Золотая пчела

Не важно, где ты родилась, в каком краю, Я всякий раз тебя из тысяч узнаю, И всякий раз я убеждаюсь лишь в одном - В тебе мой мир, в тебе мой дом. Бывает так: во сне не знал, что это сон, Но тайный знак горел на небе маяком, И сквозь туман шепнула мне моя Луна "Проснись, мой спутник, я пришла..." Даже если от нас только пыль и останется - Мелодия эхом продлится в веках, И тебе пропоет ее, Вечная Странница, Теплый ветер, играя в твоих волосах. Ветер в волосах... Группа Марко Поло       Молодой странствующий музыкант, который немного растерянно топтался посреди таверны, сразу понравился Наис. У него были резко очерченные скулы, впалые щеки и взгляд мечтательного, много повидавшего и не очень счастливого ребенка. Хотелось накормить его и погладить по головке. Первое Наис сделала сразу, от второго с трудом удержалась.       А как мило он рассердился, когда вечером сел играть и кто-то из деревенских безо всякой задней мысли попросил его спеть песню о веселой вдове! «Не знаю такой!» — отрезал молодой человек хмуро, хотя, конечно, знал, иначе с чего бы покраснел и исподтишка кинул на нее виноватый взгляд.       Он прогостил в «Золотой пчеле» несколько дней и за это время успел перезнакомиться со всеми постоянными посетителями, с остановившимся в таверне паломниками и со слугами, и, кажется, каждому смог прийтись по душе. Жители Белой рощи по вечерам еще многочисленнее прежнего потянулись в «Золотую пчелу», чтобы послушать песни и баллады, которые он наигрывал на старенькой, видавшей виды лейне.       Наис предлагала отдавать ему седьмую часть выручки, но парень категорически отверг это предложение.       — Ну раз так, — строго сказала она, — раз так, не вздумай даже заикаться о том, чтобы платить мне за еду и ночлег. Я не возьму с тебя ни медяка!       На том и порешили. Тем более, что гостем Барн оказался скромным, неприхотливым и не доставлял никакого беспокойства. Даже наоборот. Паломники покинули «Золотую пчелу», на их место заселился купец из Даля, человек беспокойный и мнительный. Он был всем недоволен, жаловался на сквозняк в его комнате, пенял подавальщице на медлительность, подозрительно ковырял поданную ему еду и испытующе всматривался в остальных гостей Наис, как будто ждал от них недоброго. Но молодой музыкант умудрился и его смягчить. Наис глазам не поверила, когда увидела, как этот самый купец слушает старинную балладу о проделках дерзкого ученика сапожника в исполнении Барна, кивает головой в такт и добродушно улыбается во весь рот.       Шли дни, и один вопрос, вернее, соображение все больше занимало Наис. Зачем Барн вообще задержался в деревне так надолго?       На усердного богомольца не похож — в священную рощу сходил разок, ненадолго, по вечерам играл больше для развлечения собравшихся, чем для заработка, а оставшееся время или сидел в таверне, или неторопливо прогуливался вокруг. Если он надеялся действительно подзаработать денег своей игрой и историями, то ему прямая дорога в славный город Эйнас. Но день шел за днем, а молодой музыкант упорно оставался в «Золотой пчеле».       Что до сих пор удерживало его здесь? Может быть, договорился встретиться с кем-нибудь, возможно, с более опытным собратом, и вместе отправиться покорять большой город? А приятель задержался в пути, не успел к назначенному сроку, как это сплошь и рядом случается в долгих путешествиях.       Наис заметила, что, слоняясь вокруг таверны, Барн подолгу вглядывается в дорогу, как будто кого-то высматривает на ней, что подтверждало ее предположение. Впрочем, она не расспрашивала гостя о его намерениях. Не хотелось лезть ему в душу. Да и зачем? Захочет — сам расскажет.       Тем более, так вышло, что они все больше времени проводили за разговорами. В течение дня Наис обычно бывала слишком занята для этого. Барн не раз предлагал ей свою помощь, но она вежливо отказалась, предполагая, что он скорее будет путаться у нее, без передышки снующей между кухней и общим залом, под ногами.       Другое дело — поздним вечером, когда темнело, народ расходился, кто по домам, кто по своим комнатам, и на старую таверну опускалась тишина. «Золотая пчела» делалась уютной иначе, чем когда в ней звучали струны лейны, пение, веселый смех, перестук ложек и разговоры гостей. В этой ночной тишине становилось слышно то, что ускользало от внимания раньше — потрескивание дров в камине, негромкие трели сверчка, облегченное поскрипывание деревянных скамеек, которые как будто расправляли спины, освободившись от груза посетителей, просидевших на них весь вечер.       Барн садился возле большого каменного корыта мыть тарелки вместе с Наис, а то крутил маслобойку или помогал замешивать тесто на завтра, которое после укутывалось старым одеялом и ставилось в теплое место возле очага…       Они болтали как старые друзья и чем больше узнавали друг о друге, тем больше удивлялись таинственному сходству их судеб. Оба как будто прошли по одной и той же дороге, начинавшейся одинаково — с нищей, одинокой и безрадостной жизни в маленькой деревне — не жизни, а существования. Только прошли по-разному, и Наис лет на десять раньше, чем Барн.       И они оба — кто по трагической случайности, кто по чьей-то злой воле — слишком рано потеряли людей, которые много для них значили. Которые, в сущности, поставили их на ноги, помогли сделаться из забитых подростков взрослыми и самостоятельными, опекали на первых шагах по этой дороге, ведущей к нынешней жизни, не то, чтобы беззаботной и праздной, но все же никак не сравнимой с прежней.       Молодой человек рассказывал про своего учителя так, что в каждом слове чувствовались любовь и восхищение. Должно быть, этот Гальвен и в самом деле был совершенно необычным человеком… В ответ Наис вспоминала Ангеса со смесью благодарности и легкой печали. Весна ее жизни, как ни крути, была связана с покойным супругом, и эти воспоминания настраивали на отрадный и, одновременно, немного печальный лад. Давно ли он сватался к ней и дарил те чудесные белые сапожки? Давно ли она открывала для себя незнакомый и пугающий Эйнас?       Казалось, все это происходило не с ней вовсе, а с незнакомкой, юной и простодушной девушкой…       Влюбленность Барна, она, конечно, заметила довольно быстро.       Подобное случалось и раньше. Порой приезжие вдруг ни с того ни с сего начинали оказывать Наис непрошеные знаки внимания. С этими гостями Наис держалась суше и неприступней обычного, не скрывая своего неудовольствия. Такое поведение и отсутствие поощрения быстро остужало их интерес.       Барн, конечно, вел себя не так навязчиво, но все же старался проводить с ней как можно больше времени, часто краснел, бледнел, некстати замолкал в середине фразы и бросал исподтишка настолько красноречивые взгляды, что ошибиться относительно их значения было просто невозможно.       С высоты своих лет Наис прекрасно понимала, что будет дальше, куда лучше самого молодого человека.       Молодой музыкант сейчас, конечно, вполне искренен в своих чувствах. Он, кажется, и в самом деле видит в ней одну из тех легкомысленных принцесс или наивных пастушек, про которых поет по вечерам для увеселения публики. Но жизнь это не сказочный дворец и не вечно цветущий луг, усыпанный цветами… По крайней мере, жизнь Наис.       Барн все равно не задержится в «Золотой пчеле» надолго. Пройдет совсем немного времени, и он уедет, умчится прочь и за новыми впечатлениями и встречами быстро забудет их задушевные вечерние разговоры, сам облик ее сотрется из его памяти. Увлечется девушкой своего возраста и хорошо, если в круговороте лет он пару раз вспомнит о владелице таверны, что нравилась ему когда-то, как бишь было ее имя?       «Я, наверное, просто не рождена для романтической любви», — думала о себе Наис со смесью иронии и сожаления. Даже в юности не мечтала о чем-то подобном, а уж после стольких лет замужней жизни — тем более. Все это ей было не нужно и, честно говоря, не особенно интересно. Она за день достаточно уставала, чтобы даже задумываться о чем-нибудь, кроме отдыха. Прилечь, вытянуть гудящие ноги...       Нет, Наис решительно не могла представить рядом с собой никого из знакомых мужчин. Даже такого милого, как Барн.       А вот мысль остаться приятным, хотя и полузабытым юношеским воспоминанием не огорчала, наоборот, даже льстила. Впрочем, Наис все чаще задумывалась о том, что если молодой человек до сих пор торчит в Белой Роще только ради ее прекрасных глаз, то ее долг — поговорить с ним серьезно, разрушить его грезы и объяснить, что, кроме дружбы, Наис ничего ему предложить не может. Чтобы даже не терял зря времени…       Нужно было только подобрать правильные слова, чтобы не обидеть его. Вот уж этого совсем не хотелось, а учитывая, как бывают обидчивы и ранимы молодые люди, когда речь заходит об чувствах такого рода…       Но прежде чем она собралась с мыслями для такого серьезного разговора, Барн исчез — внезапно и безо всяких объяснений. Честно говоря, Наис ожидала, что они простятся сердечнее, а он одним утром вдруг сорвался с места, торопливо пробормотав что-то неразборчивое, подхватил свои вещи, старенькую лейну и был таков. Наис пожала плечами и про себя улыбнулась: вот ведь какой ветреный оказался. Но в его возрасте это и понятно!       Впрочем, долго раздумывать и удивляться по поводу его внезапного отъезда ей было некогда.       Почти одновременно с исчезновением Барна в таверне появились итаркские солдаты, конвоирующие заключенных. Наис, как всегда, в лепешку расшибалась, чтобы гости остались накормлены, напоены и довольны. Убедившись в этом, она вынесла еду и закованным в цепи мятежникам, которых оставили снаружи. Неудобно бегать с мисками туда-сюда, но когда им еще придется поесть горячей похлебки? С собой Наис, конечно, даст каждому по хорошему куску пирога, но это все не то…       Кусок засохшей грязи пролетел мимо и шлепнулся на землю недалеко от ее ноги. Пораженная этим внезапным нападением, Наис оглянулась и обнаружила, что вовсе не она являлась его целью. Младший сын одной из соседок высунулся из-за сарая и скорчил скованным арестантам страшную рожу. Он, видно, бросался в них, да не добросил, и теперь дожидался ее ухода, чтобы продолжить свою бессердечную забаву. Наис, делая вид, что ничего не замечает, как бы невзначай добрела до сарая и вдруг резко завернула за угол.       Маленький паршивец не ожидал от всегда спокойной и невозмутимой хозяйки таверны подобной прыти. Опешив, застыл на месте, таращась на нее круглыми глупыми глазами. Это дало Наис время крепко вцепиться ему в ухо и со всей силы потянуть вверх. Все это она проделала молча.       Зато мальчишка не молчал. Он громко взвыл, вывернулся из ее хватки, отчего, ухо, наверное, пострадало еще больше, и помчался прочь, не переставая завывать. Наис проводила его долгим взглядом, в котором не было ни капли сожаления. Мать донельзя избаловала младшенького, но если узнает, за каким занятием застала его Наис, то еще и от себя добавит, чтобы впредь неповадно было…       Уже после отбытия конвоя, когда «Золотая пчела» опустела, а Наис занялась уборкой, она снова вспомнила про Барна. Любопытно все же, почему молодой человек вдруг так внезапно заторопился, как будто вспомнил что-то!       Дверь таверны распахнулась так резко, что Наис подумала, что соседский мальчишка все же имел глупость пожаловаться матери и та посмела явиться к ней с претензиями. Наис опасно сощурила глаза. Ну сейчас она выскажет соседке все, что думает о ее сыночке…       В таверну ввалился бледный Ритгер со следами дорожной грязи на одежде. Он молча прошел мимо Наис и, не глядя, опустился за один из столов, чудом умудрившись не промахнуться мимо скамьи.       — Можно мне пива, или чего покрепче?       Наис схватила пивную кружку и, покосившись на Ритгера, щедро плеснула туда чего покрепче.       — Итарки… — пробормотал Ритгер, удивительно быстро осушив кружку, — а тут еще эта телега… Ну мятежники, значит, как начали палить… А я уже все… лежу и думаю, что сынки мои бедные теперь останутся сиротками, что никогда больше не увижу мамашу с папашей… Лошадка моя с испугу заржала не своим голосом, как будто тоже умирать собралась… Да чтоб я еще раз покинул нашу Белую Рощу за какой-нибудь надобностью! Да ни за какие коврижки… — прервав эту сумбурную речь на полуслове, он уставился на Наис и негромко, проникновенно спросил: — Но что же это такое творится?!       — Еще налить? — спросила Наис. Ритгер молча кивнул.       — Расскажи-ка обо всем по порядку и связно! — скомандовала она, когда кружка снова опустела, и Ритгер послушно, как ребенок, начал говорить. Оказалось, что он собрался в Эйнас, забрать своего свояка, который… а впрочем, неважно. Так вот, Ритгер запряг свою пегую лошадь, на выезде из Белой рощи успел перегнать итарков с их пленниками, но вскоре уперся в перегораживающую дорогу телегу, у которой слетело колесо. Можно было объехать ее по бездорожью, но Ритгер задержался, считая своим долгом дать владельцу телеги пару советов, как лучше и быстрее поставить колесо на место. К его разочарованию и обиде, тот оказался человеком нелюбезным и неблагодарным, хороших советов слушать не захотел и весьма грубо потребовал, чтобы Ритгер убирался прочь. Между тем итарки подъехали поближе…       А дальше рассказ Ритгера опять сделался совершенно невнятным. Очевидно, его оглушил грохот внезапных выстрелов, и он, потрясенный до глубины души, упал на землю и постарался слиться с дорогой. Похоже, итарки отбили подготовленное нападение, а потом устроили охоту на нападавших. Как Ритгер, оказавшийся, на свою беду, в самой гуще боя, уцелел, к тому же не получил ни царапины, он и сам не знал. Впрочем, знал. Милосердная Ренизи! Это она уберегла его от неминуемой смерти. Нужно поблагодарить богиню за чудесное спасение и попросить у жрецов ее благословения.       На этом месте Ритгер поспешно поднялся на ноги и, пробормотав напоследок что-то неразборчивое, покинул таверну в направлении Священной рощи. Наис выскочила на порог таверны и долго смотрела ему в спину.       — Ну что же, благословение богини, оно никогда не лишним не бывает! — задумчиво похвалила она благочестивый порыв Ритгера. В этот момент за спиной загрохотало, и Наис вихрем метнулась назад, в таверну. Из кухни осторожно выглянул очень смущенный Барн:       — Я тут, кажется, задел…       — Неважно, побыстрее беги и спрячься в одной из незанятых комнат! — перебила она, махнув в сторону лестницы. И вовремя. Только молодой человек успел скрыться наверху, как перед таверной послышался перестук копыт.       — Мы ищем мятежника!       — Но почему вы ищете его здесь, в моей таверне? — удивилась Наис. — Разве не я оказываю инсевельцам гостеприимство уже много лет? Да ведь вы сами только что были моими гостями. Даже сам Тальред не брезгует «Золотой пчелой»!       Мысль козырнуть именем Тальреда пришла ей внезапно и показалась весьма удачной и своевременной.       — Для меня таверна — важнее всего, и я всегда на стороне своих гостей, кто бы они ни были, что бы там ни происходило вокруг, — убежденно добавила Наис.       Итарков, кажется, смутила ее речь. Во всяком случае, слова они подбирали очень осторожно:       — Мы видели… Вернее, нам показалось, что мы видели, как один из преступников проскользнул сюда через кухонную дверь.       — Вам кажется, что вы видели, что вам показалось? — повторила Наис, не скрывая удивления. — Но я весь день оставалась внизу и наверняка заметила бы постороннего. Впрочем, вы можете, конечно, посмотреть на кухне. Хотя я уверяю вас, что там никого нет.       С этими словами она отступила от дверей, взмахом руки приглашая итарков внутрь таверны. Те молча переглянулись и, очевидно, пришли к единому мнению:       — Нет, нам достаточно твоего слова.       Когда в Белую Рощу вновь вернулись привычные тишина и мир, Барн спустился вниз и молча присел на скамью. Наис, ни о чем не спрашивая, вынесла ему миску тушеных овощей и кружку с яблочным вином, которое он предпочитал всем остальным напиткам.       — Мне жаль, что я невольно подверг тебя опасности… Просто дверь черного хода была открыта, вот я и забежал, не подумав… Из-за меня тебе пришлось пойти на хитрость! Но как ты только решилась на это? Ведь ты могла накликать и на себя, и на таверну кучу неприятностей.       — Я всегда на стороне моих гостей, кто бы они ни были, — серьезно повторила Наис.       — Вижу. Но я сейчас же уйду из «Золотой пчелы», да и вообще из Белой Рощи. Нехорошо выйдет, если меня здесь увидят, особенно после того, как ты на всю улицу уверяла итарков, что меня здесь не было. Но я обязательно — слышишь? — обязательно вернусь. Не отвечай ничего, не надо. Просто всегда помни об этом.       Между тем, пока Белая роща, не считая некоторых незначительных происшествий, оставалась островком мира и спокойствия, Эйнас вооружался и ремонтировал старинные городские укрепления. Но не только здесь, на севере было беспокойно. Паломники приносили удивительные и тревожные слухи из отдаленных уголков Пандари…       Ивельрен возникла у дверей совершенно неожиданно, поздним вечером. Темная, высокая и тонкая фигура в плаще — всего лишь неясный силуэт на фоне дверного проема — но Наис сразу узнала ее и страшно обрадовалась, даже больше обычного. Наверное, потому, что она уже думала, что теперь долго не увидит свою… подругу. Можно ли было назвать ее так?       С самого начала, с первых дней в Белой Роще, вышло так, что Наис держалась немного наособицу от местных жителей. Вежливо, дружелюбно, но строго — как привыкла еще в Эйнасе. Именно за эти качества ее уважали. Они помогли Наис сделаться чем-то вроде местной достопримечательности, приобрести репутацию особенной женщины, которая никогда не жалуется и не опускает руки, совершенно лишенной женских слабостей и недоступной для соблазнов.       Благодаря этому обитательницы Белой рощи не боялись отпускать в таверну своих мужей. Но это же и мешало Наис близко подружиться с одной из них — не так, чтобы изредка обмениваться рецептами или по-соседски одалживать друг другу соль и пару свечей, а по-настоящему. Так вот, поскольку других подруг у Наис не было, ей приятно было хотя бы про себя называть так Ивельрен.       — Садись, я сейчас подам тебе теплый яблочный пирог и холодное молоко! — торопливо сказала она гостье вслух. — Годится?       — Теплый яблочный пирог и холодное молоко после целого дня верховой езды? И ты еще спрашиваешь?!       За едой Ивельрен говорила, и новости, принесенные ею, не особенно понравились Наис. Предчувствие смуты витало в воздухе. Не только Эйнас поднялся на борьбу. В до недавнего времени еще вполне мирных деревнях тоже кипело недовольство, готовое вылиться в нечто большее, чем простые разговоры. И итарки почувствовали это недовольство. Инсевель переходил на осадное положение.       — А все-таки жаль, что мы с тобой ни разу не прошлись по улицам Эйнаса вдвоем, — сказала Ивельрен. Наис в ответ на эти слова только тоскливо вздохнула. Она ведь частенько думала, даже мечтала об этом, но таверна всегда стояла на первом месте. И все это время Наис казалось, что у нее еще будет время составить Ивельрен компанию. Вот только дела пойдут, все наладится, найдутся надежные помощники, на которых можно будет спокойно оставить «Золотую пчелу»… И что теперь?       — Это моя последняя тайная поездка сюда, в окрестности, — эхом ее мыслей продолжала девушка, — последняя на долгое время, а возможно, и навсегда.       Это между делом оброненное «навсегда» кольнуло Наис в самое сердце. А Ивельрен, ничего не заметив, уже спрашивала, не нуждается ли она в служанке.       — Служанке? — расстроенно переспросила Наис, все еще занятая своими переживаниями.       — Ну да, бойкая девушка и смышленая, мне ее нужно куда-то пристроить, и я подумала…       — Ну конечно, мне нужна служанка! Особенно, если она бойкая, да еще и смышленая.       Вот так Наис распростилась с Ивельрен и обрела вместо нее Севиту.       Со свойственной ей осторожностью она долго присматривалась к новой помощнице, не торопилась сближаться с ней.       Черноволосая, хорошенькая девушка, невысокая и пышная, с веселыми глазами и ямочками на щеках, казалось, еще больше оттеняла своей цветущей красотой и живостью бесцветность Наис, точно как прежде, в годы юности, сестра.       Ну и на здоровье! Гораздо важнее было то, что она действительно обладала всеми обещанными качествами, даже больше. Да, Севита оказалась как раз такой помощницей, о которой давно мечтала Наис.       Хотя она наняла бы девушку в любом случае. Потому что ее попросила об этом Ивельрен. И еще потому, что Севита была круглой сиротой и с детства жила в крепости. После того, как инсевельцы избавились от практически всех дарийцев, кроме самых доверенных слуг, те вернулись к себе домой, но куда было податься Севите? Ее никто не ждал, и своего дома у нее не было.       Но теперь все разрешилось очень удачно. Девушка поселилась тут же, в таверне, на втором этаже, недалеко от спальни самой Наис, в боковой комнате, которую посередине пересекала опорная балка, а потолок с одной стороны был скошен. Это делало помещение не самым подходящим, чтобы сдавать гостям, но оно все еще оставалось вполне пригодным для жилья, даже по-своему уютным.       Новая помощница не только сноровисто сервировала столы и проворно убирала грязную посуду, она еще успевала при этом смеяться и шутить с гостями. Но при этом не производила впечатления ни легкомысленной, ни глуповатой, ни, что того хуже, навязчивой.       Севита так быстро прижилась и освоилась в «Золотой пчеле», как будто всегда здесь была. Она часто понимала Наис раньше, чем та успевала о чем-то попросить. Не капризничала, не жаловалась на усталость, даже под конец тяжелого дня, проведенного на ногах, к тому же отличалась кристальной честностью. Одним словом, Наис не уставала удивляться, как она раньше справлялась без Севиты. И ей все больше казалось, что, пускай новая помощница и значительно младше нее, это не помешает им со временем сделаться настоящими подругами.       Наис прежде очень неохотно пускала к себе на кухню посторонних. В юности у нее не было своего уголка, где бы ей никто не мешал. Возможно, поэтому, выйдя замуж за Ангеса и обретя, помимо прочего, свою собственную кухню, она не желала делить ее ни с кем. И уж совсем терпеть не могла, когда во время приготовления еды кто-то постоянно смотрит ей через плечо. Но для Севиты сделала исключение и не пожалела об этом. Присутствие аккуратной и расторопной девушки нисколько не тяготило Наис, напротив — ее помощь всегда оказывалась к месту.       Севита пока не слишком охотно говорила о себе и о своей прошлой жизни, но Наис нисколько не осуждала ее за это. Она и сама ведь тоже не торопилась раскрываться перед первым встречным. Со временем, когда девушка совсем привыкнет, она расскажет больше, если захочет, а если нет, то тоже хорошо. Зато она уже подсказала Наис пару оригинальных идей для приготовления блюд, очевидно, подсмотренных в Инсевеле.       «А ведь когда-то, позже, когда я не смогу больше управлять таверной, — думала Наис, — придет время передать ее достойному наследнику.»       Раньше она собиралась написать завещание в пользу сестры. Но кто сказал, что наследником или наследницей обязательно должен быть кто-то, связанный с ней родственными узами?       Между тем осень заканчивалась, урожай был убран и поля опустели. Эйнас с удвоенной силой готовился к предстоящему сражению. А что сражение предстоит, в этом уже почти никто не сомневался.       Поток паломников сделался меньше, зато в таверне появились приезжие, желающие влиться в городское ополчение — опытные повстанцы и те, кто только хотел казаться таковыми. Они заказывали напитки крепче обычного пива. А после… Не то, чтобы буйствовали, но с ними, порой, бывало нелегко.       Время от времени, уставшая от споров, уговоров и от бесплодных попыток успокоить тех, кто успокаиваться упорно не желал, и отослать спать тех, кому это было явно необходимо, Наис серьезно подумывала о необходимости нанять вышибалу, но все тянула с этим. Не по сердцу ей было это — вышвыривать из «Золотой пчелы» гостей. Хотелось верить, что ее таверна никогда не превратится в такое заведение, где буйствуют и дерутся, и кто сильнее, тот и прав.       Да потом, так ведь и до беды недалеко. Пришельцы ведь были вооружены, все как один. Нет, они, конечно же, не собирались хвататься за оружие здесь, в Белой Роще, совершая тем самым чудовищное святотатство. Но это на трезвую голову. А если под хмельком, да еще если почувствуют себя обиженными, схлестнувшись с вышибалой… Они ведь могли и позабыть, где находятся.       От этих мыслей у Наис портилось настроение, и даже заработанное не слишком радовало, хотя платили такие гости хорошо, денег не считали…       Все проходит, прошло и это. Ополченцы исчезли, к облегчению Наис, а вместо них снова появились паломники. Потом случилась осада Эйнаса — короткая и жаркая — и город пал.       Но, даже победив, итарки проиграли. Известие о том, что теперь — невиданное дело — осажден сам Инсевель, большинство местных мудрецов сначала сочли ложным, не заслуживающим доверия, но со временем оно подтвердилось. Наис задавалась вопросами, что там с Ивельрен? Да и с Лиэнной?       А по вечерам в «Золотой пчеле» все так же собирались местные жители. До чего же приятно было рассуждать обо всем происходящем в безопасности Белой Рощи, сидя в уютной старой таверне, за кружкой свежего пива или яблочного вина. Обсуждать причуды погоды, виды на урожай следующим летом и возвращение беженцев по домам.       Ритгер поудобнее уселся на скамье, обвел соседей по столу взглядом и важно заявил:       — Кончилось время итарков! Наш герой — Тарес — уж он им показал! — Медная кружка в его руке запотела от холода, ее блестящие стенки покрылись сотнями крошечных водяных капелек. Он сделал хороший глоток, вытер губы и продолжил: — А ведь я всегда говорил, что так и случится, что вся сила итарков — один пшик, и что они в конце концов проиграют.       Слушатели согласно кивали головами, но проходящая за его спиной Севита переглянулась с Наис и скорчила быструю насмешливую гримаску, заметную только хозяйке.       — Я оказался прав — стоило окружить Инсевель, и все эти важные и гордые господа быстренько поджали хвост. Вот увидите, скоро они и вовсе уберутся из наших мест. Так что дела идут просто замечательно! — заключил Ритгер. А потом, помолчав и отхлебнув еще немного, задумчиво добавил: — Единственное что… Хотелось бы, конечно, знать, как все это повлияет на цену золотицы!