К тебе, через 10 000 лет

Битые.

Чашки.

      Чашки битые.       Первое, что он увидел, были битые чашки.       Рассыпались безбрежными просторами вдоль и вдаль, застыли осколками вокруг. Не сосчитать сколько и не прочувствовать — на интуицию не стоило полагаться. Здесь не было вкусов, здесь не было запахов. Не мелькало и намека на мало-мальские ощущение и гравитацию, привязавшие бы Хайтама к физическому миру. Не было цвета, не было предметов — только нематериальный субстрат обступал со всех сторон, проникал в каждую клеточку тела.       Когда аль-Хайтам очнулся, то понял, что попал в иное пространство. Оно постоянно двигалось и искажалось, будто тянулось бесконечно вперед, из-за чего казалось, что Хайтам стоял в движении. Смешно-то как — стоял в движении. Вокруг парили, освобожденные от оков гравитации, осколки, устилая горизонты перед глазами. Всё — мутновато-бесцветное, как чашки, так и само окружение; все — кусочки бывшего цельного, разъединенные и теперь рассеянные.       Под ногой хрустнул осколок. Хайтам поднял его и не без удивления обнаружил, что наступил на бывшую ручку некой чашки. Странное дело: он оглянулся и, присмотревшись, разглядел в ближайших осколках смешных мультяшных животных. Львы и тигры, попугаи и крокодилы — они смотрели на Хайтама сколотыми глазами и расщепленными лапами. Точно же, любимая чашка Кавеха.       Точно же — любимая чашка Кавеха, какого-то черта забывшая в воспоминаниях Ирминсуля.       Аль-Хайтам некоторое время пооглядывался по сторонам, рискуя допустить самые фантастические из догадок. Обычно в такое время являлась Астарот, настырно нашептывала эти же догадки, а там и, как путевая, подкидывала дельный совет.       Но ее не было. И мельком не являлась.       «Может, и лучше, — думал Хайтам, устало окидывая кубометры, вверх и вниз, вперед и назад, зависших осколков. Нагнулся и взял новый. — Один на один с картинами прошлого — я справлюсь».       Кусочек ручки и подобранный осколок сошлись. На секунду тихий стук замер в пространстве, облил тишиной — а потом окружение воронкой схлопнулось.       Погасло.       Да, он был прав: осколки чашки — это осколки воспоминаний.       И прямо сейчас он упал на холодную брусчатку мостовой.

Год 10 000. Выйди выйди выйди выйди выйди выйди выйди выйди выйди выйди выйди выйди выйди

      — Уф, твою ж гвардию, почему нельзя сделать приземление помягче?       Кавех выпрямился и потер локти. Ну подумаешь, падает перед домом уже десятитысячный с хвостиком раз, что с того? Боль-то никто не отменял. Конечно, могло быть и хуже: съехать с катушек, например, и научиться мастерски свистеть крышей от беспрестанно повторяющихся циклов, но на свое же счастье, он приноровился каждые пять лет стирать себе память. От болезненного приземления в начале любого цикла, правда, страховки не нашел.       Как и не нашел страховки от ежегодных возвратов. В одно и то же место. В один и тот же день. Зябко поежившись — утренняя прохлада лезла под плащ, вымораживала, — Кавех глянул на дом. Привычный, не совсем родной, в сизой предрассветной дымке его окна ловили отблески поднимающегося солнца. В стылом воздухе пахло свежими лепешками и питами стараниями булочников, но улицы не торопились просыпаться: звенящая тишина накрыла город. Настолько звенящая, что уши противно закладывало.       Кавех хмыкнул. Он знал, почему на улицах тихо. Эпидемия же.       Сверился с солнцем — еще не вышло из-за горизонта, отлично. У него было около тринадцати часов на всё про всё. И насколько бы сильным ни было нежелание вступать вновь за порог дома, скоро ему придется сделать это. Но не сейчас.       Тринадцать часов. Время — какая ирония! Ресурс, бывший неиссякаемым, стал ценнее собственной жизни, — время поджимает. Кавех отныне действует как по счетчику: несколько секунд посмотреть на дом, еще две секунды, чтобы проверить шкатулку, надежно укрытую плащом, — присутствует; еще минут двадцать на дорогу до первого пункта назначения. А время делает тик-так, тик-так.       Когда он дошел до дома Сайно, солнце уже выплыло, и его диск неприятно отсвечивал на периферии зрения, разгонял потемки, в которых можно было притвориться неприметной тенью; он выделял Кавеха, лепил в его очертаниях человека, а не мимолетный ночной мираж. Хотелось стереться с лица планеты.       Не только потому, что у Кавеха была такая хотелка, нет. Дело в том, что взламывать замок дома генерала махаматры чревато последствиями, особенно если любой встречный-поперечный мог заметить неправомерность его действий. К счастью, хотя бы руки не тряслись, и орудовал отмычкой Кавех уже привычно и умело, как по учебнику. Как по учебнику, отошли штифты замка и, как по фильмам, воровато Кавех прокрался в дом.       Раз-раз — он, не задумываясь, прошел до гостиной, мазнул рукой по крышке настоящей шкатулки. Она стояла на небольшом столике у кресла, блеск ее был тусклым. Или Кавеху просто казалось. Ничего. Заменил настоящую шкатулку нужной легко и непринужденно, вынул из нее одну важную фотографию, а внутрь смотреть не стал. Раньше — делал, сейчас смысла не видел. Была у него такая традиция когда-то: обязательно глянуть внутрь, тоскливо улыбнуться фотографиям со времен похода в пустыню и виновато пробормотать: «Прости… я буду держать слово до конца».       На то, чтобы проделать данный ритуал ушло бы десять секунд. Десять долгих секунд. У Кавеха времени не прорва, каждая минута на счету — сегодня, сегодня!.. Знаменательный день! — так что он ушел, аккуратно закрыв за собой дверь. Как будто и не взламывали.       Снова двадцать минут. Минус еще две из-за толчеи врачей, выносящих скрученных от боли людей, и вот он на месте. Дверь. Не громоздкая, не суровая, не никакая — она не внушала трепета, она просто обычная, но Кавех мялся, словно за ней — дорога в новый мир.       «Не выходи, — молился он. Сто раз уже делал, миллионный раз проворачивал, а все равно куксился. Проверял зачем-то внешний вид: как сидит плащ, как плотно закрывает нижнюю часть лица высокий воротник, не распуталась ли повязка Пустынника и не истончился ли слой сажи на коже. Припасены ли в карманах скотч и веревки. Всё нормально. — Не выходи. Не выходи. Не выходи».       Десять минут, чтобы собраться. Минута, чтобы поднять руку. Полминуты — опустить.       «Не выходи…»       Кавех три раза постучал в дверь.       — Кого принесло в такую рань? — ворчливо донеслось изнутри. — Тигнари, ты, что ли, со своими грибами?       Едва дверь открылась, как только настоящий Кавех выглянул наружу, фальшивый тяжело осел на землю и привалился плечом о косяк двери. «Умей обмануть».       — Великие сошедшие! Что с вами? — настоящий засуетился. Хлопоча, он помог подняться как будто умирающему Кавеху, там и в дом занес. «Умей притвориться».       Тридцать минут ушло настоящему Кавеху, чтобы расположить неизвестного Пустынника, явившегося на порог его дома, в гостиной. Пустынник крайне ослаб, передвигался с трудом, отчего укладывать на диван его приходилось неотступно поддерживая, тем же способом спаивать целебными наварами и после подносить утепленные одеяла, поскольку неизвестного трясло, как от озноба. Тридцать долгих минут.       К тому времени, как фальшивый Кавех решил… «улучшить» свое состояние, настоящий, по-видимому, подумал, что он спит. Он наклонился, прислушался — точно ли спит; погладил одну ладонь о другую. Потом, словно гложимый подозрительной мыслью, прищурился, протянул руку к наглазной повязке, всё ближе и ближе.       «Умей не дать себя одурачить».       — Ты кто?       Кавех-Пустынник схватил Кавеха-Непустынника, выдавил голос на пару тонов ниже, почти болезненно простуженным. Научился. Внезапный вопрос заставил настоящего Кавеха вздрогнуть, а его глаза, бывшие мутными, как загипнотизированными и введенными в транс, резко прояснились.       — А… я, — настоящий Кавех как-то разом растерялся: почувствовал, что ли, внимательный, предупредительный, сострадающий взгляд через повязку. — Я… прошу прощения, вы оказались прямо перед моей дверью, упали, поэтому…       — Ах да, — перебил его фальшивый. — Да… точно, точно. Больницы переполнены, а меня сразил «бред». Кажется, я успел постучаться в первый попавшийся дом, прежде чем упал в обморок…       «Умей придумать ложь, способную заменить правду».       Он слушал банальные и уже давно приевшиеся фразы: «Больницы настолько переполнены? О…», «Тогда оставайтесь у меня», «Ха-ха, вы же не прячетесь от матр или вроде того?», он слышал и наблюдал типичную возню и копошения, и этому, фальшивому не-Кавеху, давно утратившему свой облик, становилось тоскливо и хотелось поставить на место фраз квадраты с крестами. Во-первых, из-за того, сколько раз ему доводилось переживать эту сцену. Не физически, конечно же; да, конечно же, он не помнил те десять тысяч раз, благополучно и бережно изничтожил их для своего же блага. Но он знал — и это знание отягощало сильнее всех воспоминаний разом, мгновенно вводило в уныние и убивало всякое желание продолжать этот цирк дальше.       Во-вторых, обмен любезностями продолжался почти сорок минут.       Как только настоящий Кавех ушел — ха-ха, такой простой и непосредственный в сравнении с этим, — едва дверь в его комнату захлопнулась и оттуда неловко звякнула о стол пригубленная бутылка, фальшивый встал. В доме, который он знал как облупленный, веяло холодом и было сыро по углам, там на шляпках гигантских грибов копились бусинки влаги; копилась слюна во рту. Она как-то разом, сама собой образовалась, когда Кавех осторожно выскользнул на улицу, минуя белый свет и шарясь по черным теням. На бледных щеках выступил румянец, и в краткой передышке между клоунадой и нервной грызней ногтей внезапно захотелось потянуться, размять затекшие мышцы и плечи — пока можно и пока тучи грядущей бури только висели на горизонте.       Он — не Кавех, он не мог зваться этим именем, раз рядом находился тот, кто был более достоин его, — он со свистом выдохнул в густой, непривычно прогорклый воздух, выкатил грудь колесом. Так зашагал до Большого Базара. У него там дела простые, совсем незамысловатые: потыкаться во фруктовую лавочку, поглазеть на краски тканей в другой, поводить носом над пряностями третьей, но…       — Но нет, ты делаешь это не чтобы убить время — ты пришел сюда за конкретной целью и добиваешься вполне себе конкретных результатов.       — …Астарот, — прошипел Кавех, поднимая голову на продавщицу. Ее голос был чрезмерно пискляв и смахивал скорее на детский, чем на голос рослой женщины. Кавех тихо негодовал: — Когда ты перестанешь заканчивать за меня мысли вслух?       — Никогда, — она веселилась и задорно крутила в руках банку с сушеным фруктом харра.       — И не используй больше способность вселения в жителей Сумеру, — Кавех опустил глаза, словно хотел воззвать к ответу остатки совести. — Малой властительнице Кусанали это не понравится.       — Она не узнает, — небрежно смахнула Астарот. — Девочка не помнит ничего из того времени, когда я захватываю ее тело. Хотя и догадывается. Умна, бестия.       Резкие и острые, ароматы пряностей плавились на кончике языка и щекотали ноздри. Кавеха это раздражало. Всё это.       — И? — он понизил голос до еле слышного шепота, но неудовольствия скрыть не смог. — Изменений нет? Аль-Хайтам точно появится вечером?       — Да, да. Думаешь, мне делать нечего, как тебе мозги пудрить? Как бы не так.       — Не юли, — вспыхнул Кавех. Оглянувшись по сторонам, — Базар стоял полупустой и сонный, лишь редкие посетители захаживали, но надолго не задерживались, — Кавех угрожающе навис над прилавком. Еще чуть-чуть и точно бы не сдержался — схватил бы неповинную торговку за грудки. — Отвечай. Я смогу спасти Хайтама в этом цикле?       Морщины на дряблом лице женщины сгладились, она осклабилась. Астарот взглянула куда-то поверх Кавеха и со всё той же улыбочкой сказала:       — Сможешь. Конечно, сможешь. Только позволь завладеть телом девчонки окончательно и не дай аль-Хайтаму вернуть воспоминания. И, может быть, тогда… — она не закончила: махнула рукой и уселась на стул перед товаром. Откуда-то из слоев юбок достала семечки и взялась их шелушить; сплевывать кожуру и шелушить. — Ну тебя. Неинтересно повторять. Знаешь, если бы ты не стирал себе память… В этом плане с Хайтамом было намного веселее. Все же он сильнее, чем ты.       «Сильнее, чем ты».       «Чем ты».       «Ты».       Семь минут — семь драгоценнейших минут он потратил на то, чтобы ему уши до мозолей ахинеей затерли. Пусть идет лесом, решил для себя Кавех и живо развернулся в сторону выхода из древесного ствола. А в спину — эта дурная! — неслось:       — Беги, беги! Ищи, свищи! И послушай-ка совета моего: своего двойника ты зарежь, не оставляй в пленниках. Хватит этого извращения — жалости к себе. Кабы не аукнулось!       Она кричала: «Пока, пока! Увидимся! Пока!», а Кавех бормотал: «Как же ты затрахала» и шел прочь. Шел и шел, потому не видел, как в один миг вдруг растянулась до ушей ухмылка Астарот, как сощурила она маленькие заплывшие глазки и прошептала одними губами:       — Ведь вот как аукнулось, да?..       …Аль-Хайтам ощутимо вздрогнул бы, когда понял, что она видит его. Вздрогнул бы — потому что тела своего не чувствовал, как и себя не видел. А вот она — да. Астарот насмешливо смотрела на Хайтама, на его мутный образ, да щелкала семечками, и в ее глазах читалось: «Ну? Как тебе?»       Не было смысла отвечать, да он и не смог бы. Так что Хайтам бесплотной тенью двинулся следом за Кавехом. Чудно. Было чудно существовать в качестве некоего остатка, шлака самого себя: Хайтам лишь изредка вспоминал, что он есть, смотрит на происходящее как на кино. И находился внутри событий, и не являлся их частью.       Зато аль-Хайтам мог бдеть, по желанию, глазами Кавеха, чувствовал тончайшую его мысль. Что бы ни рождалось в его голове, какой бы образ ни воспроизводился из обрывков тяжелых мыслительных процессов, всё тотчас проходило через сущность Хайтама. Это странно. Это ирреально. Но так аль-Хайтам неожиданно благостно ощутил — та грань между Кавехом и ним, стена, целый оборонный форт из секретов и недомолвок, она постепенно стачивалась, ссыхалась, и он терял себя. Как будто бы сливаться с другим человеком — такая болезненная приятность.       …Говорят вот, что у самураев нет цели — только путь. Кавех, будь он самураем, не согласился бы и послал подобные цитаты в пешее эротическое.       Пять минут, три минуты. Он зашел в дом, аккуратно прикрыв за собой дверь, удостоверился: настоящий Кавех ушел в алкогольный сплин. Навряд ли надрался, что мама не горюй, но на ближайший час его точно ждать не следовало. …Так аль-Хайтам незримо наблюдал, как Кавех, крадучись, выудил из-за полок стопку бумаг, нашел по памяти бутылек с чернилами, перо, а на десерт достал ранее припасенную фотографию — аль-Хайтам смотрел глазами Кавеха на себя, как аль-Хайтама с фотографии смотрел на Кавеха.       Нонсенс.       …Четыре минуты, десять, пятнадцать. Чтобы воссоздать реплику медкарты — точную, красивую, такую, в которой врачи не заподозрили бы подделки, — ушло слишком много времени. В конце концов, подделывал медкарту Хайтама он всего раз, и то был, уж извините, десять тысяч лет тому назад. Тут не то чтобы разум — сама рука позабыла. Пол, возраст здесь; имя, фамилия и история болезни там; прикрепить фотографию и досадливо выбросить испорченный листок опять. Как же долго.       — Плевать, сколько времени займет… — сам того не замечая, бормотал Кавех. — Нужно… отвадить от тебя подозрения. Хотя бы так.       …Кожу неприятно саднило, она зудела под слоями сажи и грязи. Хайтам как нельзя ясно испытывал на себе любое неудобство, доставляемое Кавеху, малейшее дуновение ветра и едва ли приметную ломоту в костях. Где в спину стрельнет, где запястье зачешется; куда натирает тонкая наглазная повязка и в какой конкретной области ноет висок. Как сладостно распрямляется позвоночник, когда Кавех, в редкие секунды отдыха, вытягивается. Температура и влажность воздуха, затекшие пальцы, обхватывающие перо, — аль-Хайтам чувствовал, как перегружается сознание, сбитое с толку количеством внешних раздражителей и передаваемых рецепторами импульсов. Они так отличались, так совершенно не сходились с тем, что привык ощущать аль-Хайтам. «Прочувствовать на собственной шкуре». Ха. Выражение ни на йоту не передавало всего того букета впечатлений, что уже на протяжении нескольких часов тянул Хайтам.       Как бы выйдя сознанием из тела Кавеха, он бесплотным призраком склонился — над ним, самозабвенно малюющем поддельную медкарту. Представил у себя руку, как протягивает ее к нему, тянется к волосам, к лицу, щекам и хочет бережно, будто заблудшую душу, обнять. Хотя бы так.       Он хочет спросить: «Как же ты сюда попал?» Невыносимо хочется узнать: «Почему ты фальшивый, а он — настоящий?», но Хайтам одергивает себя. Не из-за того, что не может ни спросить, ни обнять, не из-за того, что это кажется излишним — из-за того, что аль-Хайтам уже и сам не понимает, что чувствует к Кавеху. Какой-то отдающий тяжестью ком одиозной привязанности, глухой ярости, стяжающего обладания и где-то там любви. Да, обязательно. Она должна быть где-то там, далеко. Должна быть.       …Дверь из спальни распахнулась внезапно, настоящий Кавех вывалился тоже. Почти буквально вывалился. К счастью, фальшивый успел закончить свой труд и уже убирал бумаги на место. Медкарту решил подкинуть позже — завтра. Он знал, что оставшиеся часы придется провести в обществе себя самого, самом невыносимом и наихудшем из всех возможных.       Настоящий Кавех облокотился о косяк двери, вяло помял глаза, словно еще не до конца осознавая, где сон, а где реальность. Очень долго вглядывался в нечеткие очертания фальшивого Кавеха: он застыл каменным изваянием у книжных полок. «Нет, я не ковырялся в них». «Нет, не засунул только что письменные принадлежности туда, где им надобно быть». Нет, совсем.       Кавех сказал:       — А… сколько времени?       Оба Кавеха сказали и синхронно переглянулись. Настоящий, кажется, аж проснулся. Посмотрел на Пустынника невозможным взглядом. Ох. Точно. Фальшивый забыл изменить тембр голоса и сказал совсем как настоящий. Точно.       — Мне… мне показалось или появилось какое-то странное эхо?       — Показалось, — отсек, как ножом, Пустынник, не забыв на этот раз спрятать настоящий голос за семью печатями. Он повернулся. — Прошу прощения, ваши вещи я не трогал. Просто осматриваю книги.       — А… — подразумевалось настоящим Кавехом «ага», но вышло смазанно.       — Вы же знаете… — фальшивый не обратил внимания, как настоящий весь напрягся, вывел в боевую готовность каждую клеточку тела и холодный воздух потяжелел. Немного стало тесно в груди. Он зачитал: — «Классический язык архитектуры», «Очерки архитектурных стилей», «Когда соборы были белыми»… По книгам, которые содержит у себя человек, можно угадать его личность. Интересы, эрудированность… опасен ли он.       Палец медленно прошелся по корешкам книг, перебрал каждую, а внутри поселился невнятный гул хоров и тик часов. Еще пять минут, еще лишних десять. Двенадцать дня, осталось шесть часов, Кавех чувствует, что под этой наглазной повязкой прячется зло.       «Умей выявить негласную правду, не лживый Кавех. Да возьми с собой ружье».       — Прошу прощения, мне нужно отойти. Скоро друг придет.       …       — Оставайтесь, — лживо слепилась улыбка на лице.       И фальшивый, усаживаясь на диван, не без опаски подумал: как ловко-то, однако. Ловко стирается грань между извечно правдивым (в понимании фальшивого) Кавехом и этим, погрязшим в верчении фактами. Притом и частит «настоящий» повторением за «фальшивым» — так частит, что уже и без кавычек не обойтись. И если оно так, то куда движется граница между Кавехами? Может, в сторону «настоящего», так заманчиво дефилирующего к входной двери и подставляющего незащищенную спину? Может, по направлению к кухонной тумбе всего в нескольких шагах от Кавеха с ну уж очень ненавязчиво валяющимся ножом? Словно волны мельчайших иголок пробежались по рукам, как перед залпом адреналина в кровь, зрачки бешено зашевелились, оценивая обстановку, к ним протянулись крючковатые ветки сосудов.       «А если это был намек от Астарот? Условие освобождения из временной петли — убить себя? Что, если я чувствую к нему не жалость, но ненависть?»       Четыре секунды. Три. Дверь открывается, Тигнари впускается.       Момент упущен.       …Возвращаясь из плоскости абстракций и невеселых дум Кавеха, аль-Хайтам наблюдал знакомую, но словно забытую картину: Кавех впустил в дом Тигнари, тот с ворчанием заметил, что пора бы ему искать новое место для жилья, и взялся за сбор растений. Собирал первые, стоящие у входных дверей, загружал в повозку и возвращался за новой порцией.       Но когда зашел в зал, то обомлел.       — Кавех, — обращение вышло совсем тихим, но Кавех-Пустынник все равно привычно вздрогнул — как будто его уже сдали. — Кавех, кто это?       — Ах, да… ха-ха, я думал, ты не будешь заходить в дом дальше, поэтому не стал говорить. В общем, это…       — Пустынник, — сухо припечатал Тигнари. Прищурившись, он осторожно приблизился к Пустыннику, невозмутимо сидящему на диване. Как палку проглотил: руки на коленях, пятки вместе, носки врозь. Если бы Кавех-Пустынник хотел слиться с интерьером, из него вышла бы замечательная статуя.       Тигнари на пятках развернулся.       — Как ты можешь впускать в дом не пойми кого? — воскликнул он так, будто Пустынника тут и в помине не было. — Во-первых, у тебя скоро дом отнимут, а во-вторых…       — Он не может состоять в той группировке, которую преследует Сайно! — перебил его Кавех. Да, из Кавеха-Пустынника действительно чудесная статуя.       — Откуда ты знаешь?       — Он умеет читать, — усмехнулся Кавех. — Сам удостоверился.       Пусть лицо Пустынника-Кавеха не выразило ни грамма эмоций, в воздухе все равно разлилось чувство триумфа, такой кисло-сладкий привкус победы. Тигнари задумался: по наводке Сайно, он знал, что большинство членов выслеживаемой группировки не умели читать, однако что-то в нем — шестое чувство, седьмое ли, — судя по сложному выражению лица, говорило: с гостем не всё так просто.       С улицы прерывисто дыхнул вьючной як, нервно перемялся с копыта на копыто. Тигнари сдался.       — Ладно, твое дело, — махнул он и взял новый горшок с грибами. — Мне пора. Через пару дней заеду, вывезу остатки. И Кавех, — Тигнари серьезно глянул на него. — Попроси его написать хоть заявление о непричастности — пусть докажет Сайно, что может оставаться.       …С этими словами Тигнари покинул дом, и лже-Кавеху пришла неожиданная мысль. Он воспрянул — точно же, заявление о непричастности! В прошлом цикле, да, в прошлом цикле, Кавех не подумал, рубанул с плеча и настрочил заявление, чтобы однозначно успокоить настоящего Кавеха. Но зачем, если настоящий… если настоящему это скоро не потребуется? Зато потребуется аль-Хайтаму, которого посадят на сутки в тюрьму.       Кавех чуть ли не вприпрыжку выхватил протянутые перо и бумагу и сел катать документ. Настоящий только покачал головой его энтузиазму и удалился, сославшись на приготовление обеда.       …Один за другим вставали на места недостающие пазлы. Медкарта, заявление. Фальшивый и настоящий Кавех, циклы и стирание памяти. Контракт с Астарот. Шестеренки шевелились, осколки чашки скреплялись — это что же получается? Как относиться к Кавеху?       Снова отделившись и постаравшись абстрагироваться от его мироощущения, аль-Хайтам прошествовал по залу туда-назад. Тут уже по углам протягивались паучьи сети: свежие, насекомые проникли в дом как будто бы недавно, а уже успели наплести ловушки везде — раскинули, оставили в ожидании. Затаились твари.       Аль-Хайтам почувствовал: что-то надсадно щелкнуло, коротнуло в Кавехе, когда он скопировал подпись Хайтама. И этот засевший в мозгах глючный тик, отсчитывающий время до конца, он облаком льющихся лучей света замер над ним. Тревожная тучка, ха-ха. Ха-ха. Ха-ха… Аль-Хайтам давно ощущал и на каком-то подсознательном уровне знал: над ним вьется некая мысль, заевший символ.       — Остатки вчерашнего ужина и кипяченая вода, — возвестил другой Кавех, со стуком ставя перед Пустынником поднос; свою порцию он при этом отодвинул, тут же принимаясь за трапезу, а чашку со смешными зверятами оставил на краю. Пустынник несколько удивленно посмотрел перед собой, затем сложил бумагу и запахнул в складки плаща. — Вы еще не дописали?       — …Нет, сперва стоит поесть.       — Да, поесть… — Кавех не к месту повторил и помолчал в пространство. Нервно поковырял кожу у ногтя. — Вы простите, но, боюсь, сегодня вам придется уйти. Скажите, когда вам станет лучше. Не могу похвастать гостеприимностью. Сами видите, не буду скрывать: долги с домом и… другое, разное жить нормально не дает.       При «другом, разном» он неудобно покосился на свою комнату и незаметно, как он думал, дыхнул: не чуется ли перегар. Тут Кавеха затопило мыслями о прошлом, и аль-Хайтам через Кавеха вспомнил предыдущий цикл — как они вместе вели учет семейного бюджета, закрывая долги; как Дори дала добро на жизнь в доме, как Хайтам водил Кавеха на лечение алкоголизма. И вдруг узнал то, к чему ранее не имел доступа. В воспоминании, как он вел Кавеха до Бимарстана, мимолетно пронеслась мысль: «Ведь хорошо же. Напиваться могу, а тело не страдает. Понять бы еще, куда девается основное тело при сделке с Астарот».       …Кавех выдохнул. Дернул рукой. Он ведь и не думал, он ведь совершенно запамятовал — тогда, при сделке, Астарот утверждала, что тело…       — Ох.       Быстро и глупо разбилась чашка. Вот так — бац. Пусто и глухо разнесся звук в четырех стенах, там же издох.       Когда она упала, мир не остановился и не замедлился. Когда, бывшие единые, частицы целого разлетелись — вдребезги и бесповоротно — произошло ничего. Ничего произошло.       В тишине и покое. Фальшивый Кавех поднял осколки, потом переложил себе в руку. Потом повернулся, бережно потерев один из осколков. Потом на кончике пальца выступила кровь.       Такая мелочь. Абсолютная на фоне недавних умозаключений о сущности сделки с Архонтом, о ключевых подсказках к выходу из временной петли, длящейся тысячелетия. Кавех улыбнулся этому осколку с улыбающимся львом — отражение. Какая-то там чашка упала, а он все еще был способен обращать на нее внимание, не низводить мелочи в своих глазах до уровня микроба. Все еще может. Значит, все еще человек.       Фальшивый Кавех погладил краешек чашки, сказал:       — Забавно, не правда ли? Ваша любимая чашка разбилась, и с ней ничего не поделать. Она просто… исчезла, как исчезает всё, срок чего подходит к концу. Разбитые чашки не вернуть обратно. В этом смысле даже такой просто объект, как чашка, обретает особенное значение. Сакральное.       — Ее можно склеить, — напомнил настоящий Кавех. Он заметно расстроился потере, уныло втянул голову в плечи, однако оптимизм сохранил. — Склею, залатаю и буду пить из нее дальше. Не драматизируйте.       — Я не драматизирую — просто констатирую факты, — усмехнулся фальшивый. — Только скажите: что с того, что вы склеите ее? Разве клей сотрет прожилки сколов на ее поверхности? Разве клей избавит вас от факта, что ее прежнюю, родную, недеформированную не вернуть?       Если так подумать, то, может быть, ему не удастся вернуть аль-Хайтама. …При этой мысли Хайтам сам задумался, а насколько ли далек от правды Кавех. Но предпочел не задумываться — лучше воспользоваться ситуацией и подсмотреть, как разбилась чашка, схожи ли ее очертания с очертаниями тех, которые окружали его в пространстве Ирминсуля.       Вон тот, этот, кажется, смахивал на тот, что видел Хайтам…       — …Мне нравится философия невозврата в предыдущее состояние. Разобьешься — и баста! Все твои желания и мысли, существование и отношения, их не станет.       Настоящий Кавех неопределенно повел плечом.       — Так что же, это и есть ваша философия — битые чашки?       …Этот совпадает с тем осколком у ножки стола, где нарисован глаз жирафа…       — Нет, — он отвел взгляд в потолок. — Просто мысли вслух. Неоформленные. Моя философия заключается, скорее, в отсутствии умения оформить эти мысли. Битые чашки — это как символ желания выразить что-то, на что у тебя не хватает сил. Это… подавленное безумие.       — Правда… постойте, откуда вы знаете, что это была моя любимая чашка?       Глаз жирафа погружается в глотку, его заостренные края касаются подрагивающего языка. Там очерчивают нежно-розовый корень — фальшивый Кавех подобрался к настоящему быстро. Быстро обездвижил подсечкой, быстро перехватил осколки, а когда оглушенный настоящий повалился и уже собрался было призвать клеймор, фальшивый ступил ему на спину, выбивая воздух из легких. Настоящий сдавленно харкнул — фальшивый наклонился, одной рукой взял его за волосы, а другой просунул в рот осколок чашки. Еще секунда, дернется и — конец.       — Идешь за мной, — коротко приказал фальшивый Кавех. Спокойно добавил: — Попробуешь удрать — скажешь привет Селестии.       Дважды повторять не пришлось: настоящий Кавех послушно поднялся, как только фальшивый убрал осколок. Они пошли. Медленно, но пошли.       …Аль-Хайтам хотел уловить хотя бы оттенок каких-либо эмоций: переживаний, ужаса. Краткой передышки, которая наступает, когда готовишься совершить нечто резкое, неожиданное, противоречащее собственной природе. Ничего. Ничего произошло. Всё просто случилось и так же просто произошло — ни намека на подоплеку.       Переступили порог комнаты. Той самой комнаты, откуда аль-Хайтам позже будет на ежедневной основе слышать подозрительные звуки; шебуршания и биения. И потом обнаружится настоящий Кавех. Настоящий Кавех?       — Садись на пол. Спиной к батарее, — шли короткие приказания, и Хайтаму казалось, что произносит их не Кавех. Нет же, нет, он так не мог — говорил сам аль-Хайтам. Чем больше событий разворачивалось перед его сознанием, чем больше воспоминаний, тем более он переставал ощущать эту разницу между собой и Кавехом, между собой и…       — Руки и ноги сведи вместе. Молчи, — говорил аль-Хайтам устами Кавеха или говорил Кавех устами самого себя и никакого аль-Хайтама вовсе не существовало. Какая-то круговерть из отражения, засунутого в отражение, отраженного в отражении…       — Не будешь подавать признаков жизни — не буду сковывать цепью, — туго обвязывает аль-Хайтамо-Кавех конечности веревками. Указания выходят безжизненными, сухими, совсем не похожими ни на аль-Хайтама, ни на Кавеха. Слова блекло выскальзывают изо рта и камнями падают в мертвый и холодный воздух: кажется, он уже готов к полужизни, уготовленной на ближайший год этому Кавеху.       Этому Кавеху.       Вдруг аль-Хайтам и Кавех как-то внезапно понимают: а где она, где лежит черта между тем Кавехом и этим?       — Твоя задача — сидеть смирно, — говорит Хайтам. — Ведро для испражнений поставлю в углу, — говорит Кавех. — Каждый день буду приносить тебе отдельный пакет с питанием. Будь добр, только не мешайся, — говорят аль-Хайтам и Кавех; заклеивают ему рот скотчем.       Ему кажется, что они думают: есть в этом что-то. Такая приятная болезненность — болеть другим человеком, болеть настолько, что быть им.       Дверь медленно закрывается. Они остаются в ее просвете, до того как окончательно удалиться, смотрят на пылающие яростью, ужасом и липким страхом глаза Кавеха.       — И главное, помни, — они снимают повязку и стягивают воротник, показывают свое истинное лицо. И весь страх, вся ненависть и ярость улетучиваются. — Умей быть обманутым.       Щелк.       Отныне там — их маленькое уродство.       …Остаток дня они проводят просто: моются, вычесывают спутанные после маскировки волосы. Переодеваются, грабя свой-чужой шкаф и полноправно занимая свою-чужую комнату. Через час — выходят выбрасывать мусор. От любых проявлений другого человека. Другого, но такого же. После — в программе приготовление дома, разбрасывание по уже полностью своей комнате пустых бутылок и забракованных чертежей по мусорным корзинам. Надо придерживаться легенды и сохранять правдивую ложь.       Самое сложное было потом — когда перед моментом икс осталось всего ничего. Они проверили медкарту, проверили заявление, однако уничтожить последнее напоминание о том, другом, похожем на Кавеха, не смогли. Долго смотрели они на кусочки разбитых чашек, как фарфоровая крошка стелилась неплотным белоснежным слоем по полу, забивалась между досками.       Они смотрели и думали — а ведь это, это то, что было когда-то ими горячо любимо. Дурацкая чашка с дурацкими зверятами.       — Битые чашки не вернуть обратно, — улыбались они. — Они просто останутся символом — символом того, что когда-то могло произойти, но чего не случилось. Того, что я никогда не смогу выразить.       — Так пусть они останутся воспоминанием. Таким же дурацким, — сказали они.       Когда они вышли на улицу, чтобы выбросить остатки чашки, было уже темно. Крохотная тучка на горизонте пролилась громадным тропическим ливнем, и волосы вмиг вымокли. Но им было хорошо. Очень хорошо.       Час. Минута. Секунда. Они наблюдали, как где-то вдалеке, километрами вперед, вспыхивает короткая, но яркая вспышка света. Программа закончилась.       Когда они подошли к дому, в нескольких шагах от двери уже лежал человек в плаще.       Они вздыхают — находят нужную маску в гардеробе лиц.       — О Архонты… Что с вами? Вы в порядке? Как вы здесь оказались?       Человек заметно вздрогнул, вяло шевельнувшись, — на его плаще сверкнул зеленым огонек, подсвеченный знаком дендро стихии. О Архонты, как жаль. Они ускоряют шаг и думают: «О Архонты, как жаль, что его скоро не станет». Не аль-Хайтама, конечно же, нет. Глаза Бога. Они срывают его аккуратно, бросают в бурлящий водосток и даже не оглядываются. Зачем? Зачем, когда есть:       — Давайте я проведу вас в свой дом, мы как раз прямо перед ним.       И, переплетаясь, идут вперед — к тепло желтеющим в наступающей ночи окнам. Навстречу новому циклу.

Конец воспоминания.