Измена

— Почему ребята ушли? — тихо спросила Лола, неуверенно поднимаясь с дивана. Вика молчала, будто язык проглотила. Более-менее трезвый Даня уловил напряжение и понял, что они здесь явно лишние. Он бросил короткий взгляд в сторону Виктории, мол, пора сваливать, и легонько толкнул подругу локтем. Та нехотя поднялась, забрала телефон, на ходу метнув в Лёшу злой, недобрый взгляд. Её злило, что веселье оборвалось так резко. Дверь их спальни хлопнула, оставив за собой тишину. Лёша сразу повернулся к Лоле. — А почему так тихо? Я хочу тусить… я хочу… Лёш, поехали в клуб? — она простонала, словно капризный ребёнок. Он молча потянул её за руку, уводя подальше от стола, где всё ещё оставались остатки алкоголя и белых дорожек. Слишком легко было сорваться. Слишком просто. И он знал: в её состоянии она не поймёт, не осознает, что произошло. Но он — осознает. И это будет пятном, которое не отмоется никогда. Поэтому замок на двери щёлкнул. — Лёш, мне жарко… жарко, меня трясёт, — Лола резко сорвалась к окну, отдёрнула шторы, дёрнула ручку и выскочила на террасу. В лицо ударил холодный ночной ветер. Сентябрь в этот год не щадил, особенно ночью — прохлада впивалась в кожу ледяными пальцами. В спальню ворвался сквозняк. — Лол, ты простынешь, — он шагнул за ней. — Мне жарко. Я горю… У меня температура? — она начала судорожно трогать свой лоб, щеки, скользя ладонями по лицу. — Давай… давай немного здесь побудем, прошу? — Давай. Садись, — Лёша подвинул кресло, сел напротив. Она рухнула на сиденье, запрокинула голову и тяжело дышала. Ветер трепал её волосы, подхватывал отдельные пряди и бросал их на лицо. Она вся дрожала — но не от холода, нет, от чего-то глубже. Губы приоткрыты, дыхание сбивчивое, воздуха всё равно не хватало. А он сидел напротив и смотрел. Разглядывал её, как в последний раз. Как своё самое хрупкое чудо. Её длинные ресницы дрожали на щеках, глаза блестели влажным блеском, в котором отражался свет с балкона. И ему становилось страшно: она такая потерянная, такая маленькая, оторвалась от реальности. Лёша сжал челюсть так, что в висках стукнуло. Злость клокотала. Как можно было додуматься подсыпать ей что-то без её ведома? Как? Как доверять после этого людям? Он видел перед глазами страшные картины — а если бы у неё сердце остановилось? А если бы… ещё одна смерть? Его дыхание перехватило, стоило подумать. Нет. Он не переживёт ещё одну. Прошло минут двадцать. Она постепенно успокоилась, но всё ещё теребила кончики волос, сухие, чуть спутанные. В каждом её движении была нервная механика, как у сломанной куклы. Он не сводил с неё беспокойных глаз. Каждую мелочь впитывал: как двигаются её пальцы, как дрожат плечи, как бьётся жилка на шее. Он заметил, что под глазами залёг тёмный оттенок — усталость или тень от света. Что губы её покраснели от жажды. Что взгляд был неосознанным — и всё же цеплялся за него, словно она искала спасение только в нём. Сентябрьский ветер обдувал его кожу, вгрызался в шею, лицо, доходил до костей. Он поёжился, а она и не чувствовала холода. Смотрела куда-то сквозь него, и это было ещё страшнее — он понимал, что она в ловушке чужой химии. Он хотел закурить. Трава всегда лежала на этом балконе, манила углом порока. Хотелось, как никогда. Но он не протянул руку. Потому что знал: стоит взять — и всё, он проебался вместе с ней. Он сидел и смотрел, ловя каждый её вздох. И не отпускало одно — если с ней что-то случится, он не простит себе никогда. Он второй раз видит её такой — под наркотиками. И почему это… так… возбуждало? Будто он скучал по ней именно такой. Почему так хотелось смотреть на неё бесконечно долго? Смотреть, как она мучительно пытается выбраться из этого состояния, как борется сама с собой, как ищет опору? Бля… Узенюк, ты точно маньяк, — с горечью ругнул себя Лёша. Если тебя это заводит… она ведь правильная, всегда собранная, а сейчас эта бетонная стена, будто рухнула. Весь её идеальный фасад дал трещину. Это не может тебя привлекать, ублюдок. Ты же не такой. Он видел, как мышцы на её лице напряжены, как нос судорожно втягивает в себя запах морозного ветра, который рвётся с улицы. Она сидела неподвижно, но он чувствовал, как внутри неё бушует буря. И всё же именно этот момент в ней его завораживал. Боже, Узенюк, ты просто наркоман, который хочет увидеть её жёсткий трип. Но этого не будет, слышишь?! Ты не желаешь ей зла. Ты не желаешь ей больных, отвратных ощущений. Хватит. Перед глазами всплыла сестра — тот страшный день. Её взгляд. Последние слова. Слишком больно. Он захлопывает в голове эту тяжёлую дверь, чтобы не дать мыслям прорваться наружу. Он не знает, какую дозу она выпила, что Настя могла подсыпать ей в стакан, не знает, что будет происходить с Лолой через час. Неизвестность давит на грудь, вызывая болезненный спазм. Лола глубоко вдыхает воздух, тяжело дышит, её кулачки сжимают кожаную ткань кресла. А его сердце, тёмное и тяжёлое, не может оставаться спокойным. — Как ты себя чувствуешь? — наконец нарушает тишину Лёша своим беспокойным голосом. Его ладонь тянется к её руке, сжимает женскую ладонь. — Спокойно, — выдыхает она, улыбнувшись. — Я как будто слилась со своим телом воедино. Леш, у меня… другие мысли, покрытые ясной оболочкой, но я понимаю, что туфта это всё, — она ухмыляется криво. — Я такая дура… Лёша мягко сжимает её пальцы, стараясь быть спокойным: — Это нормально. Главное, понимай, что всё, что тебе приходит в голову, не реальность. Не думай об этом. Не позволяй плохим мыслям завладеть твоим рассудком. Расслабься. Главное — не паникуй, хорошо? Она еле заметно кивает, её взгляд уходит куда-то мимо него. — Лол… — шёпотом говорит он. — Господи, я правда стремный человек. Мне самому от себя хочется убежать и спрятаться. Я не могу сейчас ничего сделать, чтобы тебе стало легче. Лёша чувствует, как озноб пробирает его до костей. Он не знает, как правильно поступить. Он хочет обнять её, но боится, что этим только усугубит. — Пошли в постель, — предлагает он. — Нет, не хочу. Дай мне покурить, — неожиданно бросает она, уставившись ему прямо в глаза. Лёша прищуривается, чуть наклоняя голову, и сдавленно смеётся — нервно, не весело. — Что тебе дать покурить? — Ты знаешь что. — Нет, Лол. Нет. Даже не думай. Я не дам, — он качает головой. — Пожалуйста… пожалуйста… я хочу. Просто один разочек. Давай? Её глаза становятся влажными, в них дрожит что-то хрупкое, уязвимое. Лёша смотрит на неё, и в этот миг в нём сталкиваются две силы: желание её спасти и странная, запретная тяга к тому, чтобы видеть её беззащитной. Господи, я больной. Больной ублюдок. Он сжимает кулаки так, что побелели костяшки. — Нет, Лола, — медленно произносит он. — Даже не проси. Сказать, что он в шоке, — ничего не сказать. Лёша опускает голову и смеётся. Она точно решила свести его с ума. Сумасшедшая девочка даже под наркотиками. Он поднимает на неё взгляд — и видит её такой открытой, такой красивой в этой звёздной темноте. Она закусывает нижнюю губу и пьяно улыбается, создавая на щеках милые ямочки. — Ага, щас прям, успокойся уже, — он ткнул её в нос. — Пошли в спальню. — Ну, Ле-е-еш… — она протянула его имя, положила голову ему на плечо, а потом взглянула в его лицо и тихо толкнула его в бок. — Давай. А ведь этим толчком она подталкивала его назад, в его страну безумия. К его личному монстру. Она хочет зайти в гости к этому монстру, сесть с ним за один стол и дружелюбно попить чай? Вот тогда он и понял: её накрыло не слабо. Она бы никогда не сказала подобное в обычной жизни. Нет, она бы скорее прикончила его за одну только мысль об этом. Лёша почти с сомнением смотрит на её счастливое лицо. Почти? Стоп. Как почти? — Ладно, — он тяжело выдохнул, — но после этого обещай вести себя нормально, окей? Потом мы ляжем спать, а то уже светать начинает. — Боже, сам Алексей говорит мне, чтобы я вела себя прилично! — она нарочито деловой интонацией произнесла эту фразу и тут же расхохоталась, закашлявшись от смеха. Отвернись. Просто не слушай её провокации. Ты обязан быть сильнее этого. Лёша потер лицо ладонями. Бля, для начала нужно держать себя в руках. Но… почему он уже стоит у тумбы и выдвигает ящик? Всё-таки он позволил себе эту слабость. И ей тоже. Покурить? Ну, а в принципе, почему нет? Марихуана — лёгкий наркотик. Безобидная в отличие от прочего дерьма. Это не химия, не таблетки. Это просто трава. Что в этом страшного и запретного именно сейчас, именно для них? Обычная трава — она даст расслабиться, выпустить пар, забыть на время обо всём. Сегодняшний день был переполнен событиями, и их нужно отодвинуть. Хоть на пару часов. Как можно игнорировать её просьбу? Когда он не способен отказать ей ни в чём. Да и себе в этот момент он уже не хочет отказывать. — Ну что ж… эта ночь всё равно испорчена мной, — он сделал шаг к ней, наклонился ближе. — И раз ты сама заставляешь меня делать то, чего я с превеликим удовольствием делать не хочу… — он провалился в её глаза, остановился и опустился перед ней на корточки. Чёрт. Как же это неправильно. — Мы ведь любим нарушать правила, да, Лол? — Так и есть, — она чуть наклонилась вперёд. Лёша почти услышал, как жадно Хасанова втягивает его запах. Слишком близко, слишком жадно. Это насторожило. — Но я ещё раз спрошу: ты уверена? — Да… ничего страшного не случится, — она взяла его лицо в ладони и только теперь ощутила, насколько он холодный. Будто её руки остужались об его кожу. Но надолго его не хватило. Он почти жалил её своим взглядом с маленького расстояния. Поедал её глазами. Она была прекрасна. И такая… другая. Господи, это было безумие. И снова. Когда он щёлкнул зажигалкой, маленькая искра вспыхнула в темноте. Лола заворожённо уставилась на его движения. Медленно, боязно, но вполне осознанно он протянул ей бонг с тлеющей травой. Внутри уже скопилось достаточно дыма. Лола прислонила губы к краю, закрыла глаза, сделала глубокую затяжку. Секунды тянулись мучительно долго — десять, может, больше. И только потом она выдохнула. Прямо ему в рот. Навстречу его губам. Лёша, словно загипнотизированный, втянул в себя её терпкий дым. И обоих унесло в эйфорию прямо здесь, на месте. Я так соскучился по тебе такой. Это оглушает. Отключает другие звуки. Отключает всё вокруг. Они здесь только вдвоём, в этом мире. Лёша встаёт, снова поджигает основание и делает затяжку. Только себе — большую и глубокую. А Лола почувствовала, как её отпустило, расслабило, как прежнее напряжение растворилось. По каждой клеточке тела прошла волна дыма, накрывая её мягким тёплым одеялом, укутывая в колыбель. Она прикрыла глаза, и детская улыбка на лице не заставила себя ждать. Сколько времени прошло после первой затяжки — было неизвестно. — Пошли, — хриплый тихий голос разрушил сокровенную тишину. Девушка встала. Запах дурманил, голова слегка кружилась, но так даже лучше — легче. Лёша наклонился к её губам и выдохнул остатки «бошек». Лола жадно втянула его дыхание в себя, словно забирая, и, кажется, их губы всё-таки соприкоснулись. Она открыла глаза и увидела перед собой чёрные расширенные зрачки — такие ошеломительно красивые. Он чувствовал её дыхание, а она уже не нервничала. — Тебе стало лучше? — Намного, — она наклонилась и легко провела подбородком по его плечу, чуть касаясь тонкими пальцами его волос на затылке. — Хорошо, потому что я тебе больше не дам, — сказал он сзади, и она почувствовала, что он улыбнулся. — А мне больше и не нужно, — её губы скользнули по его мочке задевая его серёжку в ухе. Это подрывало. Он прижался к её щеке, чувствуя, как она делает глубокий вдох, прикрывая веки. Ее рот приоткрылся в беззвучном выдохе. Лёша поставил на комод устройство, а его руки опустились на толстовку Лолы. Он не считал, что это ошибка. Уже не думал так. Да и она сама предложила. Стало совершенно тихо. Эта ночь принадлежала только им. Тёмная и красивая ночь для их рокового первого события. Она сейчас была идеально подходящей для такого состояния. Словно создана именно для него. Это был настоящий сдвиг по фазе. Если завтра она проснётся и скажет, что не будет против его наркотиков, не будет против вот так проводить с ним время, — это станет для него громом среди ясного неба. Как, чёрт возьми, ядерная война в космосе. Этого просто не могло быть. Она не могла даже подумать о том, чтобы начать употреблять. Она не могла так поступать! Зачем… зачем ты позволила себе это сделать? И… мне тоже. Рой мыслей блуждал в его носоглотке, колотя изнутри. Лёша сжал её талию уже под толстовкой и обхватил холодную спину. Поцеловал в щёку. И понял: он себе этого никогда не простит.