К тебе, через 10 000 лет

      Пинок в правый бок. Пинок в левый бок. Вдавливается ступня в кожу, с пластичным, с болезненным искусством прогибаются внутренности. Некие внутренности, абстрактные. Неопределенные. Что там должно находиться? Героев ведь нужно знать по именам.       Печень.       — И ты этого добивался?       Желудок, возможно. Кишки.       Каждый раз, когда нога соприкасается с кожей, — контакт создан — где-то там внутри взрывается разом цивилизация кровяных сосудов, разливаясь катакомбами гематом, а на их обломках строится царство мертвых. Скоро всё тело будет в синяках.       — Доволен? Твой план разрушен. Разделали под орех, доволен?       Не очень. Сложно быть довольным, когда нет возможности ни выместить мысли, ни дать оценки происходящему. Сложно — когда тебя окружают со всех сторон и избивают.       Здесь темно.       —       —       —       Вместо слов людей — пустота, а на месте пространства — дыра. Если сосредоточить внимание не на беспрестанно прибывающей боли и попробовать абстрагироваться от ощущений, то можно взглянуть на себя от третьего лица — настоящая деперсонализация ни дать ни взять.       Смотришь на себя, изменив перспективу. Видишь одну сплошную — картинку, словно вырванную из темноты и неяви, — чуть свысока, под углом вниз в двадцать семь градусов сцену мордобоя, явно вышедшую за границы простых ударов по лицу. На том и живого места уже не осталось.       — Доволен? Доволен? На что старался? Зачем себя обманывал? Доволен?       Наблюдать, как тебя бьют множество таких же, как ты, одинаковых и внешне и внутренне копий — кто будет доволен? Ты присматриваешься — не в живую, конечно, глаза уж давно выбили, вон, только разжиженные глазные яблоки на нитях нервов висят, — и подмечаешь, что избивающих не просто несколько человек. Их тысячи. Их десятки тысяч. Сосредоточенные в одной точки ты, ты, ты, ты, ты и еще раз ты, калечащие тебя, тебя, тебя и еще раз тебя.       Когда бездыханное тело, обратившееся в кровавое месиво, перестает дергаться, они не прекращают, а ты не завершаешь просмотр. Тебе плохо, и ты осознаешь: ого, ты что-то чувствуешь. Несмотря на отсутствие боли, без единицы жизни в запасе, ты слышишь. Ты видишь. Ты знаешь.       — Наманкировался? Знатную партию разыграл — за нашу цену. За нашу целостность ты все еще слышишь. Ты все еще видишь. Ты все еще знаешь.       — Не знает он ничего. Не забыл? Он ведь тот еще шулер — притворяется хорошим мальчиком, таким всем из себя непредубежденным и нелицеприятным. Якобы забыл, кем был и что делал.       — Куш сорвешь нам? Сорвешь куш? Вспомнишь? Закончишь обманывать себя? План канул в бездну, так? Так?       Что «так?» О чем они вообще говорят?       Продолжают добивать. Лежачих не бьют, ха-ха. О мертвых либо хорошо, либо никак, ха-ха. Нет. Нет ведь. На все законы морали им — тебе — без разницы. Всё человеческое отринуто, рассудок осквернен, внешний облик искажен. А между тем десятки тысяч голосов сливаются в единый гул, повторяют одни и те же слова, снова и снова:       — Ты обратился в прах, Хайтам. Твой план не сработал, и ты не слился с Кавехом. Скоро… настанет посмертие.       — Пора вставать.       Проснуться. Почувствовать собственное дыхание. Вздрогнуть. Ощутить спиной мертвенный холод. Снова вздрогнуть.       Он лежал в темной комнате без дверей и окон. Открывать глаза было вовсе не обязательно — все равно что так, что эдак окружала тьма. В голове гуляли ветры, аль-Хайтам через силу пытался состыковать два факта: он и имя «аль-Хайтам» — одно целое, но всё как-то на середине попыток запинался и снова впадал в беспамятство. Выныривать оттуда не хотелось.       Когда очередная безликая версия его же самого в миллионный раз била в бок, аль-Хайтам с трудом разлеплял веки и неровно вдыхал порцию душного смрада — воздуха в комнате. Потом снова проваливался сном.       Думать казалось невозможным.       Отдаленно он слышал бряцание цепей, прикованных к рукам и ногам, как они с громким лязгом соприкасаются с поверхностью батареи, о которую он, кажется, опирался спиной. Так же отдаленно, задним умом до аль-Хайтама доходили сравнения на грани бреда, фантомных сенестопатических ощущений и сказочно-больных идей: мол, он словно стал повествовательным элементом истории, в которую влип путем значительного вмешательства в динамику событий иллюзии временного отождествления. А когда сквозь полусон некто зашел в комнату, отцепил от батареи и, взяв за шкирку, потащил за собой, аль-Хайтаму показалось, что вот, он в качестве повествовательного элемента оказался сдвинут из одной единицы материального ограничения в другую, что он просто осуществил многоканальное движение по компонентам системы жизни, перестал существовать в реальности…       — Хватит, проснись. Близится час конца.       «Конца?» — Хайтам приоткрыл глаза. Шатался, слеплялся и разлеплялся коридор, по которому он шел, и масштабы стен искажались: исписанные чьими-то именами, они казались то больше, то меньше, то длиннее и длиннее, уходящие в безвременную даль. Где-то там пропадали в одной точке; Хайтам снова дышал на ладан.       — ПРОСЫПАЙСЯ! Мы идем в Гоморру.       Кто что сказал? Астарот? Где она? Хайтам не видел, Хайтам почти ничего не видел.       — Я знаю, тебе плохо, но пока рано впадать в новый цикл. Продержись еще немного, — голос сказавшего отдаленно напоминал Кавеха, но вместе с тем казался абсолютно незнакомым.       Больно кололо бока — «Так сон не был сном?» Ноги двумя кукольными тряпками волочились перед аль-Хайтамом, он наблюдал, как при каждом столкновении с неровной поверхностью, или камнем, или лопнувшим стеклом ламп, они подпрыгивали и сдирались, оставляли после себя протяженный кровавый след.       А те самые лампы, вот они — проходят вереницей по стенам. Старые и пыльные, едва-едва скрежещут железным зубом, дают скупой свет. И шатаются в плавающем зрении, преобразуются в угловатые и причудливые образины.       Тут факты наконец состыковались в сознании: аль-Хайтам не идет, его волочат за шкирку по неким подземельям.       — Не волнуйся, не волнуйся, — сказал кто-то. Хайтам приложил все возможные усилия, чтобы откинуть голову и взглянуть на тащащего его человека. При этом сам не понял, произнес эти слова он или человек. — Я не потеряюсь. Просто дай мне закончить начатое.       — Так, так. Доберемся до требища и только тогда закончим цикл. Я знаю, ты сильно пострадал душевно… сколько циклов ты пережил?       — Двадцать… а может, тридцать. Нет, больше — пятьдесят. Чтобы додуматься до такого… ха-ха, я не представляю, просто не представляю, сколько веков должно потребоваться.       — Хотя я все равно до конца не понял, чего именно ты добиваешься.       Понадобилось некоторое время, прежде чем аль-Хайтам собрал услышанные реплики в одну картину: это был не диалог, это был монолог одного человека. Просто тон голоса настолько колебался, что со стороны невозможно было определить, кто говорил.       Кавех, его спина. Болталась из стороны в сторону, шаг — кренится вправо, шаг — кренится влево. Медленно и тяжело он брел вперед; одна рука оттягивала шиворот Хайтама, не касаясь, пока вторая удерживала Мехрака — чтобы при помощи него волочить за собой тело.       Хриплый и одновременно звонкий, время от времени тихий и в ту же секунду громкий, ножом режущий по ушам — Кавех полубезумно бубнил под нос, периодически чему-то восклицал и тут же замалкивал. Смеялся. Хайтам почти не видел его головы: радужные глаукомные круги света постоянно лезли, оттеняли макушку Кавеха. Только черная фигура с двумя полосами накидки, только ссутулившиеся плечи и взъерошенные волосы — на какое-то время они стали для Хайтама центром вселенной.       «Стали? Нет… как будто бы… всегда были…»       Шли долго, оставаться в сознании было сложно. Обрывки воспоминаний временами долетали до аль-Хайтама: о том, кто он, кто такой Кавех. Что его вроде бы ударили лопатой и что Хайтам сейчас заложник. Или нет. Непонятно — больше о себе он не мог ничего сказать. Жизнь и жизни, память о них упорно ускользали. Но не оттого, что кто-то постарался, повредив голову аль-Хайтама, — нет, он чувствовал: это естественные причины.       Стены расширились. Под неутихающий полоумный бубнеж Кавеха аль-Хайтама дотащили до просторной залы, куполом уходящей далеко ввысь. Гигантские платформы в пространстве зала расходились по сторонам, соединяясь древовидными лозами; над ними парил, возвышаясь, полупрозрачный циферблат часов с великолепно украшенной стрелкой, а в самом центре стояли на коленях четыре человека — образовывали круг. Не без труда сфокусировав взгляд, Хайтам заметил посреди них маленькую фигуру в бело-зеленом платье.       «Это же…»       — М-м-м-м… м-м-м! — судорожно забились в веревках несколько человек, завидев бредущего Кавеха. Из их ртов торчали кляпы.       Остановился. Хайтам не успел и дернуться, как его бросили к ногам фигуры в платье. Тело пронзило болью. Казалось, прошла вечность, прежде чем аль-Хайтам смог со скрежетом зубов повернуть голову и наткнуться взглядом на двух девушек. По их лицам текли слезы, запястья кровоточили от тугих веревок.       «Фарузан и Коллеи?»       Повернув голову в другую сторону, аль-Хайтам обнаружил ту же картину, но вместо девушек на коленях стояли Тигнари и Сайно — оба мрачные, исподлобья смотрящие. И только после Хайтам приподнялся на локтях — руки и ноги были скованы цепями — и глянул вверх.       Нахида — такая же, как всегда, и одновременно другая, с будто приклеенной на губах искусственной улыбкой. Она простирала руки над собравшимися и обводила всех странным взглядом.       — Что же, наконец все здесь. Ты хорошо постарался, Кавех.       — Мы здесь не для праздных бесед, — тихим голосом оборвал он. — Пора начинать ритуал.       Нахида не обратила и капли внимания — продолжила спокойно:       — Меня снедает любопытство: куда же ты дел того Кавеха? У нас возникнут проблемы, если ты не… — маленький пальчик приложился к щеке, и этот жест выглядел бы мило, если бы не контраст между внешностью и словами: — …если ты не устранил себя. Давай будем честны: жалеть и оставлять в живых настоящего Кавеха оказалось весьма безрассудной идеей.       — Он больше нас не побеспокоит.       В доказательство Кавех протянул Нахиде… что это? Нечто длинное, висящее на коричнево-бежевом куске, прорывалось через муть на глазах, сильно перебивалось наплывами долбящих по мозгам искр и красноты. От боли ли в голове или от беспорядка в этой самой голове — непонятно, но Хайтам не мог разглядеть предмет, да и ему сейчас не до выяснения причин.       Он смотрел. Смотрел, как взгляд Нахиды смягчается, и она повелительно взмахивает рукой: мол, иди. И Кавех идет. Только не уходит, не зовет нужные органы прекратить это безумие, а достает нож; несколько секунд смотрит на отражение себя в лезвии. Хватает Коллеи за волосы, шепчет короткое: «Прости». Замахивается.       Аль-Хайтам поморщился, скованное тело непроизвольно дернулось в сторону Коллеи, когда нож вонзился в нежную кожу головы. Сдавленный крик застрял в ее горле, слезы беспомощно брызнули. Коллеи бешено задергалась, извилась ужом, закрутила головой, однако Кавех хватку сдержал крепко, и рука его ни разу не дрогнула, пока он вел лезвием по коже: неспешно, но без наслаждения обводил круговой надрез около ушей. Аль-Хайтам обессиленно наблюдал, как струйки крови пропитывают волосы, потом, бесслышные, спадают на пол, мешаются с горячей мочой — брызги от образовавшейся лужицы разносились во все стороны, так сильно Коллеи билась коленками о пол. Приподнималась, падала и снова выворачивала ноги, всеми силами бежала от невыносимой боли.       Экзекуция закончилась лишь когда Кавех дернул — и клок волос и кожи с чвакающим звуком отошел от головы. Коллеи рухнула, тоненько скуля. Следующей на очереди шла Фарузан: ее глаза в ужасе округлились при виде поворачивающегося Кавеха с окровавленным ножом и скальпом…       «Скальп, — понял Хайтам, вспоминая размазанное нечто, висящее на куске странного цвета. — Это был скальп».       Фарузан замотала головой и в панике попятилась — наполовину прыжками, наполовину судорожными дерганиями в веревках, но без толку. Кавех так же схватил за волосы, так же придержал ее тело ногами и положенными на плечи локтями и непринужденно всадил нож в голову. Казалось, можно было услышать скрежет стали по черепу. Но больше всего Хайтама поразило и вместе с тем возмутило лицо Кавеха: будничное, отрешенное от любых забот и словно бы окаменевшее, оно гротескной маской застыло, одинаково ровно смотря и в глаза людей, и в зияющие кровавые дыры на месте волос.       Второй полученный скальп Кавех обвязал с первым, затем бросил в руку Нахиде. Фарузан некоторое время смотрела на него, переходящему к Тигнари, — осоловело, мутными глазами, явно плохо соображала, — после, запинаясь, подползла к Коллеи и утешающе присела рядом. Говорить не могла.       Третий раз смотреть, как изламываются мукой тела друзей, аль-Хайтам не смел и повернулся лицом к лицу к Нахиде. Как беспристрастный судья или как терпеливый получатель, она стояла в центре круга, обыденно крутила в руке окровавленные бирюзовые и зеленые волосы.       — Зачем… зачем всё это? — выдавил аль-Хайтам. Язык не слушался, а горло сперло, из-за чего голос вышел совсем сдавленным. «Как жалко».       На детском личике вяло отразилась улыбка.       — Неправильный вопрос. Не зачем, а почему. Только ты в ответе за происходящее.       Аль-Хайтам хотел спросить, что она имеет в виду, но Нахида быстро потеряла к нему интерес и, получив во вторую руку новую перевязанную пару скальпов, заговорила с Кавехом:       — Все приготовления завершены. Скорее же начнем. Близится час ночи, если настанет две минуты первого тридцатого августа, то цикл закончится, и тебя перебросит в самое начало. Помнишь же?       — Помню, — мрачно процедил Кавех. Обычно аккуратный, сейчас он даже не вытер руки, бывшие по локоть в крови. — Зачем озвучивать?       — Чтобы наш дорогой зритель понял хоть что-нибудь. Небось уже изголодался по новой информации, так? — усмехнулась Нахида, но вскоре вновь обрела серьезный и даже торжественный вид. — Приступай же!       Сгустился воздух, налился свинцом. А может, отдающим железом зловонием крови. Аль-Хайтам ждал своего часа: когда Кавех и над ним занесет роковой клинок — уже представил, как отходит влажно, причмокивая, кожа от кости и рвутся нервные окончания, как теплая кровь брызжет, неприятно стекает по шее, по спине… Но Кавех прошел мимо: встал напротив него и убитым взглядом посмотрел на гигантский циферблат. И как только стрелка приблизилась к часу, тягуче затянул:

— Я, познавший радость и ярость, тоску и одержимость, смысл и его отсутствие, проникся презрением к смерти и восславил торжество разума. Вскормил я в соблюдении закона nihillI.nihillI алчность божью, отыскал себе место среди имен на стене, уверовал я в отсутствие закона. Тем отринул я силлогистику, тем убил в вечном цикле диалектику, построив на костях грехов своих зал Гоморры. И теперь взываю к богу времен — прошу вернуть меня за год и три дня до смерти любимого, прошу отправить меня в иную реальность и прошу принять благословенное тело как дар и сосуд богу в знак верноподданства. Хвала Архонту!

      Едва Кавех закончил говорить и стрелка пробила час и минуту, Нахида взмахнула рукой, погружая всё вокруг в ничто. На миг аль-Хайтама окружила тьма; показалось, будто он вновь потерял сознание, но вскоре чернота сменилась светом. В глаза ударил ослепительный нежно-зеленый свет.       — Ирминсуль да поможет исполнить твое желание, — промолвила Нахида, утопая в сочащихся из ветвей потоках информации; временами бесконечные ряды цифр и символов собирались в цельную картинку, и аль-Хайтам видел там чьи-то лица. — Как росток, связующий миры, он перенесет тебя в нужный. Жди.       Сделать вид, что ты послушно соблюдаешь указания, просто — достаточно столбом стоять в стороне, что и делал Кавех. Если бы не один момент, достаточный, чтобы отвлечься, довольный, чтобы наклониться и быстро шепнуть:       — Скоро всё закончится. Дождись. Наконец-то спустя десять тысяч лет… я спасу тебя от смерти.       Секунда — и Кавех вновь стоит, словно не бывало. Сквозь пространство и время, через миллиарды данных и чужих переживаний. Аль-Хайтам застыл. Моргнул.       Нет… здесь что-то не то… что-то неправильно… аль-Хайтам умер? Зачем Кавеху его спасать, какие десять тысяч лет, что за…       Миллионы и миллиарды, терабайты информации. Среди них — воспоминания множеств людей во всех возможных вариациях и из любых миров. Наверное. Хайтам не знает. Может лишь полагаться на последние обрывки здравого смысла, что у него остались, и куски только что произнесенных Нахидой фраз.       Картинки, складывающиеся из символов, они в основном показывали лица Кавеха, Хайтама. Тигнари и Сайно. Фарузан и Коллеи в конце концов.       Зацепив взглядом промелькнувшую полосу воспоминаний, на которых Кавех впускал в дом некого Пустынника, Хайтам решился.       Он слишком мало знает, слишком мало понимает. Пора отбросить неведение.       — Стой!       Кавех дернулся, выбросив руку вперед. Но уже ничто не могло помешать аль-Хайтаму.       Он нырнул. В воспоминания.