Отголоски прошлого

Рабочий кабинет освещен ярким весенним солнцем, чей свет проникает сквозь панорамные окна. По бокам стоят самые разные растения, от декоративных деревьев до цветов. В конце комнаты стоит письменный стол, заваленный аккуратными стопками документов, отчётов и прочей нудной бюрократии. Недалеко от стола стоят мужчина и мальчишка лет 11. Смех старшего, такой приятный и родной, разносится по кабинету. Слышится неожиданно серьёзный, но от того не менее весёлый голос: — Клянусь, что никогда в тебя не выстрелю. — Мужчина усмехается, произнося эту фразу, зная, что этого и так никогда не случится. Но он даже не догадывается, сколько она значит для мальчика напротив. После чего прищуривается, внимательно смотря на своего собеседника. — А ты, клянешься? — Клянусь! — с готовностью откликается парень, ставя руки на бока и как можно выше задирая голову. — Я ни за что не предам тебя, даже если Империя будет против. Мужчина вновь беззлобно смеётся, взъерошивая и без того лохматую макушку. Выстрел — и тело падает на холодную крышу. Кажется, вместе с ним погибает и что-то внутри Инспектора. Рука медленно опускается, пока по щекам Войда стекают горячие слёзы. Он, наконец, вспомнил, кому принадлежали эти глаза. Он понял, кто перед ним. Он понял, кого он убил. Из уже бездыханного тела комиссара R-700mc, некогда бывшего инспектора Империи по имени Аарон, все ещё вытекает густая, бардовая жидкость. Скоро и он станет лишь одной большой массой, «божественной силой», как бы выразился Лоренс, помогающей функционировать Имперскому Куполу. Скоро от него ничего не останется, а Войду придется вновь носить маску равнодушия, съедая себя изнутри. Наверное, больше всего на свете он хотел проснуться и услышать голос Аарона, оказаться вновь Главным секретарём и забыть все, как страшный сон. Но вместо этого Войд вытирает рукавом слёзы и уходит прочь с этой проклятой крыши, оставляя тело Дейва одному из наблюдателей. Радан с Кейт никогда не узнают, как сильно Инспектор себя ненавидел за эту смерть. Не узнает и Кавински, что придёт расправиться с телом комиссара, что из-за одной «шестерёнки» Войд потерял какой-либо смысл. И Калеб никогда не сможет понять, почему его «отчим» стал задерживаться на работе и буквально утопать в макулатуре. Никто никогда не узнает, что этот тиран может чувствовать что-то, кроме раздражения.