Золотая пчела

Меня не спешить, не убить, не сдернуть со стены. Я — менестрель. И стало быть, отродье сатаны… Но в ночь потайную чудес под звездным молоком я прохожу разбойный лес спокойно и легко. Мне каждодневный новый бой приносит сотни стрел, — но есть призванье — быть собой, есть имя — Менестрель… Еще тверда моя рука, достойная врага, и я иду через века в дырявых башмаках. Я враг ваш! Но настанет час, презрев земную твердь, я вознесусь последний раз, и это будет — смерть! Но я-то знаю: смерти нет тому, кто чист душой. И для кого-то вспыхнет свет поэзии святой. Пробьется в ком-то в день любой, среди любых земель, мое призвание — быть собой, и имя — Менестрель! Яков Коган       Барн с утра чинил стенку овечьего загона. Стоять приходилось согнувшись, в неудобной позе, прямо под моросящим дождем. Хотя что ему какой-то летний дождик. И не при такой погоде приходилось работать.       Случалось по колено в грязи, а то и в свином навозе, на пронзительном весеннем ветру, а самое скверное зимой, на холоде. Если, например, тетка решала, что дрова идут слишком быстро и уже заготовленных не хватит надолго, приходилось всем собираться и ехать в лес, с ней не поспоришь.       Зимой, конечно, удобно заготавливать дрова — деревья сухие, да и листва не мешается. Но как же Барн замерзал в дороге в своей худой одежонке! Тепла, захваченного с собой из дома и греющего изнутри завтрака хватало только на первое время. А потом ледяной ветер все смелее хозяйничал под одеждой, пробирая до костей. Грубые рукавицы вставали колом и, казалось, совсем не защищали руки от холода. Пальцы в них деревенели, переставали сгибаться, превращались в неловкие деревяшки. Стыдно сказать, бывало по нужде не сходишь, потому что пальцы не справляются с завязками на одежде…       Но до зимы, к счастью, еще очень далеко, так далеко, что лучше пока про нее даже и не вспоминать.       Хотя, честно сказать, летом тоже случались тяжелые дни. Барн вздохнул про себя. Руки были заняты переплетением прутьев, ослабишь, упругие концы разлетятся, поэтому он просто потряс головой, как промокшая собака, чтобы избавиться от воды в волосах, холодными струйками стекающей за шиворот, и вспомнил, как вчера на обжигающей жаре всей семьей прибирали заготовленное сено.       Уже несколько дней до того они всей семьей косили издавна закрепленный за ними участок в лугах и раскладывали свежескошенную траву на просушку под горячее летнее солнце. Нужно было успеть, пока стояла сухая погода. Тетка то и дело с тревогой вглядывалась в небосклон, который, впрочем оставался синим и безоблачным и по три раза на дню гоняла их переворачивать и ворошить сохнущее сено. И вот вчера тетка, наконец, решительно объявила, что оно достаточно сухое и его пора поскорее прибирать, пока не случился дождь и не попортил его.       Как и все дни до этого стояла тяжелая, душная жара. Трудно было даже поверить в существование дождя, до того было сухо. В небе сияло и жарило беспощадное солнце. Ни облачка, ни ветерка. Пот заливал тело. При каждом движении за шиворот сыпались травинки, щекотали тело и кололись так, что мечталось только об одном. Даже не о прохладной речке, в которую можно окунуться, смочить пересохшие губы, умыть от соленого пота лицо, нет. Всего лишь о том, чтобы сорвать с себя рубаху, вытряхнуть сор и травинки и чесаться, чесаться… Но даже на это не было времени. Тетка торопила мужа, то и дело огрызалась на Барна, даже и на собственных сыновей покрикивала. Быстрее, быстрее…       А к концу этого жаркого, тяжелого, казавшегося бесконечным дня на прежде совершенно безоблачном небе и вправду начали клубиться подозрительные тучки. Они на глазах наливались темнотой и каждому было ясно, что если сейчас не поспешить, то сено сгноишь. Так что все работали, как проклятые. Последние охапки сена были убраны, кажется, за мгновение до того, как с неба поодиночке начали срываться вниз первые тяжелые капли. А перед Барном и остальными, надежно укрытое, громоздилось сено — высокая, ароматная гора под самую под крышу сарая.       Барн и сам бы удивился и восхитился тому, что им удалось совершить за последние дни, но у него не осталось на это сил. Да что там, у него не осталось даже сил поужинать. Вечно голодный, Барн в этот вечер просто свалился на свою подстилку с мыслями о том, что только немного полежит… А проснулся уже рано утром. Рассчитывать на более плотный завтрак из-за того, что по собственной глупости вчера остался без ужина, было бы, конечно, глупостью. Тетка заранее полоснула его недобрым взглядом и грубее, чем обычно сунула половинку лепешки. Чтобы даже и не думал лишнего.       Барн и не думал, хотя от голода подводило живот. И отправился, куда послали, то есть чинить ограду. Работа шла не шатко не валко. Да и торопиться было, честно говоря, не с руки. Как только тетка увидит, что он закончил, тут же придумает ему новое дело. И, скорее всего, опять снаружи.       Ветхая курточка, которую Барн накинул на себя выходя, пропиталась влагой, набухла и ему сделалось зябко. Даже обидно, если вспомнить, как он только вчера буквально изнемогал от жары и сухости. Задумавшись о несправедливости, с которой боги распределяют на земле тепло и влагу, он чуть не пропустил появление в деревне чужака. Это при том, что возился он как раз с оградой, выходящей на главную и единственную деревенскую улицу. Если кому и увидеть путника, то ему. Остальные-то односельчане сегодня попрятались по домам, спасаясь от сырости. Ну да не у каждого имеется такая тетка, как у него. Уж она небось не даст племяннику мужа, — не собственному — из милости принятому в дом сироте, сидеть без дела.       Так вот, Барн до того задумался о том, как нелегко порой приходится отрабатывать кусок хлеба и крышу над головой, что, несмотря на удобство своей наблюдательной позиции, чуть не пропустил появление на дороге путника. Но все же не пропустил и, заметив его, очень обрадовался.       Теперь будет, о чем рассказать за ужином. И тетка этим вечером не станет одергивать его, только он рот откроет, мол из-за тебя другим и слова не вставить. Всем интересно будет послушать про то, как проехал мимо странствующий торговец, или кто он там, под плащом не очень то разберешь. Барна начнут расспрашивать, как выглядел конь, много ли поклажи странник вез с собой. На то, что он остановится в Талли, Барн тогда и не рассчитывал. Деревня у них небольшая, бедная и, что ни говори, совсем не интересная. Ни тебе причала, ни храма, ни трактира, ни больших, красивых домов в два этажа. Незачем страннику тут останавливаться.       Впрочем, Барн не сразу сообразил, что люди побогаче, особенно изнеженные горожане, к которым, очевидно, принадлежал путник, не выносят находиться снаружи в плохую погоду. Незнакомец, мужчина средних лет с худым лицом, выдающимся подбородком и густыми бровями, внезапно остановил лошадь и, что самое странное и любопытное, остановил прямо напротив Барна.       А что странного, с другой стороны? Он ведь был единственным обитателем Талли, кто в такую погоду торчал снаружи, если не считать соседской свиньи, что похрюкивала из стремительно растущей лужи на обочине дороги. Но у нее вряд ли спросишь, где тут можно переждать дождь и погреться.       — Попросись в дом старосты. Вон тот, большой, с красивой крышей. — неловко махнул рукой Барн. Вышло так, как будто он слишком занят и не очень-то хочет разговаривать с незнакомцем. На самом деле он хотел, просто немного смущался. Путешественник проследил за его жестом и вдруг усмехнулся какой-то очень открытой и лёгкой усмешкой из-под своего капюшона и показался моложе, чем сначала подумал про него Барн.       — Большой? С красивой крышей? — с сомнением протянул он. — Не вижу!       Барн озадачился. Вот непонятливый! Ну как бы объяснить чужаку, чтобы он понял… Ну большой же. И крыша… почти новая. Уж точно новее, чем у остальных. Эх, если бы не тетка, он обязательно напросился бы в сопровождающие. Интересно же. Потом не раз еще можно обсуждать это со всеми, кто захочет его слушать. Каждое слово, оброненное проезжим, можно было бы запомнить и передать остальным…       — Для меня, честно говоря, все эти дома выглядят довольно одинаково, — разведя руками, объяснил свою непонятливость путешественник. И предложил, будто подслушав мысли Барна:       — Проводи-ка меня к этому вашему старосте! Проводишь — получишь монетку.       Монетка? Это в корне меняло дело. За это можно и потерпеть упреки тетки, которая наверняка зорким взором углядит из окошка даже краткое отсутствие Барна. А впрочем, может, и упрекать не будет, если умилостивить ее красочным рассказом про проезжего.       И он решительно кивнул, приглашая незнакомца следовать за собой. По дороге он думал про то, как опишет семейству эту встречу, еще и присочинит для красочности от себя, мол, приезжий спрашивал, не продается ли дом здесь, в Талли. А еще поведал, что недавно побывал на Радужных Водопадах или в самом Дале. И это даже не будет ложью, чужак, наверное, много путешествует, почему бы ему и не побывать там?       Вот только он молчит, кутаясь от дождя. Ну да Барн все равно расскажет, что они болтали всю дорогу до дома старосты. И пока он будет рассказывать, он сделается ненадолго из надоедливого и нежеланного приемыша центром внимания всей семьи. И тетка будет слушать его, и молчаливый, погруженный в собственные размышления дядька, и все трое их родных сыновей… Не расскажет Барн только про монетку. Ее он спрячет понадежнее. Будет у него своя собственная денежка. Помнится, предыдущую он потратил так необдуманно. Но уж в этот раз…       — Ты о чем задумался, парень? Никак забыл, где дом вашего старосты? — вдруг с насмешливым удивлением спросил незнакомец, и его гнедая лошадка тоже фыркнула намешливо, как будто вместе с хозяином потешалась над неловким Барном.       — Ничего я не забыл! — буркнул Барн недружелюбно, — Вот же он, прямо перед тобой!       И тут же сердце екнуло от испуга. А ну как теперь и не даст путешественник монетки, рассердившись на его тон? Или просто пожалеет денег, увидев, что идти было всего ничего, и платить, получается, не за что. Сейчас как зайдет в дом старосты и оставит его стоять снаружи, дурачок дурачком?       Как бы подтверждая его опасения, странник шагнул под навес, тщательно привязал лошадь. Все это он делал, даже не глядя на замершего в ожидании проводника. Только когда он аккуратно снял с нее большой кожаный мешок, напряженно наблюдающего за ним Барна внезапно осенило:       «Да это ведь не просто странник, это бродячий музыкант и сказитель! А в мешке у него лютня или еще что нибудь в таком роде!»       В этот момент резко открылась дверь и на пороге возник староста.       — Меня зовут Гальвен… — начал было путешественник. Хозяин окинул его внимательным, оценивающим взглядом, который вдруг потеплел, сделался заинтересованным. Староста признал в приезжем музыканта и тут же принялся приглашать его внутрь, одновременно призывая кого-то изнутри дома поскорее накрывать на стол, ибо Ренизи послала им сегодня дорогого гостя.       «Ну все, теперь точно забудет об обещанной награде!» — понял Барн и уже успел расстроиться. Но странник, музыкант или кто он там был, уже входя в дом старосты, вдруг обернулся и вложил ему в ладонь одну, потом еще одну и, наконец, третью монетку. И добавил, глядя на вспыхнувшего от счастья, пораженного такой внезапной щедростью Барна:       — Если хочешь, приходи вечером, послушать, как я играю.       Еще прежде, чем Барн окончательно разобрался с изгородью, дождь утих, солнце быстро высушило и двор, и землю, и одежду Барна. Оно стояло еще довольно высоко, а Барн начал проявлять признаки нетерпения. Ведь это уже вечер? Или еще нет.       Семейство встретило новость о его приглашении с недоверием. Ни дядю, ни тетку не пригласили к старосте, а его, простого сорванца? Но Барн так горячо заверил их, что в этот раз ну нисколько не привирает, что ему поверили. Тетка даже своими руками одернула на нем рубашку, поправляя коротковатые рукава, и велела ему сполоснуть лицо, чтобы не выглядеть свинёнком. Барн послушался с радостью. Обычно она не обращала на его внешний вид никакого внимания, и эта грубоватая забота была ему приятна.       Умывшись, он бодрой походкой вышел со двора. Но дойдя до дома старосты, где сегодня собралось необычно много народу, оробел и замедлил шаг. Окна стояли нараспашку и видно было, что гости и хозяева ужинали. Если сейчас зайти, получится, что староста должен посадить за стол и его. Нет, на такое он не пойдет, скорее, рассердится, прогонит. А путешественник, может, и не вспомнит о своем утреннем приглашении.       Барн мялся, колебался, и, наконец, решил дождаться конца ужина. Лучше не думать о еде, думать о чем-нибудь другом. Но когда его слуха коснулся мягкий перебор струн, Барн больше не мог терпеть. Он не то что свинёнком, скорее, мышонком проскользнул внутрь и устроился в уголке большой комнаты.       Никто вроде бы не возражал против его присутствия. На почетном месте сидел странствующий музыкант. Барн только теперь рассмотрел высокий лоб, спадающие до плеч темные волосы, в которых красиво серебрились отдельные серебряные нити. На страннике была черная куртка и рубашка, черные штаны. Его темный плащ с капюшоном сох на стуле возле камина. В Талли ценились цветные ткани, но Барн каким-то образом догадался, что эта одежда, несмотря на такой неказистый цвет, была дороже, чем лучший костюм старосты. Длинные белые пальцы с мелкими шрамиками небрежно и уверенно перебирали струны лежащей на коленях лейны из красивого красноватого дерева, время от времени подкручивая колки. Это была только подготовка к выступлению, но Барн, как и все остальные, насторожил уши и впитывал мелодичные звуки.       А потом, без всякого предупреждения или особенного вступления, не заставляя себя упрашивать или согревать горячительными напитками, Гальвен — так ведь его звали — заговорил нараспев.       Он рассказывал, как однажды в небольшую деревню — перед мысленным взором Барна тут же встало поселение, как две капли воды похожее на их Талли — вошел старик и удивился трудолюбию ее жителей. Каждый был занят делом, никто от мала до велика не сидел сложа руки. Но стоило ему остановиться на дороге и попросить воды, какой-то мальчишка тут же отложил работу и метнулся принести ему воды. Холодная, вкусная вода пришлась старику по вкусу — день был жарким.       А после его ухода в деревне объявились странные человечки, красные с ног до головы, с красными колпачками. Эти красные человечки не умели говорить и ничего не ели, но, к удивлению обитателей деревни, принялись помогать им в их трудах. Их не нужно было ни учить, ни понукать, они обрабатывали поля, пропалывали огороды, носили воду, ухаживали за скотом… Красные человечки трудились так усердно, что очень скоро прежде такие трудолюбивые жители деревни совершенно обленились. И постепенно до того, что ничего не хотели делать сами.       Однажды в деревне опять появился старик, тот самый или иной, кто знает, и попросил лениво разлегшегося на зеленой траве возле колодца мальчишку подать ему воды. Тот вознамерился было призвать красного человечка, но не тут то было.       — Нет, — раскапризничался старик, — Я попросил тебя и хочу, чтобы ты сам подал мне воды. Ты же все равно ничего не делаешь.       — А мне неохота! — отвечал ленивый мальчишка, не пошевелившись.       — Неохота! — внезапно повторил за ним ближайший красный человечек. И другие поддержали его: — И мне неохота. И мне. Неохота. Нам неохота.       Без устали повторяя эти слова, они покидали деревню, где приносили столько пользы…       — Куда же вы, куда?! — кричали им жители, протягивали к ним руки. Один из них даже схватил красного человечка за плечо. Но рука его тут же окрасилась красным, и он в испуге отпустил человечка.       — Вот так красные человечки ушли восвояси, а жителям той деревни туго пришлось с непривычки. Ведь им опять пришлось учиться все делать самим. Если вы думаете, что это всего лишь сказка, то ошибаетесь, — заметил Гальвен, — еще годы спустя в доказательство правдивости этой истории они показывали всем желающим того своего односельчанина, у которого рука так и осталась навсегда красной, как вареный рак.       Барн был очарован и тронут этой волшебной историей. Да, видно, не он один. Младшая дочка старосты, проходя мимо, как бы невзначай сунула ему оставшийся после ужина кусочек хлеба. Барн не заставил себя упрашивать. Он жевал не торопясь, чтобы продлить удовольствие, и не только ушами, кажется, всем телом впитывал новую песню. Сытный, чуть кисловатый вкус свежего хлеба смешивался с ее вкусом.       Знаете ли вы, почему Радужные водопады зовутся радужными? — спрашивал менестрель, перебирая струны, отчего каждое слово звучало особенно проникновенно и звонко —       Сама вода-то там прозрачна, как и всюду,       Но вниз стекает по цветному склону —       Богами нам изъявленное чудо,       Или каприз причудливый природы,       Пластами разноцветными сияя       Там переслаиваются разные породы.       Течет по розовому — выглядит розовой,       Течет по желтому — выглядит желтой…       Не так ли и у нас, людей?       Вот человек, такой же, как повсюду.       Его поступки и его решенья       Раскрашивают жизнь к добру ли, к худу.       Кому — оранжевый, цвет плясок и страстей.       Кому — унылый выцветший зеленый,       Кому — наивной бирюзы синей…       Это был такой удивительный вечер, что когда Барн вышел под черное звездное небо, ему показалось, что он сделался выше, а его шаг легче. Пока он шел знакомой дорогой к дому, в голове все еще продолжала играть прекрасная лейна. Чтобы не разрушать это чувство, Барн даже не пошел в дом, а заночевал в сарае. Свежезаготовленное ароматное сено послужило ему прекраснейшей постелью.       Утром до Барна дошли слухи, что лошадь Гальвена охромела и он остался в Талли еще на пару дней. По вечерам в доме старосты собирался избранный круг тех, кого приглашали послушать сказителя. Тетку с дядькой так ни разу туда и не пригласили. Барн тоже больше не ходил, не хотел навязываться. Повезло один раз, и будет. Зато по вечерам, улучив немного времени, он пересказывал собравшимся вокруг малышам и ребятам постарше услышанное тем первым, прекрасным и удивительным вечером.       Он запомнил некоторые из историй Гальвена почти дословно, они, казалось, до сих пор звучали в ушах. И рассказывал их снова и снова, даже не приукрашивая, вопреки своему обычаю, собственными дополнениями. Они и без того были хороши. Общество, собравшееся вокруг него, вовсе не было изысканным. И состояло из детей далеко не самых богатых и уважаемых семейств Талли. Зато слушали его внимательно, затаив дыхание.       Кто доложил о нем Гальвену, неизвестно, но однажды, заканчивая историю трудолюбивых красных человечков, Барн заметил, что над забором маячит худое, насмешливое лицо менестреля. Он смутился, чувствуя себя так, как будто Гальвен застал его не то, чтобы за кражей… Нет, скорее, за тем, как Барн тайком примеряет его плащ. Но менестрель вовсе не выглядел рассерженным или возмущенным.       — Неплохо у тебя получается! — одобрительно заметил он и поудобнее оперся о заскрипевший под его тяжестью забор. — Неужели, благодаря моему скромному примеру, в Талли родился свой собственный сказитель?       Барн вспыхнул от радости и тут же смутился. Какой из него сказитель. Ему ведь не до того. Тетка, работа… Да и не видел он в своей жизни ничего интересного. Ни городов, ни рек, таких широких, что противоположного берега не видать, ни, тем более, огромных гор, которые, судя по песням и рассказам, выглядели как если бы тучи опустились на землю и сделались цельнокаменными… О чем такой как он сможет поведать людям?       И вдруг Барн, отголоском своих мыслей и вновь обретенной уверенности, выпалил вслух то, о чем и за мгновение до того даже не помышлял:       — А тебе… Тебе, случайно, не нужен помощник?       Гальвен удивленно поднял брови.       — Ты не думай, я тебе в тягость не буду, — зачастил Барн. — Я готовить умею, за скотом ухаживать, да еще мало ли что еще… Я тебя не задержу. Увидишь, смогу хоть целый день шагать за твоей лошадью и даже не устану.       Менестрель все еще не отвечал. Он улыбнулся ласковой и в то же время сожалеющей улыбкой. Но, заметив, как взволнованно ждет ответа Барн, опять посерьезнел:       — Извини, парень.       Барн опустил глаза, нахмурился. В глубине души росло разочарование и желание воскликнуть:       — Так зачем же ты хвалил меня?!       Но он промолчал, потому что и самому все стало ясно. Одно дело — по доброте душевной сказать мимоходом пару одобрительных слов, другое — взять с собой. Да и кто он такой, Барн, чтобы странствующий менестрель сделал его своим спутником? Он, который не особо нужен даже собственной семье. Кстати, пора уже браться за вечернюю работу, а то тетка наорет на него и правильно сделает. Должно быть, все эти мысли ясно отразились на его лице, потому что когда Барн уже повернулся, чтобы пойти к дому, сказитель неожиданно спросил:       — Слушай, а ты хорошо знаешь Эдрес? Не хочешь ли проводить меня до города?       Барн остановился и уставился на него.       От Талли до Эдреса полдня пути — вроде не так много. Но летом день за днем проходит в трудах и заботах, особенно не разбежишься. А зимой? Зимой, конечно, посвободнее. Но одежонка у Барна совсем плохонькая, в такой, пожалуй, не дойдешь, замерзнешь по дороге. И к тому же зимой — волки. Встретят — сожрут и не подавятся. Зимой путешествовать опасно…       Понимая, что окончательно уничтожает свои шансы составить компанию менестрелю, который, возможно, вновь хотел взять его проводником, Барн честно признался, что в ни разу еще не бывал в ближайшем к Талли городе. Мелькнувшую было мысль соврать он тщательно подавил. Кому-кому, а вот Гальвену врать не хотелось.       — Тут дело такое. Староста ваш посылает в Эдрес письмо, но сокрушается, что ответ не скоро получит. А я вот что придумал: возьму-ка тебя с собой до города. Поживешь со мной пару дней, что я там пробуду. Ну а потом я пойду дальше своей дорогой, а ты вернешься назад и доставишь старосте его письмецо. Заодно посмотришь, как в других местах люди живут. Еще и заработаешь. Разве плохо?       Плохо?! Барн открыл рот и закрыл. Прекрасно, просто замечательно. Потом испугался, что все молчит и менестрель подумает, что его предложение не понравилось и зачастил слова благодарности…       На другой день с раннего утра Барн был готов отправляться в путь. Тетка перед разлукой накормила его неожиданно щедрым завтраком, и, вдобавок, собрала с собой пару сухарей, а дядька на прощание пробормотал что-то неразборчивое, но явно ласковое, и потрепал по плечу. Настроение у Барна сделалось чистым и радостным, как высокое синее небо.       За ним зашел Гальвен, ведя в поводу свою лошадь. Он сказал, что так и пойдет до Эдреса, пожалеет ее выздоравливающую ногу. Хватит того, что на Добрушу навьючены его пожитки и лейна. Гнедая лошадка доверчиво потянулась к Барну губами. То ли он ей понравился, то ли почуяла сверток с теткиными сухарями за пазухой.       По дороге Гальвен то напевал, то насвистывал, то рассказывал что-то интересное. А потом вообще всучил конец уздечки Барну, а сам вытащил на свет лейну и стал наигрывать простую, но чарующую мелодию. Добруша послушно следовала за Барном, полностью оправдывая свое имя. Вот так они втроем и шагали по пыльной, безлюдной дороге вдоль желтеющих полей и зеленых лугов. Барн был счастлив, как никогда до этого.