Золотая пчела

Помнишь, звонко трубы запели? С площадей и с башенных стен Мы глядели на менестрелей — Певцов свободы и перемен. И до боли струны задели И невольно веру зажгли, Что не так уж твёрдо сидели На троне жестокие короли... Что свобода всем нам даётся От рожденья и до седин, И покуда сердце бьется Каждый — сам себе господин… Группа Марко Поло       А ведь на самом деле это Барн мечтал произвести на хозяйку таверны впечатление. Показать себя не просто приятным собеседником, а надежным защитником, опорой в трудные времена. А что получилось? А получилось наоборот — Наис самой пришлось встать на его защиту…       Барн с досадой покачал головой. Да что с ним такое?! Он остался живым и на свободе. И вместо того, чтобы радоваться этому — недоволен. А дело было в том, что он уже скучал по Наис, хотя расстался с ней совсем недавно.       То и дело вспоминал, как она говорит и шутит, как в задумчивости поправляет волосы тонкой рукой. Жесткая мозоль у основания указательного пальца, какие часто бывают у поваров и кухарок, ничуть не портит изящество линий. Впрочем, красоту Наис ничто не могло бы испортить. Даже садилась она не как все обычные люди, а изящным плавным движением, как будто исполняя фигуру танца. И сидела с такой прямой спиной, что залюбуешься. Вот сам Барн всегда плюхался на стул или скамейку, даже не задумываясь, какое впечатление это производит на окружающих, и только встретившись с Наис подумал, что делает это, наверное, неуклюже и некрасиво. А впрочем, все это — совершеннейшая ерунда. Главное ведь не то, как она выглядит или двигается, главное — это пронзающее сердце необъяснимое чувство, которое Барн испытывал даже не видя ее, просто слыша ее голос…       Вспоминает ли она эти их общие, только на двоих, вечера, когда весь мир сжимался до слабо подсвеченного огнем очага уголка кухни и все ее внимание принадлежало ему? А что до Барна, то его внимание принадлежало Наис всегда, с тех самых пор, как он первый раз вошел в таверну и увидел ее.       Подумать только, ведь раньше он бездумно и легкомысленно распевал романтические баллады про чью-то бессмертную и неразделенную любовь! А про себя немного посмеивался над ними, потому что считал, что все это придумано и сказано для красного словца. Нет, не то чтобы совсем красивая выдумка, но все же сильное преувеличение. Или, по крайней мере, большая редкость, что-то вроде легендарной горбатой лошади. Какой же он был…       — Дернуло же этого простофилю вмешаться в самый неподходящий момент и испортить нашу засаду! — эти слова, сказанные с горькой досадой, вырвали Барна из грез о Наис и вернули к реальности. — Мало того, что никого не освободили, так еще и двоих наших потеряли ни за что, ни про что. А Эдара — вон — опять подранили. Считай, трое вышли из строя. Лучше бы и вовсе не пытались!       — Я в порядке, обо мне речи нет! — сердито перебил Эдар говорящего. У него было перевязано плечо. Обсуждая неудачную попытку нападения на конвой, он время от времени пытался жестикулировать, делал рукой неловкое движение и морщился от боли. — Убитых жаль, но нельзя было не попытаться. Как же иначе?! Ты еще скажи: давайте обо всем забудем, оставим итарков в покое и разойдемся по домам.       — Ну мне-то расходиться некуда. Вернусь домой — меня схватят и бросят в тюрьму, пары дней не пройдет. Так что я остаюсь.       — Мы все остаемся. Если наших товарищей уже не спасти, то что мешает нам в следующий раз отбить других заключенных? Только надо будет лучше подготовиться. Но что касается тебя…       Барн обнаружил, что Эдар обращается к нему, и насторожился:       — Что такое?       — Да ничего. Спасибо тебе, парень, что помог. Но, пожалуй, лучше нам с тобой распрощаться. У тебя своя дорога, у нас — своя.       После его слов все остальные повстанцы вдруг разом посмотрели на Барна. Некоторые со снисходительными улыбками, а некоторые с плохо скрытой завистью.       — Мы все тут рано или поздно плохо кончим, — пояснил Эдар со вздохом, — а ты останешься, будешь ходить по городам, петь про наши подвиги, рассказывать людям о том, какими мы были.       Барн почувствовал, что краснеет. Помимо воли пришли в голову мысли о том, как хорошо было бы сейчас просто взять и вернуться в Золотую пчелу, уютную до того, что даже одна мысль о ней вызывает сосущую тоску.       Но разве не заказана ему дорога туда, пока итарки еще в силе? Нельзя же, в самом деле, все время прятаться под юбкой Наис, опять подвергая ее опасности.       Да и кто он, вообще, такой? Удивительно ли, что Наис не принимает его всерьез?! И дело тут не только в возрасте. Что он, Барн, знает и умеет? Что делает его особенным?       Барн не мог назвать себя по-настоящему хорошим музыкантом. И мелодии со словами у него не свои собственные, они принадлежат или всем и каждому, или его учителю. Барн вспомнил, как с самого начала восхищался Гальвеном, как думал о том, где успел побывать менестрель, что пережить. Вслед за ним Барн покинул родные места, не в силах противиться притяжению его историй и личности. Эта дорога повела его все дальше от дома, от города к селу… И привела сюда.        Но начавшееся тогда ученичество еще далеко не закончено. Барн все еще распевает чужие песни, посвященные чужим подвигам, которым даже не был свидетелем. Он чувствовал, что должен сделаться кем-то большим. Достойным Гальвена. Достойным Наис.       И оставалось еще одно дело, о котором нельзя забывать.       Заставить итарков заплатить за смерть учителя! Особенно одного из них, того самого, на чьих руках кровь Гальвена. Барн не знал его имени, не знал, как искать его, но иногда представлял себе, что встречает случайно. Бывают ведь такие случайности. Правда, на этом месте воображение Барна внезапно начинало буксовать. Его враг вооружен и не ходит один. К нему так просто не подступишься…       Но если Барн сделается частью силы, что поднялась против итарков, то все будет по-другому. Он сможет отомстить за Гальвена, своими глазами увидеть победу восстания, которое предвидел его учитель. И тогда у Барна, наверняка, родится своя собственная песня, а может быть, и не одна.       — Я тут подумал… Я лучше останусь с вами, — твердо сказал он вслух.       Кое-что у них получалось, кое-что нет. Но пока получалось главное — не попасться. Нужно было ведь продержаться совсем не так долго. Восстание разрасталось, и Барн твердо верил в его окончательную победу. Возможно, не в этом году. Но уж точно в следующем.       А пока он делал для этого, что мог.       Эдар хотя и разрешил ему остаться, но по-своему оберегал. Выискивал для него задания, не требующие вступать в открытый бой, зато требующие ловкости и умения ладить с людьми.       Несколько раз Барну приходилось предпринимать путешествия в Эйнас с различными поручениями от Эдара. Бывало, он шпионил за итарками в маленьких деревнях вокруг Инсевеля. Соблазн заглянуть по дороге в Белую Рощу был силен, но Барну удавалось ему противостоять.       Однажды Эдар продемонстрировал ему завернутую в плотную ткань стопку бумаги. Барн осторожно и уважительно взял в руки плотный, приятный на ощупь, ровно обрезанный лист, поперек которого выстроились удивительно ровные, красивые строчки. Бросалась в глаза искусно нарисованная картинка, небольшая, но такая четкая, что можно было разглядеть самые мелкие подробности. Огромная хищная птица налетала на коня, рвала ему горло выставленными перед собой когтистыми лапами. А ее жертва в ужасе закатывала глаза, раскрывая рот в беззвучном ржании и хлеща себя хвостом по светло-серым бокам.       — Это в Эйнасе напечатали, — пояснил Эдар, — неплохо, да?       — Очень красиво! — подтвердил Барн, с трудом отрываясь от разглядывания картинки.       — Вот и новое дельце для тебя. Чем больше раздашь таких воззваний, тем лучше! Спрашивай в деревнях, где состоятся ярмарки или праздники. Там дело особенно хорошо пойдет. На ярмарки, сам понимаешь, собираются люди из самых разных городов и деревень. Постарайся, чтобы каждый из них увез такое с собой по прокламации. Если сам не умеет читать, тоже не беда. В каждом поселении найдутся люди, которые сумеют и вслух прочитают остальным. И еще ярмарка удобна тем, что туда съезжается множество торговцев, музыкантов, циркачей и всякого другого пришлого народа — ты не будешь бросаться в глаза и, если что, сумеешь затеряться в толпе.       А раздашь все, до последнего, я постараюсь раздобыть в городе новую порцию.       Когда Барн настолько примелькался в образе менестреля, что за сведения о нем объявили награду, лейну пришлось отложить до лучших времен, и он начал путешествовать под видом торговца специями. Это позволяло ходить по деревням, от одной к другой. А специи, как известно, товар драгоценный и в то же время необременительный. Телега и лошадь не нужны — специи не тяжелы, и мелкие бродячие торговцы продают их не мешками, а горстями или даже щепотками. Это все очень подходило Барну.       Встретившись в Орбе — небольшой деревне, лежащей в низине между тремя холмами — с Эдаром и получив от него новый запас прокламаций, Барн неторопливо, но и не слишком медленно зашагал по дороге, ведущей в Инсевель.       Нет, он не собирался, разумеется, предлагать свой товар в крепости, да и вообще приближаться к Инсевелю. Он даже и от самой дороги предпочел бы держаться подальше, но ему было по пути и слишком велик был соблазн воспользоваться твердым, удобным путем, так и стелющимся под ноги, вместо того, чтобы петлять запутанными узкими тропинками, порой тонущими в болоте или такими малохоженными, что казалось, еще несколько шагов, и они, заведя доверчивого путника подальше в глушь, и вовсе растворятся в густо разросшейся траве и мхах. Барну не впервой было пользоваться дорогой на Инсевель. За время своих странствий он хорошо изучил ее. Знал, где следует свернуть, чтобы сократить путь через небольшой и почти прозрачный перелесок, а уж там, следуя гораздо менее удобной боковой дорогой, достигнуть удаленных поселений. И он не собирался возвращаться к Эдару и остальным, пока не сбудет с рук последнюю прокламацию.       Дорога шла мимо поросших травой холмов, каждый в несколько человеческих ростов, но не петляла, как можно было ожидать, а просто текла своим путем. Казалось, это, наоборот, холмы, среди которых она была проложена, почтительно подвинулись так, чтобы не нарушать ее прямое, свободное течение.       Из размышлений о том, как же все-таки древним строителям удалось проложить дорогу таким образом, Барна вывел четкий стук копыт, раздавшийся позади. Метаться и искать убежище было поздно — все равно заметят — поэтому Барн даже шаг не ускорил, хотя это далось ему нелегко. Шел себе, пока его не окружила группа итаркских солдат.       Они молча теснили его лошадьми. Несмотря на то, что было это довольно страшно, Барн хотя и понемногу пятился, но самообладания не терял. Пока не терял.       — Как тебя зовут? — спокойно, даже вкрадчиво поинтересовался один из всадников, когда им надоело играть с Барном. Врать было неразумно, особенно, если вспомнить слухи, что итарки умеют чуять ложь. Да Барн и не любил откровенного вранья. Лучше, отвечая, недоговорить, а, заодно преувеличить собственный испуг и бестолковость.       — Я? Меня? Да это… Барном. А тебя?       Ему, разумеется, не ответили, но тот, кто первым заговорил с ним, соскочил с коня, очутившись с Барном лицом к лицу. Поводья он небрежно отбросил в сторону, но конь не воспользовался полученной свободой, а остался стоять на месте, выгнув шею и не без любопытства поглядывая на Барна круглым карим глазом.       — Барн… откуда? — настойчиво переспросил итарк.       — Из Талли.       — Далеко же тебя занесло от дома, Барн из Талли.       — А ты знаешь Талли?! — наивно вытаращился на собеседника Барн. — Бывал там? — Но и этот его вопрос остался без ответа.       — И что ты делаешь в этих местах?       — Как что? Хожу по деревням, да вот, перцем торгую. Отборный перец, красный… Из Эйнаса, поэтому совсем свежий. Для желудка очень полезный, горсть — серебрушка. Вот, не угодно ли? — с этими словами Барн ловко распустил завязку одного из своих мешков и сунул итарку под нос. Тот шарахнулся в сторону, как будто Барн предъявил ему ядовитую змею.       — Убери это подальше! — возмущенно потребовал он, теряя значительную часть своей самоуверенности.       — А что такого? Хороший же перец, за серебрушку горсть это вовсе и не дорого, на юге за щепотку столько потребуют… — поддав обиды в голос, проворчал Барн. Но мешок завязал, хотя и неохотно — не следовало дразнить итарков больше, чем он уже сделал.       — Ты сочиняешь подметные письма?       — Да что ты, господин — не знаю твоего имени, ты ж не изволил его назвать — что ты, какие-такие письма?! А, может, речь идет про эти бумажки из Эйнаса? Так я их получил вместе с перцем. Мне же его нужно куда-то рассыпать. Я делаю кулек, вот так… — с этими словами Барн ловко свернул бумажный фунтик, хотя ему и жалко было так обращаться с драгоценной прокламацией, и снова потянулся к мешку с перцем, чтобы продолжить наглядную демонстрацию.       — Хватит! Достаточно, я уже понял! — торопливо воскликнул итарк, останавливая его. — Так ты уверяешь, что не знал, что написано в этих подметных письмах?       — Я и читать-то не умею, грамоте не обучен! — простодушно признался Барн. — А знал ли, не знал… Жить-то мне надо, торговать, товар покупателям отсыпать… Ну не выкидывать же просто так хорошую бумагу, что бы там на ней ни понаписали. А если и правда нельзя делать из нее мои кульки, запрещается. Тогда, ладно уж, забирайте эти бумажки себе. А я пойду дальше, мне ведь еще нужно к вечеру добраться до...       — Для начала вернешься с нами в Орб, а там посмотрим. — решил итарк.       Очевидно, кто-то в деревне донес на Барна, за вознаграждение или по иным причинам. Оставалось надеяться, что, оказавшись с Барном лицом к лицу, этот человек все же усовестится и не станет настаивать на том, что торговец перцем распространял воззвания умышленно.       Так что Барн вздохнул и покорно потрусил по дороге в Орб.       На пути назад итарки не стали вязать ему руки или отбирать мешки, не стали и волочить за собой силой. Пустили своих лошадей спокойным шагом, так, чтобы он мог без труда поспевать за ними. Кажется, даже поверили в то, что Барн — безобидный простак, не знавший, что делает, и не ожидали от него по дороге никаких сюрпризов. Правильно, в общем-то, не ожидали. Он и не собирался предпринимать даже попытки побега. Понимал, что его наверняка поймают, и после уж с ним пойдет совсем другой разговор.       До самого возвращения в Орб он все еще надеялся, что сумеет как-нибудь отвертеться. Эта надежда сохранялась, пока они практически в упор не наткнулись на покидающего деревню Эдара.       Тот неуловимо выделялся среди местных жителей манерой поведения, а уж когда углядел Барна под конвоем итарков, замер на месте, напрягся, его лицо ожесточилось, и эта разница стала гораздо заметнее. Барн ясно видел внутренним взором, как все случится дальше. Эдар неминуемо бросится в глаза итаркам, просто не сможет не броситься. Они прочитают горящую в его глазах ненависть, заметят свежий шрам, тянущуюся к оружию руку. Итарк, ехавший рядом с Барном, уже повернул голову в сторону Эдара...        Но прежде, чем возникшая у него тень подозрения успела оформиться в осознанную мысль, Барн вдруг подхватился и юркнул в узкий проход между двумя сараями, слишком узкий для всадника.       Этим он выиграл для себя немного времени, хотя знал, что в конечном счете не уйдет от преследователей. Что те кинутся в погоню азартно и весело, как хорошие охотничьи собаки, увлекутся и забудут подозрительного прохожего. По крайней мере, Барн на это надеялся. Обидно было бы, если бы он пожертвовал собой совсем зазря.       Барну казалось, что он очутился в затяжном плохом сне, из которого никак не очнуться. Все заключенные вокруг него почти непрерывно говорили про Гулланктор, Царапающие небо горы, потому что к этому загадочному и страшному месту снова и снова невольно возвращались их мысли.       Гулланктор, где нет деревьев и травы, кругом только безжизненные камни, где водятся тролли и огромные дикие кошки, которые могут мгновенно растерзать человека, спрыгнув на него со скалы, где по ночам холод и страх, а днем страх и холод. Где заключенным предстоит весь остаток жизни махать киркой или катать тачку, полную камней, без всякой надежды на спасение, потому что спасения оттуда нет. Никто не выберется живым из каменного лабиринта, один раз затерявшись в нем.       Но самое страшное — это стаи двуногих обитателей гор. Кровожадных и диких настолько, что неизвестно, понимают ли они вообще человеческий язык. Лучше уж сорваться в глубочайшую пропасть или навечно вмерзнуть в лед, чем угодить к ним в лапы. В конце концов Барн уже просто не хотел слышать больше ничего про Гулланктор, и одновременно не мог перестать тревожно вслушиваться в каждый обрывок разговора о нем.       Городок, в котором конвой остановился на ночь, назывался Тирна. Барн бывал в нем и раньше. Уже без Гальвена, в одиночестве. Но тогда он по крайней мере был свободен, в руках лейна, иди куда хочешь, пой что хочешь. Сейчас те времена вспоминались с тоской, как недосягаемое, навсегда ушедшее счастье.       На утро он даже отказался от еды, чувствуя себя совсем больным и разбитым, лишенным малейшей надежды.       Освободители появились как из-под земли. Они перебили обескураженных охранников прежде, чем те успели опомниться. А Тарес… Впрочем, Барн тогда и не знал, что этого решительного человека с широкими бровями, вьющимися черными волосами и расстегнутым воротом куртки, из которой виднелась мускулистая шея, зовут Тарес.       Выяснилось это только позже, когда он обратился к бывшим узникам, предлагая им или присоединиться к своей армии и отправиться в Эйнас, или просто свободу идти, куда душа пожелает и даже немного еды и денег на дорогу.       Свобода — разве не о ней только что мечтал Барн? Он получит немного денег, на лейну, конечно, не хватит, но он уже однажды сумел накопить на старенький инструмент, сумеет и второй раз…       Нет, на самом деле Барн не колебался ни мгновения. Конечно, он присоединится к Таресу, вернется в Эйнас в рядах повстанческой армии. И в этот раз он будет сражаться не музыкой и словом, а порохом и сталью. Тарес ведь даже не знает, что он музыкант, значит не станет беречь его, задвигать назад. И хорошо, Барну это вовсе не нужно.       Ведь где-то под Эйнасом тихо дремлет Белая Роща и прямо у дороги стоит старинная таверна, в которой он, наконец, сможет появиться. Появиться не тайком, крадучись, а приехать победителем.       Повстанческому отряду Тареса, или, скорее, уже армии, действительно сопутствовал успех. Мелкие сражения заканчивались победами. Удалось даже захватить один из замков. Не такой внушительный, конечно, как памятный Барну Инсевель, но лиха беда начало.       Наконец разросшаяся по пути и набравшаяся уверенности в себе армия вступила в окрестности Эйнаса. И должно же было так случиться, что на ночлег они остановились в Орбе, в том самом. Возможно, Барна узнали. И, может быть, тот, кто предал его итаркам, всю ночь трясся от страха разоблачения. Напрасно. Барн не собирался ворошить былое.       Кто-то из повстанцев расселился по домам, большинство же, как и Тарес, и он сам, осталось ночевать снаружи. Погода, несмотря на то, что лето закончилось, оставалась жаркой и сухой. Листва и трава пожелтели раньше срока, и земля рассохлась. В сущности, последнее беспокоило большинство жителей деревни куда больше появления перед окнами повстанческой армии. Повстанцы как пришли, так и уйдут, а у них тут дела поважнее. Пора сеять, а дождя нет как нет.       С утра местные мальчишки отправились на луг и изловили жабу. Чтобы ее не высушило жаркое летнее солнце, корзинку, в которую ее посадили, заботливо обложили влажными листьями, но жаба — крупная, серо-зеленая, все равно зыркала из-под них хмуро и недовольно. Но, очевидно, обойтись без нее было никак невозможно. Тарес немного задержался, чтобы посмотреть на местную церемонию заклинания дождя, а любопытный Барн увязался за ним. У них в деревне тоже, конечно, просили Ренизи о дожде, но необходимость участия жабы была ему внове.       Корзинку с жабой водрузили на край самого старинного колодца деревни. Вокруг собрались все селяне, пришел жрец — еще довольно молодой человек, серьезный и страшно худой, как после тяжелой болезни. При его появлении жаба неторопливо выбралась из корзинки и уселась на камне, подрагивая пупырчатыми боками и презрительно щурясь на толпу.       Церемония длилась довольно долго. Собравшиеся молились, жрец усердно брызгал на жабу водой из округлого медного сосуда. Толстое тельце, которое казалось слишком большим для ее маленьких лапок, раздулось, казалось, еще больше. Наконец, вода закончилась. Жаба, окончательно убедившись в этом и подумав еще немного, высоко приподнялась на лапках, соскочила с края колодца и с неожиданным проворством скрылась в пожелтевшей траве у его подножия.       — Ренизи нас услышала! Скоро будет дождь. — уверенно объявил жрец.       Барн не знал, что и думать об увиденном. Он уже не был таким простодушным, как раньше. Некоторые вещи, в которые верят люди — полная ерунда, в этом он был совершенно уверен. Но другие…       Вот, казалось бы, где желуди, а где снег?! И все же всякий знает, что если осенью на дубах вызревает много желудей, это означает, что зима будет обильна снегом. Железное правило. Этой осенью желудей, кстати сказать, виднелось совсем мало.       И жрец ведь не стал бы обманывать народ, зачем ему? Да и жаба выглядела так, как будто что-то знала.       Позже, когда деревня скрылась за поворотом дороги, Барн, чтобы разрешить свои сомнения, подъехал к Таресу и спросил так, чтобы никто больше не слышал:       — Как ты думаешь, ритуал с жабой, который мы видели, поможет? Дождь действительно будет?       — Конечно, поможет! Осень на носу, — невпопад ответил Тарес.       И правда, через два дня, когда уже достигли Эйнаса, зарядил дождь, мелкий, но частый, как из хорошей лейки, одним словом, как раз такой, о каком просили.       А потом были сражения, и огонь и дым, победы и поражения, отчаянное бегство из Эйнаса на неуклюжем и таком ненадежном плоту. Вокруг вздымались темные, высокие волны, и все время казалось, что скользкие бревна под ногами сейчас разойдутся, а там… Барн умел плавать, но недалеко и недолго. Хорошо еще, что его совсем не укачивало на море, в отличие от Тареса, который сидел, где посадили, весь бледный, съежившись со страдальческим выражением лица, и, кажется, не очень замечал, что происходит вокруг. Впрочем, может быть, так было бы лучше, хоть отвлечься от происходящего вокруг и не провожать взглядом каждую волну, которые шли одна за одной, хищно вырастали над ненадежным краем, чтобы захлестнуть и утопить плот. По крайней мере, так казалось Барну. Между тем, рыбаки из Эйнаса каким-то образом умудрялись не только ориентироваться в открытом море — а как, спрашивается, если берега совсем не видно?! Мало того, они еще и сумели в темноте и бушующей вокруг буре, про которую сами уверяли, что это всего лишь легкое волнение, править плотом и благополучно привести его в небольшую скрытую гавань на северном побережье. Оттуда Тарес и самые преданные ему люди начали свой поход против Инсевеля.       Да, в начале их была только горстка выживших и оставшихся на свободе. Барн думал, что им придется долго набирать новых сторонников, но быстро понял, как он ошибался. Уже скоро повстанцы многократно умножили свою численность и сделались такой силой, которая могла с успехом грозить Инсевелю.       Барн частенько покидал лагерь, который раскинулся вокруг Инсевеля, плотно обнимая его со всех сторон — мышь не проскочит — и ездил по деревням по поручениям Тареса, вербуя новых сторонников восстания, и еще чтобы пополнить запасы. Иногда крестьяне были готовы бесплатно поделиться с повстанцами, иногда требовали за них хорошую рыночную цену. К счастью, деньги на это имелись, благодаря щедрости эйнасских купцов. Но следовало тщательно вести учет полученному фуражу и продовольствию. Однажды Тарес попросил Барна записать, сколько получено в одной из деревень товаров и на какую сумму. Барн тогда отговорился тем, что пока запомнит, а запишет вечером.       Он раньше никогда особенно не переживал, что так и не научился грамоте, ни в бытность свою менестрелем, ни повстанцем. А зачем зря беспокоиться?! Память у него была завидная, такая, что, услышав один раз, он мог повторить любую песню и историю. Но теперь вот серьезно задумался.       Вечером отозвал в сторону Вирену — молодую женщину, которая недавно присоединилась к ним со своим маленьким отрядом. Была она вечно хмурой, молчаливой и нелюдимой. Люди уважали ее, но и побаивались. Барн выбрал именно ее, потому что рассудил, что Вирена точно не из тех, кто станет трепаться налево и направо о его просьбе. И писать она умела, он знал это точно.       Вирена смерила Барна хмурым взглядом и неохотно пошла за ним. Прошла буквально на пару шагов, а там упрямо остановилась. В упор уставилась на него тусклыми, безрадостными глазами. Вообще-то Вирена всегда так выглядела, но Барну показалось, что она смотрит на него особенно недовольно.       — Слушай, Вирена, я хочу тебя кое-о-чем попросить. Только дело это такое… Не очень хочется, чтобы люди начали об этом болтать. Ты уж никому не говори, ладно?       — Хочешь попросить, так проси уже, наконец, — раздраженно буркнула она, — что ты ходишь вокруг да около?       — Слушай, Вирена…       — Да слушаю уже, слушаю. Только ничего не слышу!       — Научи меня читать и писать! — смущенно выдавил Барн. — То есть писать — это, конечно, главное. Но можно, заодно, и читать.       На лице Вирены проступила редкая для нее улыбка. Барн успел испугаться, что она посмеется над ним, а потом расскажет остальным о его просьбе. А этого ему совсем не хотелось. Уж лучше пускай одна Вирена повеселится за его счет, но потом научит. А Барн потом сделает вид, что всегда умел. Вирена была не из болтливых, но эта улыбка… Неужели все же…       Он осторожно огляделся и перехватил пару удивленных взглядов, устремленных на них. Сейчас прибегут допытываться, чем это он умудрился так развеселить Вирену.       Но тут, к счастью, его собеседница посерьезнела и сказала негромко, так, что слышал только Барн:       — Ну что же, грамотея и книжника из тебя сделать не обещаю, но чем смогу, помогу!       Тарес был человеком, которым Барн безусловно восхищался. Но его все же нельзя было сравнить с Гальвеном. С Таресом нельзя было беззаботно поболтать, подурачиться — уж очень он всегда был сосредоточен и серьезен. Поэтому, когда явился Сорен со своей армией, чтобы поддержать осаждающих Инсевель, Барн почти сразу сдружился с ним. Сорен шутить и дурачиться как раз умел и любил. Да и вообще, с ним просто нельзя было не подружиться.       Но Барн нисколько не удивился, что командование объединенной армией осталось у строгого, вдумчивого, проверяющего все по многу раз, порой до занудства въедливого Тареса.       Когда он решился пойти на переговоры с итарками, «Золотая пчела» сама собой пришла в голову Барну. Не потому, что мысли его снова и снова возвращались к ее хозяйке. Ну, не только поэтому. Тарес согласился почти сразу, а Сорен посмеялся над его пылом, а позже, когда они остались вдвоем, заметил, посерьезнев:       — Не знаю… Честно сказать, не очень-то мне нравится, что хозяйка таверны привечает итарков. А ну как они все же затеют какой-нибудь обман? Или задумают подсыпать Таресу чего-нибудь в еду? Чего-нибудь, от чего ему не поздоровится. А она поможет им в этом.       — Только не она! — уверенно возразил Барн. — А что касается итарков… У нее — таверна, так удивительно ли, что она привечает любого гостя? Каждый выживает, как может. Не нам с тобой ее осуждать!       — Ладно, ладно, не будем осуждать, — ухмыльнулся Сорен. — Будем считать, что если она нас и отравит, то не предумышленно.       — Да никогда такого не бывало в «Золотой пчеле», чтобы постояльцам сделалось плохо от еды!       — Ну а как хозяйка на вид, ничего? — весело поинтересовался Сорен. — Ну не надо сразу делать такое злобное лицо, я просто так спросил. Могу же я спросить?!       Когда они въехали в Белую рощу в сопровождении небольшой охраны — вроде бы опасаться было нечего, но нельзя было исключать какой-нибудь подлости со стороны итарков — сердце Барна забилось со страшной силой. Он все это время одновременно и надеялся, что жизнь здесь течет все так же спокойно и благополучно, хранимая Священной рощей и храмом в ее сердце, и боялся, что произошло страшное и мирный уголок предстанет перед ним в разрушенном или измененном виде.       По счастью, все опасения оказались напрасными. Барна радовало и одновременно поражало, что дома по обеим сторонам дороги, дорога, да и сама таверна за время его отсутствия ни капли не изменились.       Хотя, казалось бы, чему тут удивляться? Не так уж давно Барн покинул эти места. Просто столько событий, тревожных и страшных, столько сражений и потерь вместились в это время, что неизменность этого селения казалось удивительной и даже волшебной.       Наис тоже нисколько не изменилась. Немного усталая, такая и не такая, как представлял ее Барн в мечтах. С пятнами на переднике, с легчайшими морщинками у глаз, которые он позабыл за это время, с такой искренней, согревающей улыбкой.       В первый вечер он был спокоен и незамутненно счастлив.       Наис была рада его видеть. И была рядом. Для начала хватит и этого, а потом…       А потом Барн неожиданно обнаружил, что когда взгляды Тареса и Наис пересекаются, они подозрительно долго задерживаются друг на друге. А порой оба, наоборот, безо всяких видимых причин, как будто обжегшись, отводят глаза.       Пришло понимание, что в том, как Наис раскладывает посуду перед ними, на мгновение дольше нужного задерживаясь подле Тареса, есть тревожный скрытый смысл. Как и в том, что Тарес всегда отвечает невпопад, если поблизости мелькает ее передник. И даже в том, что передник этот не тот, что прежде, а новый, розовый, с узорной вышивкой и атласным пояском, два раза обвивающим узкую талию. Заметив устремленный туда же взгляд Тареса, Барн чуть не подавился.       «Почему Наис? Вот есть яркая и бойкая Севита — так и вьется вокруг — смотри лучше на нее!» — Хотелось высказать это вслух, раздражение тяжелым комом копилось в горле.       Нет, правда, почему? Это Барн первый познакомился с Наис, все это время думал о ней, когда Тарес даже не подозревал о ее существовании. Это ведь Барн притащил его в «Золотую пчелу». Еще и уговаривал приехать сюда. Неброская красота Наис открывалась не сразу и не каждому, почему Тарес вообще должен был обратить на нее внимание?! И почему она, такая неприступная, должна была обратить внимание на Тареса?!       С отчаяния Барн даже попытался затеять с Наис спор. Пускай рассердится на него, только обратит внимание. Бесполезно. Она ласково и мимолетно улыбнулась Барну, как несмышленому ребенку, спокойно спросила, не хочет ли он еще яблочного вина, и вновь забыла о нем, обратившись взглядом к Таресу.       Барн больше не мог на это смотреть. Он преодолел столько опасностей, пережил невероятные приключения, несколько раз чуть не погиб, но все это сейчас казалось бесполезным, каким-то потерявшим яркость, как будто затемненным. Наис была рядом, скользила от кухни в зал и обратно, сияя таинственным внутренним светом, но это сияние было направлено не на него.       Несправедливо… Да, впрочем, какая тут может быть справедливость?       Барн вышел на улицу, оперся на коновязь и долго рассматривал по-зимнему маленькие, тусклые звезды в бездонном черном небе, стынущем над бесснежной землей.