Следы, что не могут быть стёрты

Он получает тело с историей насилия. Это не то, что он замечает сразу, когда голод и слабость выводят его недовольства на первый план; когда он спешил обратно, спешил домой, в Хуашань; когда он просто бежал и мчался, не останавливаясь в городах по-настоящему. Правда в том, что это тело, данное ему по чьей-то шутке или умыслу, имело свои секреты. Это были шрамы: маленькие и старые; слишком тяжёлые, чтобы быть полученными случайно; слишком явные, чтобы заявить миру о себе, но ослабленные белизной времени. Это ожоги, это порезы, это сломанные кости, ноющие к дождю, это нечто похожее на следы зубов. Это то, что Чхон Мён знал, но никогда не прибавлял этим местам нелепых историй, когда его спрашивали — он не думал, что это честно по отношению к ребёнку, чьё тело он украл. Но яснее всего — это были прикосновения. Чхон Мён, Святой Меч Цветущей Сливы, был достаточно тактильным человеком, чтобы хвататься за своего сахёнга, вне зависимости от того, сколько ему лет; чтобы держаться за плечи своих саджэ, когда они выпивали; чтобы тянуть Тан Бо за щеку, когда тот вёл себя, как бóльший ребёнок из них двух. Тело этого ребёнка, чьего имени он даже не знает, ведало зло, какое не должен знать ни один ребёнок. Это страх, который не принадлежит ему, когда дети третьего поколения пытаются касаться его плеча, а он уворачивается (в противном случае — он бы сломал им руки); это холод, когда он сидит бок о бок с людьми выше него, когда кто-то возвышается над ним, и Чхон Мён или бьёт этих людей, или ставит на колени (иногда, в случае со старейшинами Хуашань, где глава финансов хочет потрепать его щёки, а лидер секты погладить по голове, он делает плавный шаг назад; иногда, он делает это слишком резко, натягивая улыбку, чтобы сгладить углы, говоря о чём-то важном или бесполезном; он беспокоит людей, он знает об этом, но не может ничего с собой поделать); это горечь, когда руки Ю Исоль или Тан Сосо касаются его, от чего ему хочется содрать свою кожу. Это сны, которые ему не принадлежат, где нет лиц, но есть руки-руки-руки на его теле, которое помнит боль. Чхон Мён ненавидит это. Ярость — это то, что характеризует его, когда он думает обо всём этом; когда чувствует фантомы этих рук не там, где когда-либо хотел бы (он, возможно, молит своего сахёнга, чтобы тот нашёл мальчика, хозяина этого тела, чтобы он защитил этого ребёнка, к которому мир был излишне жесток); когда его дети, эти милые наивные дети, лишь хотят немного его привязанности, но единственное, что они получают от него — отказ. И Чхон Мён уверен, что он не остался незамеченным через годы; он уверен, что у каждого есть своя теория на этот счёт (его любимая та, где его прикосновения могут исцелять, но он предпочитает, чтобы они страдали от тренировок; сопляки). Он мог бы увидеть их беспокойство с другого конца региона, по тому как они напрягаются, если кто-то не из их клана пытается быть панибратским; возможно, его дети просто чувствуют, что он в шаге от убийства, кто знает. Не говоря уже о том, что ему пришлось учить детей с помощью палки (чтобы не трогать никого из них; в самом начале даже мысль о том, чтобы к кому-то прикоснуться отвращала). Тем более, он бы не смог ответить ни на один из вопросов детей, даже если бы знал ответы. Чхон Мён не считает, что хозяин этого тела мог бы рассказать что-то о том, почему он предпочтёт прыгнуть с горы, чем пожмёт кому-то руку. (Эти чёртовы несуществующие руки на его бёдрах, на его лице, когда он сидит в позе лотоса; Чхон Мён хочет убивать, но вместо этого идёт пытатся отмыться от того, чего он не ощущал сам, о чём догадывается; и даже его внутренний сахёнг на этот раз не призывает его к благоразумию). Несчастное дитя, которое не знало ни от кого добра. Чхон Мён очень сильно хочет кого-нибудь убить. Но он не может выносить даже взглядов без желания сломать чьи-либо кости. Чхон Мён привык ко взглядам в свою сторону, он знает, что людей привлекали его сила и внешность в его первой жизни; даже сейчас, сто лет спустя, он может ловить в таких взглядах что-то среднее между интересом, жадностью и похотью. И он хочет вырвать этим людям глаза, особенно в то время, когда это тело не выросло даже до двадцати лет. Чхон Мён думает, что мог раз или два оскалить зубы, с явным намерением вцепиться в глотку, если бы не его глупые дети, что не дают ему делать абсолютно неподобающих вещей (по их мнению, конечно; Чхон Мён не думает, что смерти тех, кто жаждет его молодое тело семнадцати лет, даже затронут его сон). Они хорошие дети, он знает это, но они прикасаются к нему, и ноги этого тела хотят сбежать, а Чхон Мён хочет из-за этого что-то разрушить. Желательно всех тех, кого боялся этот измученный ребёнок. Может быть, иногда небеса слышат его. Однажды, где-то между их сектой и теневой, где-то после того, как он сломал нескольким наглым детям кости и оставил их жевать землю с чуть больше силой, чем следовало, чтобы снять часть своего неугасающего гнева, он встречает человека в городе, о котором успел забыть. Место не столь далёкое от того, где он впервые открыл глаза, видя в отражении тощее лицо, которое не мог узнать. Тогда он не думал, что здесь мог быть кто-то, кто бы знал этого ребёнка (кто-то, кого бы ему стоило задушить искалеченными тонкими руками, которые не могли перестать дрожать, если кто-то пытался взять его за руку). Всё начинается с имени, которое ему не принадлежит, которое не узнаёт: — Чо Сэм! — слышит он среди толпы, но не обращает внимания; никто из их группы не оглядывается на это, разбегаясь по городскому рынку, между покупками, поиском ночлега и еды. Чхон Мён игнорирует всё это, в пользу того, чтобы ловко маневрировать сквозь толпу, избегая и не соприкасаясь. Но потом, сзади, чья-то рука ложится на его плечо; он позволяет этому незнакомцу окликнуть его, хотя не желает этого; и… Чхон Мёна пробивает дрожь, такая сильная, которую он не испытывал очень давно. — Разве так встречают старшего брата? — говорит голос, и он видит лицо, удивительно похожее на собственное, чуть старше, с морщинами между складок бровей и тёмными глазами. — Я давно не видел тебя, Чо Сэм, — и эта рука сжимается на его плече. Чхон Мён не может даже сделать вдох, осознавая, что если сделает его, то не сможет остановить себя от того, чтобы отрубить этому ублюдку голову; как он смеет, как эта тварь смеет делать такое со своим младшим братом… Чхон Мён ненавидит этого человека с силой, которую, он думал, оставил только для Небесного Демона. Он едва не устраивает резню посреди оживлённого города, когда этот чёртов взгляд скользит по нему, а это тело, это уже не слабое и не хрупкое тело, сжимается; и нет ничего, чего бы Чхон Мён хотел сейчас, как обнять этого испуганного ребёнка, как сказать, что никто больше не посмеет тронуть его, что всё будет хорошо; но этот ребёнок — Чо Сэм, его звали Чо Сэм — мёртв, а его мучители нет, и это приводит его в такую ярость, от которой могли бы почернеть небеса. Затем, в одно мгновение, его саго, Ю Исоль, другой ребёнок, который тоже получает слишком много взглядов, никогда не понимания этого, подходит к ним. — Чхон Мён? — спрашивает она, не слишком разговорчивая, с прищуренными глазами и наклоном головы, Чхон Мён знает об этом, не оборачиваясь. Возможно, ему стоило стряхнуть руку этого ублюдка и сказать, что тот обознался, чтобы прийти за ним в ночи; возможно, ему стоило быть умнее, как он часто говорил себе за эти годы; возможно, он слишком много сдерживался. Эта тварь в обличии человека, тот, который смел звать себя старшим братом Чо Сэма, когда это тело помнит его грехи, когда он видел следы преступлений на коже ребёнка, когда Чхон Мёну хватило лишь доли секунды, чтобы понять, этот ублюдок смеет смотреть на его саго тем же взглядом, и… Чхон Мён срывается. Это было так просто, так быстро, чтобы никто не смог его остановить; в один момент они стоят на оживлённой улице, в другой — кровь повсюду от того, что он оторвал чужую голову; его меч слишком чист для такого отброса. Так легко, что это почти смешно. Он слышит крики, обычных людей, своих детей, он чувствует руку саго, когда она двинулась слишком поздно, чтобы остановить его (он бы всё равно не дал ей себя остановить), как ни странно, это прикосновение обжигает не так, как предыдущие разы. И Чхон Мён дышит.