Золотая пчела

Крепчает шторм, ревёт накат, стучится в дверь солёный град. И дом, подточенный червём, скрипит как сломанный бушприт. В камине теплится зола. Вокруг дубового стола Сидят бродяги, и купцы, и моряки, и храбрецы. Вокруг дубового стола на зов уюта и тепла, Собрались те, кому дорога предстоит Они пришли из темноты, и снова растворятся в ней. Сверкнули крылья их на миг, чуть освещённые огнями, Пути их были не просты, один другого тяжелее И вот расселись за столом, и подают им крепкий ром И подают им крепкий ром, под грохот бури за окном. А снег кружится в пустоте кругом. Таверна старая дрожит, аккомпанируя ветрам. Дорога каждого лежит матросу в гавань к кораблям, Он снова жаждет увидать лазурь тропических небес. Разбойник снова будет ждать купцов проезжих через лес. И пилигрим, стуча клюкой, уйдёт извилистой тропой. Как только стихнет ветер и ночной прибой. Крепчает шторм, ревёт накат, стучится в дверь солёный град. И дом, подточенный червём, скрипит как сломанный бушприт. Сейчас реален только он, а за окном бушует шторм. Пусть будет крепок этот стол, пусть будет в кружке ром разлит. Но словно стая воронья в небытиё из бытия, Уходят странники в далёкие края. Евгений Коблик       Наис выходила замуж в самом начале зимы. В новом жестком платье, красном, с зелеными вставками на подоле, она стояла напротив жреца и то и дело косилась, то на платье, то на своего будущего мужа. Платье ей нравилось. Что жесткое, так не страшно, еще обомнется. Главное, что это было её первое новое, сшитое специально на нее платье. С новыми белыми сапожками оно смотрелось просто прекрасно. Наис знала это точно, хотя ей негде было посмотреть на себя в полный рост. У них с сестрой имелось на двоих одно крошечное зеркало, которое легко помещалось в ладони. Наис удалось больше угадать, чем разглядеть в мутном стеклышке, поворачивая его то так, то эдак, что свадебный наряд ей очень идет. А главное, благодаря его ярким, свежим краскам, она сегодня не выглядела бледной немочью, как бывало обычно.       Так вот, платье ей определенно нравилось. А вот с мужем, тут было посложнее. Что она про него знала? Тридцатилетний Ангес, не то, чтобы толстый, но объемный, расширяющийся в области талии, с широким, добродушным лицом и немного вздернутым носом, казался Наис не старым, конечно, но и не молодым. Но ведь это не главное.       «Будешь за ним как за каменной стеной. Настоящий мастер из самого Эйнаса. Выберешься из бедности, хоть за тебя буду спокойна… " — Так говорила мать и Наис не видела причин не слушать ее.       Не только мать, но даже младшая сестра и многочисленные соседки, все хором уверяли Наис, что ей очень, просто необыкновенно повезло. Ну еще бы к ней, не то чтобы красавице, уж если говорить прямо, то, скорее, серой мышке, посватался такой завидный жених. Ну не могли же они все ошибаться, а, значит, Наис действительно повезло.       Она мало что запомнила из своего раннего детства, о чем позже жалела, поскольку было оно благополучным и безоблачным. Немногие оставшиеся о нем воспоминания с годами побледнели и выцвели, как лоскутки яркой материи, оставленные снаружи на милость ветров и дождей.       Отец ее был мелким торговцем. С его легким, добродушным характером, он удачно уравновешивал бывавшую порой резкой мать, жили они дружно и в относительном достатке. После его ранней смерти достаток этот постепенно сходил на нет, дом без мужской руки потихоньку ветшал, а семейные накопления, несмотря на отчаянные усилия матери найти приработок и строгую экономию, таяли, пока не подошли к концу.       Чтобы худо-бедно продержаться на плаву, они трое пряли и плели кружева. Но большую часть времени все же пряли, спрос на кружева был меньше, а возни с ними больше. Овечью шерсть брали по дешевке у сердобольных соседей. За прялки садились на рассвете, сразу после скудного завтрака, и заканчивали уже поздним вечером. Только так они могли прокормиться и сестрам не пришлось наниматься в услужение. Впрочем, Наис, возможно по наивности, вовсе не была уверена, что в чужом доме ей придется хуже. Ей часто казалось, что работать больше, чем она уже работала, вряд ли смогут заставить. Но все равно, мать часто бывала недовольна. А если она бывала недовольна, то становилась по-настоящему громкой.       Сестре все было нипочем. Она вообще уродилась куда бойчее и ярче Наис, даже внешне. Ее темно-русые волосы слегка вились, на щеках играл яркий румянец, на алых губах — дерзкая улыбка, не бледневшая даже когда мать в очередной раз выходила из себя и напускалась на дочерей, упрекая в лености и криворукости. Одним словом, младшая сестра была и сильнее и смелее Наис. А главное, привлекательнее. Если бы у них только было время ходить на деревенские танцы и если бы мать отпустила их, не было сомнений, кому из них двоих отдали бы предпочтение. Конечно, веселую и беззаботную, несмотря ни на что, сестру, а не вялую, незаметную, бесцветную Наис.       Впрочем, им было не до праздников. Мать настаивала на том, чтобы они пряли и по праздникам. Особенно, если приближались сроки продажи. Тогда и наступившая темнота не спасала от ненавистной монотонной работы, приходилось прясть при свете сального огарка свечи или лучины, почти на ощупь.       Наис вспоминала, как тогда еще незнакомый Ангес заглянул в их бедный домик за компанию с купцом, который и скупал у них пряжу. Пока купец пытался пререкаться с матерью из-за цены, Наис слушала, но когда он заикнулся про качество спряденной в этот раз нити, завел речь, что якобы пряжа вышла недостаточно тонкая и плотная, Наис бесшумно, как мышка, прошмыгнула наружу. И остановилась на крыльце, вернее, на его полуразвалившихся остатках. Крыша прохудилась еще несколько лет назад, лишенные защиты от дождевой воды и снега ступеньки стремительно ветшали. Наис перевела дух. Кажется, никто не заметил ее бегства. Ну не любила она криков и выяснения отношений, а что мать сейчас разорется на купца и будет ругаться с ним, пока не получит обычную цену, ей было совершенно очевидно. Хотя по сути мать была совершенно права, Наис не нашла в себе сил поддержать ее. Лучше переждать бурю снаружи. А заодно глотнуть немного свежего воздуха.       Сестра наоборот осталась внутри, чтобы не пропустить ничего в этом спектакле. Ей были в радость любые происшествия, нарушающие монотонный ход их жизни, избегающую манеру Наис она презирала.       Но гость, который вышел вслед за ней, смотрел сочувственно, совсем не осуждающе. Как будто не заметил ни её трусость, ни скандальность ее родительницы, ни бедность домашней обстановки. Он немного потоптался рядом, ничего не говоря, а потом спросил:       — Ты, наверное, вышла, потому что рассердилась на моего приятеля?       — Нет, просто домик у нас маленький, когда приходят гости, становится тесновато, вот я и решила побыть снаружи. И когда все время сидишь за прялкой, хочется иногда дух перевести и дать глазам отдохнуть. — ответила Наис, глядя не на собеседника, а на неухоженный, поросший сорной травой двор. Им троим некогда было им заниматься, и трава вымахала выше колена, успела загрубеть, пожелтела от солнечного жара, зато тут и там через неопрятную желтизну трогательно синели невесть откуда взявшиеся полевые цветы.       Через несколько дней случайный посетитель снова явился на пороге, на этот раз один. И на этот раз не случайно, это было понятно каждому. Он с осторожностью прижимал к сердцу тщательно завернутый пакет.       Наис приняла подарок — а она сразу догадалась, что предназначен он именно ей, не матери и не сестре — краснея от удовольствия и любопытства. Она успела позабыть, имя молчаливого приятеля их купца, а теперь вот вспомнилось. Ангес, вот как его звали.       Плотную льняную ткань подарка она разворачивала осторожно и аккуратно. Во-первых, чтобы продлить удовольствие, а во-вторых, потому что обертка еще пригодится — подрубить края, пустить вышивку по краю, вот тебе и полотенце. Но руки дрогнули и забытая ткань свалилась под ноги, когда наружу появился сам подарок — сапожки из мягкой, белой, тщательно выделанной козлиной кожи. Самое красивое, что Наис видела в своей жизни. В их мягкие и удобные объятья было страшно вставлять ноги — чистые ли — и первые шаги в обновке дались Наис с трудом. Не потому, что щедрый даритель не угадал с размером, наоборот, ногам было изумительно удобно. Шагая, Наис глядела только вниз, на свои ноги. Сердце взлетало вверх от восторга и тут же падало от страха, что прекрасную белую кожу осквернит хотя бы пятнышко грязи.       Сестра только хлопала в ладоши и ахала от восторга, не в силах выдавить из себя что-то членораздельное, но мать вдруг нахмурилась и сказала, обращаясь неизвестно то ли к Наис, то ли к гостю:       — Да, нечего сказать, красивая обувка. Только для деревни ли такая красота? Где здесь такие носить и зачем? Нашу грязь месить?       — А для чего она и где ее носить, это зависит только от твоей дочери, — серьезно ответил Ангес.       Он не сразу сделал Наис предложение, дал время привыкнуть к себе, хотя никогда особо не скрывал, что хотел бы видеть тихую, спокойную девушку своей женой. Сапожных дел мастер, владелец собственной мастерской и хорошего дома в Эйнасе, бездетный, ни разу не был женат… Конечно, Наис не могла ему отказать и, после некоторых, впрочем, вполне приличных скромной юной девице колебаний, не отказала.       Со временем она полюбила Эйнас. Ну а Ангес… Ангес тоже на поверку оказался не так уж плох, как Наис опасалась до замужества.       Большую часть дня он проводил в своей мастерской. Сшитые им сапоги пользовались спросом, работы было, хоть отбавляй. Впрочем, он и про Наис не забывал. К белым сапожкам из козьей кожи быстро прибавились плотные и в то же время изящные черные и теплые коричневые из оленьей кожи и красные с пряжками, заставлявшие встречных женщин сбиваться с шага и оглядываться на Наис. Она в таких случаях самодовольно улыбалась про себя. Демонстрировать мастерство Ангеса было одной из самых приятных обязанностей его супруги и если эти женщины умирали от зависти и вожделения, то, значит, она со своей частью работы справлялась.       Агнес владел большим старинным домом, который он приобрел по случаю несколько лет назад. Построенный в расчете на большую многодетную семью, дальних и близких родственников, приживалок и слуг, дом изобиловал комнатками, комнатушками, подсобными каморками. Внизу располагалась мастерская, окна которой выходили на улицу с одной стороны и на замощенный камнями задний двор с другой. А над ней возвышались еще три этажа небольших низких комнатушек, соединенных лестницами и переходами. Иногда комнаты даже на одном этаже находились на разных уровнях и соединялись между собой двумя или даже тремя ступеньками.       Несмотря на хаотичность постройки и некоторую запущенность, построен дом был на совесть. Из каминов не дуло, на стенах даже холодной и сырой эйнасовской зимой не заводилась плесень. Фасад выглядел неказисто и, пожалуй, нуждался в покраске, но Ангесу неохота было тратить деньги на внешний лоск, а Наис сразу после замужества не решилась настаивать, а потом привыкла к грязно-желтому строению и полюбила его вместе с облезлым фасадом. Тем более, Ангес не препятствовал ей обустраиваться. Так она постепенно побелила стены и потолки во всех комнатках, даже в тех, куда заходила раз в несколько дней, разложила перед порожками домотканые половички, украсила полки и ниши красивыми тарелками и кувшинами и поделками из ракушек.       В сущности, в ее распоряжении оказался почти весь дом, за исключением мастерской. Наис расхаживала по комнатам, чувствуя себя в нем настоящей королевой. До ее появления хозяйством распоряжалась экономка, она же кухарка, но та не захотела делить власть с «деревенской соплячкой» и уволилась, возможно, надеясь, что ее позовут назад, когда девчонка не справится. Напрасно. Несколько раз в декаду приходила соседка, помогать Наис по хозяйству, а если затевалась стирка или большая уборка, прихватывала с собой взрослую дочь, но по большей части она справлялась с домашней работой сама и у нее оставалось достаточно времени до ужина, которая она могла использовать по своему желанию.       Переехав в Эйнас и сделавшись женой сапожных дел мастера, Наис наконец-то выбралась из беспросветной бедности, в которой провела свою юность. Она впервые в жизни могла никуда не торопиться и сама распределять свое время. И, подумать только, больше не было нужды прясть с утра до вечера. Первые дни такое положение дел казалось ей даже непривычным, беспокоящим. Ощущение легкости и свободы пришло позже. И тогда Наис дала себе слово никогда в жизни прикасаться к прялке. Разве что под угрозой голодной смерти, но замужем за Ангесом ей это точно не грозило.       Она наслаждалась своей новой жизнью. Утренними неторопливыми прогулками по лавкам и рынкам, внезапно свалившейся на нее возможностью купить все, что ей хотелось. О нет, конечно, Наис не разбрасывала деньги Ангеса направо и налево, понимала, что даются они тяжелым трудом и тратила их разумно. Тщательно сравнивала цены и качество товара и запоминала, что почем. Ни одна ее покупка не была бесполезной, необдуманной или данью внезапному капризу. И все же прежде недоступная возможность самой распоряжаться определенной суммой доставляла Наис особое удовольствие.       Не обходилось и без огорчений. В один из первых дней, когда Наис, постоянно оглядываясь по сторонам, чтобы уж точно найти дорогу назад, пугаясь всех и каждого, все же самостоятельно добралась до зеленного рынка, торговец, получив монетки, принялся пихать ей в корзину не те красивые овощи, что были выложены перед ним на прилавке, а выхватывая по одному откуда-то снизу. Углядев гнилые бока, Наис строго покачала головой и попросила заменить на вон те, что на прилавке прямо перед ней. А торговец вдруг скривился, как будто она потребовала что-то неприличное, отобрал назад свои гнилые овощи, бросил Наис только что полученные монеты и буркнул, мол пошла отсюда подальше.       Наис точно знала, что ни в чем не виновата, но все же почувствовала себя оплеванной. Как ни резка бывала с ней мать, она ни разу на памяти Наис не ругала ее без всякой причины. Слезы встали в глазах, так что трудно было удержать. Она развернулась, прямо держа голову и стараясь не моргать лишний раз, и побрела домой, прижимая к груди пустую корзину.       После такого ноги бы её больше не было на рынке, но Ангес, которому Наис пыталась пожаловаться, неожиданно строго сказал, что пора бы ей учиться постоять за себя. Подумав, Наис признала правоту супруга и действительно принялась учиться.       Как ни замирало сердце от робости, Наис никому не показывала своих чувств. Для защиты от мелких уколов она выбрала маску невозмутимости. Решила, что если будет выглядеть бесчувственной, неуязвимой, то никто не станет пытаться обидеть или напугать ее.       Со временем продавцы зеленного рынка привыкли к ней, а она привыкла к их бесцеремонности и больше не боялась требовать того, на что она, как покупательница, имела право и твердо доказывать свою правоту. Она не отвечала на грубость грубостью, никогда не повышала голос, помня, как ей не нравилось, когда так вела себя ее мать. Но спокойная настойчивость и невесть откуда взявшаяся гордая осанка внушала уважение даже самым разбитным торговкам и торговцам.       Некоторые бурчали, вроде бы про себя, но так, что она могла слышать, что жена мастера сапожных дел задрала нос и держится слишком уж высокомерно, словно какая аристократка, да еще разборчива донельзя, но и эта репутация была Наис на руку. Зато стоило ей появиться в привычном уголке рынка, как торговцы наперебой предлагали ей самые свежие продукты, будто соревнуясь между собой.       Наис сама не заметила, как городской шум, громыхание тележных колес на мостовой, выкрики продавцов, ржание лошадей, стал привычным фоном ее жизни. Страх перед незнакомыми людьми, первое время ее постоянный спутник, успел рассосаться, растаять в череде идущих один за другим дней.       Накормив сытным завтраком Ангеса, его подмастерье и двух угрюмых, глядящих волчатами, учеников, и прибравшись в доме, она проводила весь остаток утра, шатаясь по торговым улицам. На одной торговали цветными полотнами. На другой расписными гончарными изделиями самой разнообразной формы. На третьей скобяными товарами.       Но особенно интересно было на рыбном рынке, где резко пахло солью, рыбой, прелыми канатами, и свободой, где громоздились горы серых, белых или черных ракушек. Проворные крабы с перевязанными клешнями то и дело норовили сбежать из проложенных листьями плетеных корзин, где их держали в заточении. И всюду на гладких каменных прилавках хватали ртами воздух лобастые рыбы, сверкали серебристой чешуей, били хвостами в лужицах воды, разбрызгивая блестящие капли, трепетали розовеющими жабрами, а рядом топорщились иголками страшнейшие гады, выловленные со дна моря.       Наис знала далеко не всех из них, до тех пор приходилось готовить речную рыбу, да и ту не часто. В деревне она считалась редким и дорогим лакомством. Ее выгоднее было продать, чем съесть самим. А морской рыбы им и вовсе никогда не перепадало.       Эта неопытность однажды вышла Наис боком. В тот день она купила на рынке еще неизвестную ей рыбу, толстобрюхую, с серебристой чешуей, хвостом и голубоватыми плавниками. На вопрос, как она зовется, продавец пробурчал что-то неразборчивое, а Наис постеснялась переспрашивать. Она почистила покупку от чешуи, порезала на большие куски, обваляла в муке и обжарила на сковородке.       Жареная рыба пахла аппетитно и вкус не подкачал, но Наис вскоре после ужина почувствовала симптомы отравления. Может, просто с непривычки, потому что Ангес уничтожил свою порцию безо всяких последствий для желудка. Муж спокойно спал, пока Наис буквально выворачивало наизнанку. Промучившись всю ночь, она стала осторожной с новыми продуктами и особенно тщательно следила за свежестью всех продуктов, которые покупала.       Заполучив в полное распоряжение кухню, площадью больше, чем весь материнский домик с удобной печью и прекрасную посуду, Наис первое время осторожно присматривалась к свалившимся на нее сокровищам. Но со временем, когда новизна Эйнаса прошла, ей все интереснее стало попробовать свои силы в приготовлении все новых блюд.       К счастью, больше таких неприятностей, как с той странной рыбой не случалось. Ангес и его помощники после долгого рабочего дня сметали со стола все, приготовленное ею. И сама Наис находила, что готовит все лучше.       Она часто ходила в лавку, где продавали приправы и специи, которые в Эйнас привозили морем. От разнообразия ароматов кружилась голова и щекотало в носу. Гордостью лавки и самым ходовым товаром был перец. Черный, красный, фиолетовый, оранжевый, блестящий, ссохшийся, горохом, порошком, стручками… Впрочем, от перца у Ангеса часто случалась изжога и Наис перешла на чеснок, барбарис, розмарин, корицу, гвоздику, тимьян, петрушку и кардамон. Она полюбила подбирать оттенки вкуса и запаха, гордилась, что составленные ею сочетания приправ придают ее блюдам необычную нотку, и стала замечать, что порой негромко напевает от радости, пока готовит.       К ним приходили гости, друзья Ангеса и коллеги по цеху, с женами, все заметно старше Наис. Говорили больше о скучном, о торговле, клиентах, о том, кто и почем купил партию кож. Хвалили хозяйственность Наис и приготовленные ею блюда. Удивлялись, как она все успевает, одна, практически без прислуги.       Несколько раз в год Наис навещала мать и сестру, но все больше чувствовала себя в их маленьком домике неловко, как чужая. Как ни странно, но после ее отъезда мать сильно смягчилась и жили они с сестрой вполне мирно, как будто именно присутствие тихой и бессловесной Наис создавало напряженность в былые времена. Смущаясь собственных мыслей и невольного ощущения вины, Наис дарила матери значительные суммы денег, и уговаривала обеих перебраться в Эйнас. Они всякий раз обещали подумать, но Наис чувствовала, что говорится это только, чтобы ее не обидеть.       А вот с детьми у Наис с Ангесом ничего не вышло. Первый год или два Наис даже не думала об этом, ей хватало других забот и она была благодарна судьбе, что не забеременела сразу после свадьбы. Потом, когда все наладилось, пришло тягостное время, когда она то надеялась на скорое появление ребеночка, то расстраивалась от того, что не может забеременеть. С годами Наис смирилась, а, обдумав все хорошенько, пришла к выводу, что вполне счастлива и без детей. Тем более что Ангес, надо отдать ему должное, ни тогда, ни потом ни разу не упрекал ее за бесплодность.       Обыкновенно он приходил из мастерской усталый и раздраженный. Ужинали молча, присутствующие за столом старались даже ложками лишний раз не стучать. Но проходило время, Ангес постепенно отходил, его насупленное лицо приобретало привычное благодушное выражение. После ужина подмастерье и ученики уходили и наступало самое спокойное время дня. Они с Наис оставались вдвоем и Ангес даже начинал шутить, рассказывал ей о его клиентах и их глупых или смешных замашках или о том, что надо сделать или приобрести по дому, а иногда, если слишком уставал, начинал дремать прямо в столовой. Судя по всему, Ангес и сам не особенно горел желанием делить их тихий, уютный дом с крикливым малышом. И осознание этого со временем окончательно успокоило Наис.       Таким образом ее замужняя жизнь в Эйнасе шла своим чередом, без больших потрясений и неожиданностей, размеренно и приятно. Один год был похож на другой. Только иногда, встретив на улице счастливую парочку с восторженным и глупым выражением на лицах и переплетенными руками, что брели по улице с таким видом, как будто кроме них никого больше не существует, Наис ощущала странную жажду. Как будто что-то внутри нее спрашивало: и это все? Так и пойдут год за годом, так она и докатится по наезженной колее до старости. Но тут же память подкидывала ей вспоминая о нищете, тесном домишке и гневных выступлениях матери и тогда Наис с уверенностью говорила сама себе, что ей в жизни страшно повезло и грех даже гневить Ренизи, столь щедро одарившую ее, подобными вопросами.       Однажды Ангес получил послание, сразу видно — важное, не то, что какой-нибудь счет от трубочиста, на хорошей бумаге, с аккуратной круглой печатью. Супруг сломал печать и долго разбирал написанное, щуря глаза и хмуря брови. Но все же разобрал и с важным видом поведал, что его бездетный дядя умер и оставил ему в наследство трактир или таверну в Белой Роще.       — И что же ты собираешься делать с этим наследством? — спросила Наис. Не то, чтобы ее очень интересовало все это, но хорошая жена должна разделять интересы и заботы мужа и поддерживать его, а Ангес явно очень хотел поделиться с ней своими соображениями. И он действительно разразился целой речью о том, что это все только на первый взгляд хорошо и прибыльно, а на самом деле таверна, разумеется, никакая не нужна. Тем более за городом. А продавать ее? Так это же возни сколько! Тащись в Белую Рощу, разбирайся, что там дядя нахозяйствовал. Хоть совсем отказывайся от этого счастья. Да, надо будет отказаться. А ведь и отказываться-то тоже ой как непросто. Вот и получается, что от наследства ему, Ангесу, никакой пользы, кроме вреда. И так-то он тонет в счетах и бумагах, а тут ему новые заботы!       Наис, сидя в кресле, неторопливо штопала его рубашку и согласно кивала головой. Она уже не раз слышала от мужа жалобы такого рода и научилась делать вид, что слушает, пропуская половину мимо ушей. Ангес делился наболевшим, она внимала и обоих вполне устраивало такое распределение ролей. Но в этот раз она вдруг спросила:       — А что там у тебя со счетами?       Ангес непонимающе взглянул на нее.       — Как что? Все шлют и шлют, как сумасшедшие, — он поморщился, — Проклятая стопка растет быстрее, чем я успеваю с ними разобраться. По-моему, некоторые поставщики меня обманывают, но они, бестии, умеют так все расписать, что целая армия злых духов не разберет. Некоторые счета я, вроде бы, уже оплачивал, а они опять появляются.       — Может быть… — Наис подняла глаза от штопки и посмотрела на мужа, — Может быть, я могу тебе с ними помочь?       — Да помочь… Почему бы и не помочь? Спасибо, что предложила. — рассеянно ответил он, — Пойди, смахни с них пыль, собери те что завалились за верстак, разложи их аккуратно… Я скоро просмотрю их.       Наис почувствовала, как краснеет. Она, вообще-то имела в виду под помощью немного другое. Наис была грамотна. Еще пока отец был еще жив и семья не жила в бедности, их с сестрой успели выучить читать и писать. С тех пор, правда, грамота ей почти и не была нужна, но вряд ли забылась. А еще Наис умела прямо на рынке быстро пересчитать в уме, сколько полагается отдать торговке, даже если покупала несколько продуктов сразу, и никогда не позволяла обсчитать себя, не соглашалась на завышенную сумму. И еще она, по просьбе супруга, высказанной еще в самом начале совместной жизни, аккуратно и дотошно вела список своих покупок и трат, хотя Ангес едва ли хоть раз заглядывал в него. Может, учитывая все это, ей и со счетами удалось бы как-то разобраться?       Впрочем, оказавшись по каким-то делам в мастерской и взглянув на груду засаленных бумажек, громоздящихся в углу верстака, частично заляпанных сапожным клеем, она и сама расхотела погружаться в столь сложные материи. Зачем, если супруг считает, что это не ее дело? Она подняла те из них, что валялись под верстаком, а таких и вправду нашлось немало, аккуратно обмахнула от прилипших крошек и пыли и с облегчением оставила лежать — пускай уж Ангес сам разбирается, как может.       Наверное, дней через десять после того разговора их с Ангесом размеренная, неизменная, до самой старости уже видная, может не слишком интересная, но вполне налаженная и уютная жизнь внезапно совершила резкий поворот.       В этот зимний вечер супруг пошел к одному из клиентов требовать положенной оплаты за сшитые сапоги, которую тот задержал, а на обратном пути поскользнулся в темном переулке на неизвестно откуда взявшейся ледяной луже. Видно, опять кто-то в нарушение строжайшего запрета бургомистра выплеснул жидкие помои прямо в окно, а после заката солнца подморозило, вот они и застыли в лед. Кажется, пустячок, но от пустяков порой зависит чья-то жизнь.       Вот и Ангес проехался на ледяной корке, неловко взмахнул руками в попытке удержаться на ногах, и рухнул навзничь, с размаху грохнувшись затылком о камни. Там его и нашли через некоторое время случайные прохожие. Он лежал, глядя в черное небо неподвижными глазами, перегородив грузным телом почти весь неширокий переулок.