Focus / Сфокусируйся

      Андреа Мари Сакс только что переехала в свою новую крохотную квартирку в Нью-Йорке из своей комнаты в общежитии на Род-Айленде. Она окончила университет по специальностям «Модная фотография» и «Дизайн одежды», обнаружила, что она лесбиянка после особенно шумной вечеринки, и рассталась со своим парнем после восемнадцати месяцев отношений всего за какие-то двенадцать часов. Она решила, очень спонтанно, переехать в Большое Яблоко и попытать удачу в модной индустрии. Её лучший друг Патрик всячески поощрял её к этому действию и вдохновлял историями своего успеха в сфере фотографии на то, чтобы она осталась. Она распаковала все вещи в своей квартире, сделала уборку к выходным, договорилась с Пэтти о встрече и решила прогуляться по наиболее оживлённым районам города, чтобы поддержать своё творчество.       Она доехала на метро до Центрального парка и забрела в Верхний Ист-Сайд в надежде наткнуться на церковь или собор. Она просто хотела погрузиться в почти осязаемые эмоции города. Люди мчались и неслись вдоль тротуаров, но некоторые просто пробирались сквозь пространство и время, как будто им действительно негде было находиться и не о чем беспокоиться. Университет был потрясающим для Энди, и она действительно наслаждалась стремительным развитием творческих искусств и тем, насколько податливым было искусство, но это был первый раз, когда Энди наблюдала людей, которые просто будто парили в воздухе. Она задавалась вопросом, как они будут выглядеть на фотографии, будут ли они завладевать изображением или просто позволят глазам зрителя выполнять свою работу и существовать как побочный продукт изображения. Ей придётся выяснить это.       Пока она шла, её мысли вернулись к её бывшему парню. Натаниэль был очаровательным юношей с чёрными вьющимися волосами и смеющимися голубыми глазами. Он посещал курс керамики, который Энди всегда считала интересным и сложным. Каким это было процессом — лепить из формы, которую ты имеешь, ту, которую ты хочешь, — и она верила, что по-настоящему абстрактные мыслители находили пути придать желаемую ими форму. Нейт, как оказалось, хотел стать шеф-поваром, но провалил кулинарные курсы. Когда через несколько месяцев после начала отношений она спросила его, почему он решил заняться керамикой (он жаловался на это каждый раз, когда они виделись), он сказал, что бросил дротик в лист бумаги, и он приземлился именно в этот курс. Энди отлично скрыла своё недовольство этой новостью, но совершенно ясно дала понять, что ей не нравится постоянно выслушивать его жалобы. Его самолюбие было задето тем, что девушка его отчитала, но вскоре он перестал жаловаться.       Энди получила двойной диплом в области фэшн-фотографии и дизайна одежды. В то время, как она предпочитала держать в руках фотоаппарат, швейная игла была почти на втором месте. Нейт сказал, что не видит смысла в моде. Задача состояла в том, чтобы сохранить свою сдержанность — и всё, такова его позиция. В этот раз Энди не так хорошо удалось скрыть своё недовольство. Она рассказала ему, что одежда подобна множеству отдельных произведений искусства, которые передают эмоции, настроение или стиль жизни. Она углубилась в историю шёлка и рассказала о том, как в пятнадцатом веке он произвёл революцию, использовавшись в качестве холста, а затем драпировавшись вокруг обнажённого женского тела, как дизайнеры окрестили женщин богинями и установили классы и кастовые системы, изменив образ жизни людей. Нейт рассмеялся над ней и поднял руки в знак капитуляции. Он больше не затрагивал с ней эту тему, и она была рада этому.       Был вечер выпускного, когда Энди потеряла остатки своего немалого терпения. Она была поражена тем, что смогла продержаться целых полтора года. Месяцем ранее Нейт провалил экзамен по керамике и полагался теперь на солидное пособие, которое родители присылали ему каждую неделю. Он сказал, что хочет пригласить её куда-нибудь в честь окончания университета. Она была польщена тем, что Нейт прилагал усилия, чтобы провести с ней время, особенно после того, как он снова провалил экзамен, и быстро согласилась. Она была в юбке, которую сшила сама. Она была из плиссированного золотистого шёлка (намёк на их предыдущий спор), облегающего её узкую талию и стройные бёдра и струящегося, как вода, к лодыжкам. Это могла бы быть очень скромная юбка, если бы не разрезы на бёдрах, демонстрирующие её длинные ноги. Она сочетала юбку с чёрным кружевным боди с глубоким V-образным вырезом и соблазнительной ложбинкой. Её черные блестящие туфли от Лабутен завершали наряд, лёгкий смоки айс и красная помада вкупе с элегантно уложенными волосами — и Энди выглядела готовой убивать.       И она была готова убивать. Убивать Нейта. После того, как он повёл её на вечеринку женского общества в другом университете.       Первую часть вечера Энди молча кипела от злости. Именно тогда, когда Нейт представил её просто как свою женщину, а не по имени, она сорвалась. Она сказала ему в недвусмысленных выражениях, что он свинья, мало заботящаяся о последствиях своих поступков, и скорее она останется одна, чем проведёт ещё минуту в его унылой компании. Она оторвала его руку от того места, где она лежала на её заднице, и ворвалась в толпу гостей; её юбка впечатляюще развевалась. Именно тогда она познакомилась с Лорой. Симпатичная блондинка с зелёными глазами, которая предложила ей выпить (на вечеринку нужно было приносить свой алкоголь, поэтому найти его где-то здесь было действительно ценно). Лора ухмыльнулась и сказала, что ей бы тоже не помешало выпить, если бы она встречалась с придурком, с которым пришла девушка. Энди смеялась, пила, танцевала с Лорой, а затем трахнула её в ванной наверху на той ужасной вечеринке.       Энди решила, что женщины мягче и менее склонны к совокуплению в течение нескольких унизительных минут, а затем рухнула на неё, измученная и измотанная. Лора подарила ей восхитительную смесь коктейлей, некоторую перспективу и несколько замечательных оргазмов. Нейт попытался поговорить с Энди на следующее утро, но, кроме того, что она проигнорировала его нытье, пока забирала свои упакованные коробки из их общей комнаты в общежитии, из которой выселяли Нейта, у неё не было с ним никаких дел после вечеринки. Он покраснел и обозвал её несколькими нелицеприятными словами, на что она посоветовала ему повзрослеть, а затем ушла. Это было последнее, что она слышала от Нейта, хотя до неё доходили слухи, что он учился на курсах творческого письма и провалился.       После того, как она провела неделю со своей семьёй в Огайо, Энди позвонила своему давнему другу Патрику. Они познакомились, когда Энди было восемь, а Патрику тринадцать. Они казались неподходящей парой — восьмилетняя девочка и мальчик-подросток, — но оба были одержимы фотоаппаратами своих родителей и любили бродить по своему району в маленьком городке Огайо, фотографируя пейзажи, людей и несколько зданий. Они были неразлучны до тех пор, пока Патрик не уехал учиться в престижный университет во Франции, исполнив желание своих родителей, чтобы он учился в их родной стране. Энди была убита горем в течение нескольких недель после того, как он уехал во Францию и бесстыдно хандрил, к удовольствию её семьи. Однако однажды после школы она получила письмо, в котором был указан номер телефона и несколько фотографий архитектуры старого университета. Энди немедленно позвонила, разбудив при этом измученного Патрика.       Они поддерживали связь на протяжении всего обучения и его последующего переезда во Францию, даже несколько раз встречались во время его визитов в Огайо, где они обменивались фотографиями, сделанными в разлуке. На полпути к получению Энди четырехлетнего двойного диплома родители подарили ей билет на самолет, чтобы навестить Пэтти. Она провела две чудесные недели со своим лучшим другом в таком богатом искусством городе, фотографируя, предаваясь воспоминаниям и поедая вкусную еду (однако Энди отказалась есть улитки). Для неё это было блаженством.       Пока она была там, они с Пэтти привыкли гулять по улицам Франции в любое время суток и делать абсурдное количество фотографий. Они даже один или два раза позировали друг для друга, поскольку оба учились или изучали модную фотографию. Энди привыкла гулять, открывать для себя новые места и людей во время своих маленьких приключений, каждый раз испытывая что-то новое. Хотя она будет скучать по квартире Патрика во Франции и прогулкам с ним по улицам, она была рада, когда он переехал в Нью-Йорк для работы, за которой он охотился, рада, что он снова в стране. Именно из-за своей любви к исследованиям Энди решила прогуляться по Нью-Йорку, своему новому дому. Ей захотелось понаблюдать за жизнью некоторых жителей Нью-Йорка, и поэтому она продолжила свой весёлый путь.       Однако именно во время этой прогулки по Верхнему Ист-Сайду её жизнь начала меняться.       Она оказалась в более богатой части города после того, как села на метро, и восхищалась парками и домами, которые придавали этому району престижный вид. Её опыт не заключался в том, чтобы запечатлевать архитектуру, вместо этого она предпочитала запечатлевать людей, но её привлекали старинные здания в этом районе и современная суета проходящих мимо людей. Примерно в обеденное время она находилась рядом с главной дорогой, так что самые разные люди проходили мимо её наблюдательных, голодных глаз. Кто-то спешил, кто-то был одет в серое или чёрное, другие — в яркие, трепещущие цвета. Некоторые были тёмными, некоторые очень бледными, а большинство — чем-то средним. Там были светлые, чёрные, серые, белые, рыжие, каштановые, фиолетовые, голубые шевелюры, как длинные, так и короткие. Это был своего рода упорядоченный хаос, которого Энди никогда по-настоящему раньше не видела.       В тот момент она этого не осознавала, но когда она заметила двух маленьких девочек, пытающихся убежать от пожилой женщины, взявшись за руки, её день неожиданно принял иной оборот. Она как в замедленной съемке наблюдала, как девочки споткнулись о неровный кусок бетона, о который сама Энди споткнулась несколькими минутами ранее. Однако она не бежала, и её зрительно-моторная координация была намного лучше, насколько она могла судить по тому, что произошло дальше. С того места, где она сидела на зеленой скамейке на тротуаре, она видела, как девочки покачнулись на краю тротуара и, спотыкаясь, вышли на дорогу. К тому времени её инстинкты сработали, и она была на полпути к тому, чтобы выхватить их из потока встречного транспорта, когда раздался пронзительный автомобильный гудок. Она обхватила крошечных девочек руками, своевременно защитив их, но саму её ударило о борт машины, отчего она отлетела в канаву и приземлилась на спину, ее тело с глухим стуком обвилось вокруг своего драгоценного груза, несколько мгновений летев кубарем. Её руки обнимали маленькие плечики, её ладони прикрывали рыжие волосы и две драгоценные головки, которые она прятала у себя на груди, её грудь смягчала любой удар по их черепам.       Она услышала плач маленьких девочек и торопливый звук лихорадочных шагов, женский голос, выкрикивающий два имени. Её глаза затуманились, здания, которыми она восхищалась, покачивались, и она почувствовала, как оцепенение от шока окутывает её тело, словно прохладное одеяло. Кто-то позвонил в 9-1-1, и приехала скорая помощь. Маленькие девочки всё ещё плакали, и её сердце болело за них. — Тише, всё в порядке, — невнятно пробормотала она. Она была уверена, что у неё сотрясение мозга, и её руки слегка покалывало, а бок болел. Врачи скорой помощи попытались вырвать девочек из её рук, но маленькие ангелочки запротестовали против этой идеи, что принесло Энди облегчение, потому что на самом деле она всё равно не хотела их отпускать. Им не могло быть больше пяти лет.       Поездка на машине скорой помощи была немного размытой для фотографа. Она знала, что провела всё это время, шушукаясь и воркуя в маленькие ушки, и помнила, как хныканье затихло. Она рассказала им маленькую глупую историю и услышала чудесный звук влажного смеха. Она вглядывалась в не совсем одинаковые лица. Одна была более узколицей, и у одной на носу было больше веснушек. Но глаза были те же самые. Красивый, прохладный голубой цвет, напомнивший Энди о пляже, на который она ходила в Греции в детстве. После этого она прижала их к себе чуть крепче.       В больнице Энди и двоих детей, которых она вроде как спасла, отвели в палату, где её могли осмотреть. Теперь в голове у неё прояснилось, так что она знала, что сотрясение мозга было очень незначительным, но руки были немного поцарапаны. Женщина, которая присматривала за девочками, последовала за ними на такси, но немного задержалась. Сидя на больничной койке с детьми по обе стороны, Энди задавалась вопросом, насколько странным выдался её день. — Ты красивая, — очень тихий голосок произнёс комплимент слева от неё. Та, у которой больше веснушек. — Спасибо тебе, милая. Я думаю, вы две самые красивые девочки, которых я когда-либо видела, — сказала она, поворачиваясь направо, чтобы посмотреть и другой девочке в глаза. Её встретили довольными улыбками. Мгновение спустя вошел врач, мужчина средних лет с каштановыми волосами, седеющими на висках, и безгубой улыбкой. — Что ж, мисс Сакс, у вас нет сотрясения мозга, а у ваших маленьких приятельниц даже царапины нет. На самом деле, это чудо, учитывая, что вас сбила машина. Мы уже перевязали и промыли ваши руки, и у вас нет никаких других травм, кроме небольшого ушиба в том месте, где вас сбила машина, и, возможно, немного ноющих мышц спины, — он оторвался от своего блокнота, чтобы установить зрительный контакт. — Вам неимоверно повезло, и я могу с некоторой уверенностью сказать, что вы спасли несколько жизней, — торжественно сказал он. Энди немного побледнела, но сохранила спокойную улыбку на лице, зная, что такие же голубые глаза внимательно наблюдают за ней. Врач сказал ей, что оформит все её документы и будет ждать её на стойке регистрации, и ей разрешили выписываться в любое время. Приехала женщина, которая была там, на улице, и расхаживала по коридору, разговаривая по мобильному телефону. Она вздрагивала каждые несколько мгновений от того, что ей говорили, так что Энди могла только предположить, что она разговаривала с родителем или опекуном двух девочек. — Спасибо, что защитила нас, — сказала девочка справа от неё. Она держала Энди за правую руку и играла кольцом, которое было у неё на указательном пальце. — В любое время, принцесса. — Я тоже принцесса? — Вы обе принцессы, самые красивые на свете!       Двойное хихиканье наполнило комнату, и Энди почувствовала, как завибрировал её телефон. Это был будильник, который она поставила на конец своего времени для прогулок, поскольку обычно она терялась в своих мыслях и пропускала встречи. Через час у неё была встреча с Пэтти, и ей нужно было переодеться. Она посмотрела на свою одежду и заметила, что она порвана. На её белых облегающих брюках и красной шелковой блузке были явные ссадины с той стороны, где она ударилась о тротуар, а её каблуки, короткие черные туфли на танкетке, были безнадежно испорчены. Впрочем, она не слишком беспокоилась о них. Альтернативой было иметь идеальную одежду и наблюдать, как двух девочек сбивает машина. Энди знала, чему она отдала предпочтение. — Это ваша няня? — поинтересовалась Энди у девочек. Она встала, чтобы проверить свою одежду, и посмотрела на широко раскрытые глаза всё ещё сидевших на кровати. Они кивнули ей. — Боюсь, мне пора идти. Было очень приятно познакомиться с такими прекрасными принцессами, — сказала она с преувеличенным поклоном, сумев подавить гримасу из-за боли в боку. Близнецы снова захихикали над ней и снова сказали, что она хорошенькая и что их мамочка придёт с минуты на минуту. Она поцеловала каждой из них ручку и попрощалась, выскользнув из комнаты и пройдя мимо расхаживающей няни к стойке регистрации. Заполнив все необходимые документы, оставив подпись здесь и номер телефона там, она вышла из больницы и направилась сообщить Пэтти, каким долгим был её день. Ещё не было и двух!

***

Миранда Пристли была уже на середине очень разочаровывающего просмотра, когда зазвонил её личный сотовый. Она сказала няне, Джине или кому-то ещё постороннему, что та должна звонить только в экстренных случаях. Именно это имея в виду, женщина отослала свой дрожащий персонал прочь с кислым «это всё» и ответила на звонок. Она ожидала услышать какую-нибудь чушь о том, что одна из девочек закатила истерику из-за чего-то несущественного, отругать глупую девицу за то, что она прервала её, и покончить с этим. Вместо этого ей сказали, что её дети находятся в больнице и что совершенно незнакомая женщина бросилась под машину, чтобы спасти их от наезда. Лёд, который, как предполагалось, был в жилах Миранды, показался ей не столько слухом, сколько реальностью, когда она услышала это. — С какой стати они вообще оказались в опасности? — Она зарычала. Миранда Пристли не повышала голос, это испортило бы её имидж, но ей не нужно было кричать, чтобы вселить страх в окружающих или выразить своё недовольство. И она была очень недовольна, узнав, что её дети были в опасности, что они были в больнице. — Я окружена некомпетентностью с незапамятных времен, но ваше полное отсутствие здравого смысла в заботе о моих детях достигает новых чёртовых высот. Когда я приеду в больницу, вы будете уволены. Я даже не собираюсь удостаивать вашу некомпетентность последним платёжным чеком. Это всё, — прошипела она, вешая трубку прежде, чем женщина успела бы ответить. Миранда встала в своём кабинете, собрала распечатки со стола, ноутбук и выбежала из кабинета. Она приказала своим помощникам подать её пальто и сумку, найти компетентную няню и пригрозила увольнением, если Рой не появится у входной двери к тому времени, когда она доберется до первого этажа.       Она была на тропе войны. Никто из тех, кто ехал в лифте, не осмелился ничего сделать, кроме как извиниться, когда лифт открывался на их этаже. Никто в вестибюле не осмеливался приблизиться к ней, когда она шла по сверкающему мрамору. Рой даже не вышел из машины, чтобы открыть ей дверцу, решив, что она хотела бы потратить впустую как можно меньше времени. Миранда, конечно, этого не сказала, но она ценила Роя именно таким образом. Она прорычала название больницы, в которой находились девочки, и он довольно резко свернул в поток машин. Миранда позволила своим мыслям блуждать.       В каком состоянии были бы её дети? Проснулись бы они? Было ли им больно прямо в ту минуту? Несмотря на то, что Миранда изображала из себя бессердечную суку, она была подозрительно близка к нервному срыву на заднем сиденье своего серебристого «Мерседеса». Рой, благослови его Господь, использовал все потайные ходы и все дороги без пробок, чтобы добраться до больницы за рекордно короткое время. Она не стала дожидаться, пока он откроет дверь, а просто позволила своим ногам, облачённым в чулки, занести себя в здание. Повсюду в этом месте пахло дезинфекцией и унынием, которое она презирала. Её каблуки от Прада тревожно застучали по безвкусному линолеуму, ведущему к стойке регистрации. — Близнецы Пристли. Где они? — отрезала она. Женщина за стойкой, казалось, чувствовала крайнюю безотлагательность матери и была самым эффективным человеком, с которым она встречалась за последние дни. Она быстро напечатала и сообщила ей, какая палата и какой врач её ждёт вместе с ними. Женщина с волосами мышиного цвета не удостоилась даже кивка в знак благодарности, когда вихрь, которым являлась королева индустрии моды, полетел в направлении лифтов. Она подавила свое отвращение к тому, что делила это пространство с другими, даже на том единственном этаже, по которому путешествовала. Двери звякнули, открываясь в столь же уныло оформленный коридор, как и тот, в котором только что была Миранда, но женщина сорвалась с места, как пуля, и с профессиональной точностью направилась в палату, где находились её дети. Сразу за дверьми она перевела дыхание, готовясь к зрелищу, которое встретит её, когда она войдет.       Она не ожидала увидеть, то что было за дверью.       Они сидели на кушетке лицом друг к другу, играя в ладушки. — Яблоко на палочке, меня сейчас стошнит*, — напевали они.       Миранда, по-прежнему незамеченная двумя девочками, стояла неподвижно, наблюдая за своими дочерьми. Ни одна из них не плакала, хотя их глаза были немного красными. У них не было ни царапин, ни сломанных костей, ни капли крови в поле зрения. Она издала сдавленный звук, который, наконец, привлёк к ней внимание её детей, оборвав куплет о том, как садиться на шпагат. — Мамочка! — закричали они вместе, вскакивая со своих мест и подбегая к ней. Она встретила их посреди палаты, заключила в объятия и с трудом вытерла слёзы, которые, как ей казалось, могли вот-вот хлынуть из глаз. Она целовала их волосы и щёки, ощупывая их руками в поисках каких-либо повреждений, которых она могла не заметить. Они захихикали и велели ей остановиться. — Леди, которая нас спасла, была действительно хорошенькой, мама! И она назвала нас принцессами! — весело сказала Кэссиди. Миранда заглянула в палату, почти ожидая, что женщина, о которой шла речь, появится из-за носилок. Однако там было пусто. — И она очень быстро схватила нас, мама! Машина посигналила, но ей было всё равно, и машина даже сбила её, а она всё равно держала нас! — Скра… скур… — Скорая помощь, — подсказала Миранда в каком-то заново пережитом, сбивающем с толку оцепенении. — Да, она! Это произошло, и мужчина попытался вырвать нас из её объятий, но она им не позволила, тогда мы сели… — Кэссиди выжидающе посмотрела на мать. — В машину скорой помощи, — повторила она, и её грудь начала освобождаться от напряжения. — Ага! Мы ехали, а Каро плакала… — Ты тоже плакала! — Ага, ну, она нас успокоила и рассказала забавную историю про своего щенка, который у неё когда-то был! — Но она сказала, что ей нужно было уже идти, поэтому мы попрощались, и она сказала, что мы самые красивые принцессы на свете, поклонилась и поцеловала нам руки, — тихо сказала Кэролайн, более сдержанная из них двоих, как будто прощание действительно огорчило её.       Миранда обычно была очень резкой. Она была женщиной, которая контролировала индустрию моды, по крайней мере в Америке, и была редактором крупнейшего в мире журнала мод. Она добилась своего положения вовсе не потому, что была недалекой или медлительной. Однако, как бы то ни было, у неё были небольшие проблемы с тем, чтобы следить за тем, что говорили ей её дети. Из того, что она смогла собрать воедино: близнецов чуть не сбила машина (этой мысли всё ещё было достаточно, чтобы сердце Миранды заколотилось), женщина, пока ещё безымянная и безликая, схватила их, сама приняла удар на себя и была забрана машиной скорой помощи вместе с её дочерьми. Она утешала их, отказывалась отпускать после несчастного случая и помогала малышам смеяться и быть счастливыми. Они не казались ни в малейшей степени травмированными. На самом деле, они казались довольно разочарованными тем, что женщина ушла. Никто не мог бы поспорить, что Миранда была тугодумной, но дочери только что полностью лишили её дара речи. — А, мисс Пристли. Я доктор Шеффилд, — раздался мужской голос из-за двери. Он оказался человеком средних лет и держался спокойно. «Походит на врача», — подумала она. — Миранда. Пожалуйста, доктор Шеффилд, Вы можете рассказать мне, что, чёрт возьми, произошло? — Мужчина улыбнулся, услышав раздражение в голосе Миранды, но прежде чем она успела огрызнуться на него, он начал объяснять. — Из того, что сообщили врачи скорой помощи — произошло столкновение между пешеходом на углу 76-й улицы и Лексингтон. Я осмотрел ваших дочерей, обе были немного потрясены случившимся, но физически находятся в полном порядке, — сказал врач, бросив беглый взгляд на свой планшет, прежде чем снова встретиться с ней взглядом. — Мне сказали, что была ещё другая женщина? — спросила Миранда. — Та самая, хорошенькая! — Кэссиди внесла свои пять копеек. Миранда улыбнулась ей, испытывая облегчение от того, что она была такой же шумной, как обычно. — Ах, да. Она уже выписалась, — коротко сказал доктор. Миранда изогнула идеально вылепленную бровь, выражение её лица стало ледяным. — Я хотела бы узнать её имя, чтобы должным образом поблагодарить её. Насколько я понимаю, женщина была сбита машиной, когда защищала жизни моих дочерей. — Боюсь, это конфиденциальная информация между пациентом и врачом. Она выписалась, так что я не могу сообщить вам никаких её данных. — Единственная причина, по которой Миранда не угрожала его работе, заключалась в том, что в его голосе звучало искреннее сожаление по поводу этой новости, и она не думала, что у неё хватит сил настолько эффективно угрожать его карьере. Она повернулась, чтобы посмотреть на своих дочерей, которые с интересом наблюдали за взаимодействием двух взрослых. — И кто-нибудь из вас узнал имя у этой хорошенькой леди? — по смущенному взгляду, которым обменялись эти двое, она поняла, что безымянная женщина останется именно такой. Безымянной.       Миранда устало вздохнула после того, как отпустила доктора Шеффилда, эмоциональный срыв её рабочего дня сказался на ней. Она снова заключила своих дочерей в объятия, зарылась носом в их волосы, вдохнула их запах и успокоилась. Осознание того, что её дети чуть не умерли в тот день, пришло к ней только глубокой ночью, когда она заканчивала какую-то работу. В тот момент, уединившись в своём логове, пока её близнецы спали двумя этажами выше, Миранда Пристли плакала от благодарности совершенно незнакомому человеку за то, что он избавил её от боли потери двух самых драгоценных вещей в её вселенной.