмешаться в привычный ход фильма, изменить втайне кинопленку или даже запустить руку внутрь кинопроектора, совсем как бог. — Голос Нахиды стал ниже. Она протянула руку и создала в воздухе миниатюрную прозрачно-зеленую копию кинопроектора, обвитую небольшими белыми ромбовидными цветами. — Конечно, большинство Архонтов не имеет права вмешиваться подобным образом в свою стихию, но как отнесется к этим запретам бог, забытый всеми? Бог, который стоит за гранью нашего понимания? За гранью, возможно, всего Тейвата? Если предположить, что она, как киномеханик, управляет временем в отрыве от сюжета фильма и самих рамок экрана.       — Ей не писаны законы, — пробормотал Хайтам.       Оранжерея в оттенках цветов — огненно-красный, багровый, киноварный, пурпуровый, шарлах. Перенасыщает пространство, буквально захватывает его, лишь бы себе побольше места создать.       Нехорошее чувство зачесалось в душе, на руках. Что-то снова стремилось вырваться наружу, еле-еле качаясь на веревке.       Нахида не успокаивалась с разъяснениями: в который раз запустила кинопроектор, теперь включив и источник света внутри.       — Съемочную группу защищала Дехья. Во время битвы она ненароком повредила несколько пленок, совсем чуть-чуть, и все же на них остались черные пятна. Фильм как раз доходит до места с этими повреждениями, подожди немного.       Подождал. Секунду, вторую. Долго ждать не пришлось: уже скоро поверх изображения в правом нижнем углу замельтешило надоедливое черное пятно. Маленькое, не слишком заметное, но такое знакомое…       — Бездна… да, она выглядела именно так. Только глубже, — сказал аль-Хайтам. Еще с того момента, как Нахида заговорила об источнике света, он понял, по какому принципу появляется Архонт Времени, и даже так при наглядной демонстрации его пробил холодный пот.       Та самая бездна всё это время была заранее записанным посланием. Получается, Архонт Времени намеренно «повредила» время, оставив подобные пятна. Аль-Хайтам не говорил с ней, а просто разговаривал с записью.       «Досадно, — немного разочарованно подумал аль-Хайтам. — С другой стороны, лучше и не встречаться напрямую с таким созданием, как она. Если я, конечно, и вправду никогда с ней не виделся…»       Кроваво-красный.       Машет ему ручкой, пока солнце скатывается на дно мира.       — Аль-Хайтам, — без тени бывшей доброжелательности обратилась к нему Нахида. В ее мерцали отблески солнца. Скорее зловеще, чем красиво. — Прожженное пятно, или бездну, на этой пленке видим мы оба. Но в реальности ты один способен видеть ее. Отсюда вопрос…       Чешется. Назойливо, на руках шелушит и не отстает, шелушит и не отстает. Хочется выдавить все крошки засохшей крови, расчесать, явить миру болезненно заживающие раны. Они на руках, сочатся свежей кровью из ранок-звезд. Их стало меньше.       Аль-Хайтам разворачивает руки медленно, будто самому себе не верит. А руки как сигнальные огни — красные, бордовые, коричневые. Как солнце, как окружение. Как глаза Нахиды.       Невольно начинаешь считать звезды на руках.       — Если только ты можешь видеть бездну, получается ты смог как-то призвать е…       Вот так.

Раз ранка — * два — * три — *

      Озноб пробрал до костей. Воздух — холодный и остужающий кровь. И сидушка под ним не лучше — такая же холодная, вдобавок твердая, как камень…       …или как промерзший песок.       Аль-Хайтам невольно вздохнул, разочарованный быстрым возвращением из тихой обители буйной растительности в не пойми где.       Время от времени то осыпаясь, то вихреватыми клубами вновь подымаясь, песчинки у рук Хайтама дергано двигались в одну-единственную сторону — на юг. Там, за дюнами, побледневшими в ночной мгле, встал над всем живым исполинский песчаный вихрь.       «Значит, пустыня Хадрамавет, — без особого энтузиазма осознал аль-Хайтам. Он чувствовал в теле заметную усталость, да и не только в теле — разумом он уже очень давно отдыхал. Тут его осенило: — Но если скачки происходят только в моих воспоминаниях, то тело не должно уставать».       Незамедлительно аль-Хайтам развернул руки тыльными сторонами ладоней — те самые ранки. Небольшие, но весьма глубокие порезы примерно с сантиметр расплодились — тут уж не три звезды, а почти что пять. Каждая состояла минимум из пяти порезов, причем нанесенных намеренно — такие не сделаешь случайно.       «Значит, я сам наношу их… Похоже, в каком-то из своих воспоминаний я придумал отмечать скачки на теле, чтобы предупредить самого себя», — быстро сложил два плюс два аль-Хайтам.       Судя по количеству ранок, переносился он уже раз четырнадцать с того момента, как придумал этот способ. Причем он явственно помнил, что замечал их на себе еще во времена, когда не было всей этой несуразицы с пустыней, с кинопроекторами Нахиды, с Сайно и Тигнари, с Кавехом, медкартой и алкоголизмом…       Архонты, когда же он в последний раз отдыхал?       Твердая решимость и понимание, что нельзя так — без отдыха, с постоянными перебросами в воспоминаниях и выяснениями отношений, — пробудились в аль-Хайтаме. Всё, и без того достаточно поработал.       Как-никак он тоже заслужил отдых.       Выражаясь простым языком, аль-Хайтаму стало лень разбираться дальше. Наразбирался. Нахида много всего поведала, да и скачки тоже утомляли, даже если тело и не чувствовало их.       Аль-Хайтам покрепче закутался в теплый аббас и вытянулся на пригорке, на который его занесла память на этот раз. Песок под головой оказался достаточно мягким, еще и теплым в придачу — повезло.       Кажется, рядом никого не было — во-о-он там, в нескольких метрах от Хайтама, горели две несчастные палатки и рядом паслись вьючные яки. Единственную компанию аль-Хайтаму составляла только лопата: ее черенок гордо пронзал ночное небо, усыпанное звездами, а полотно покоилось в песке, одни только заостренные концы торчали из-под земли.       «Подай лопату! Ну, эту свою, ту самую, с которой ты везде таскаешься», — вспомнились слова Кавеха на днях.       Аль-Хайтам, не вставая, протянул руку и предусмотрительно очистил ближайший к нему заостренный конец лопаты.       «Может быть, не зря и таскаю», — подумал он, нанося последний пятый порез на пятую звезду.       И вот наконец смог прилечь. В спокойствии, в тишине. Для идеала какой-нибудь книги не хватало. Однако Хайтаму уже и того, что он имел сейчас, было более чем достаточно. Прохладный ночной ветер временами ворошил пески, заваливался за шиворот, но плотному шерстяному плащу всё было нипочем. Поверхность земли потускнела и померкла в сравнении с расцветшим небом: глубокая синева подмигивала бесцветными огнями — звездами. Сразу вспомнилась та ночь после обрушения тюрьмы, когда Хайтам с Кавехом просто молча сидели и смотрели в ночное небо…       Аль-Хайтам тряхнул головой.       Нет, теперь никаких Кавехов. К счастью, сейчас он был один, только он и лопата, лопата и он…       Под головой что-то громко храпнуло и затихло.       Тяжелый, сравнимый скатать хоть целые горы вздох прокатился по пустыне. Не понадобилось даже головы поднимать, чтобы понять, почему именно под головой «песок» был вдруг теплым и мягким.       Поправка: только он, лопата, лопата, он и какого-то мага Бездны дрыхнувший под ним Кавех.