Тени

      За окном громко раскричались вороны. Видимо опять не поделили лакомые кусочки, попавшие в кучу мусора с помоями. Сколько бы Аня не говорила соседкам, что не надо выливать помои во дворе, всё было бесполезно. Крикливые и склочные бабы упорно таскали ведра с грязной водой, вперемешку с ошмётками от картошки, рыбными потрошками и прочими отходам с кухни, в дальний угол двора. Со временем туда же стали выносить и прочий мусор, образовав там небольшую помойку. Ну что с них взять? Столько лет угнетали пролетариат, где бы им набраться манер?       – Анька, тебя мамка твоя зовёт! – крикнула полнотелая Марья.       Анна вышла с общей кухни и пошла в сторону комнаты, которую занимали они вдвоём с мамой. Раньше-то они жили в своём доме, пусть небольшом и покосившиеся, но своём. А потом на улице случился пожар, пять домов выгорело разом и их собственный тоже. Анька конечно расстроилась, и без того мать больна, еле ходит, а тут ещё жить негде стало. Пошла в профком, говорили долго, потом писала заявление. Потом ещё одно. Рассматривали несколько месяцев, но рассмотрели. Вошли в положение и выделили ей как одному из лучших работников милиции комнатку. Ну вот и год уже как Аня с мамой жили тут в общежитии на тихой и сонной улочке на краю Смоленска.       Быстро пробежав по общему коридору, безбожно заставленному разным хламом, Аня заглянула в комнату.       – Мам, ты чего? Сейчас суп доварю да принесу тебе.       На кровати сидела пожилая и изрядно измождённая женщина и тёрла платком вечно текущие красные глаза. Ещё в детстве трахомой переболела, на всю жизнь проблемы с глазами и остались. Ну хорошо хоть немного видела, а у других и хуже бывало.       – Анют, мне бы ведро. Мочи нет, доченька, – виновато сказала женщина.       Здоровье подводило Катерину Григорьевну давно, она быстро уставала, много кашляла. Даже к врачу её водили, тот только руками разводил.       – Tuberculosis, – разводил руками врач.       – Так я ж по вашему не понимаю, доктор. Лечить-то её чем? – расстраивалась Анюта.       Последователь Эскулапа только качал кудрявой головой. Потом что-то долго писал на бумажке.       – Вот, в аптеку придёшь, скажешь доктор Денников выписал. Порошки это, по одному утром и вечером давать будешь. Должно полегче стать. А так... Кушать хорошо надо, мясо там, молочко... Эх... – Денников махнул рукой, прекрасно понимая, что никакого мяса и молока в рационе этой бедной женщины никогда не появиться. Ну разве что к очень большому празднику.       Поначалу от порошков Денникова и впрямь становилось легче, а потом случилось то, о чём Катерина вспоминать не любила. Её дражайший супруг Пётр Остроумов, по пьяни попал под колёса извозчика. Не сам конечно виноват, перебрал да и пошёл куролесить, прям под копыта лошади и упал. Лошадка умная оказалась – перепрыгнула, даже не задев, а вот телега нет. Прям по Петке и проехала. Да так, что там он и преставился. Ну может он был и не самым хорошим мужем, и выпить любил, и зуботычин надавать мог, а всё же не так уж и плох. Катерина его по молодости шибко любила.       Смерть мужа она переживала тяжело, выла белугой, прям весь свет не мил стал. Но, видимо, судьба не собиралась на этом останавливаться, полгода не прошло как младший сын от чахотки помер. Видать от матери и заразился. Санечка и родился-то у неё уже когда ей сорок стукнуло, да раньше срока, думали помрёт мальчонка сразу, а нет, он болел да жил. И бегать начал, и лепетать. А потом ножка вроде как заболела, прихрамывал слегка. Потом сильнее и сильнее. А к врачу когда понесли тот уже и сказал, мол чахотка это та же, но только у мальчонка не в груди она приключилась, а в ноженьках. Болел он долго, тяжело. Так ножки болели, что иной раз ночь не спал, всё криком кричал. Ну на пятом году жизни отмучился маленький. Рядом с отцом похоронили.       Средний сынок ещё был так он как пошёл на флот служить так его Катерина больше-то и не видела. Из троих детей только и осталась с ней старшая Аннушка. С ней и жила на старости.       Как Катерина сына с мужем схоронила, да дома лишилась, так совсем здоровье-то пропало. Уже вроде и не делала ничего, а сил всё равно не было. Даже встать да спуститься во двор в отхожее место Катерина самостоятельно уже не могла. Анюта ни слова не сказав, вышла из комнаты и несколько минут спустя вернулась с ведром.       – Анечка, ты бы вышла хоть. А то мне как-то не хорошо так, – вздохнула мать.       Сама Анечка всё это считала глупым и не значительным. Ну болеет человек, ну не может до отхожего места дойти. Что за стеснения могут быть? Сколько раз она сама Анечке жопу мыла когда та была ребенком? Впрочем, спорить она не стала, оставила мать одну и ушла обратно на общую кухню, где на плите её ждал недоваренный суп.       – Слыхала про Чазовых? – спросила Глафира, мать пятерых сорванцов, не дававших покоя всему двору и большая любительница сплетен.       – Нет, – помотал головой Аня, и впрямь не имевшая ни малейшего понятия кто такие Чазовы.       – А ты на работе-то поспрошай у своих, может и расскажут чего, – многозначительно улыбнулась Глафира.       То, что Анна Петровна работала в местном отделении милиции знали все. Всё же не каждый день можно встретить молодую женщину и при этом милиционера. Но сама Аня о работе говорить не любила. Да и вообще характер работы не предполагал особой болтливости сотрудников. Встречались вещи, обсуждать которые попросту было нельзя.       – Да уж как-нибудь без этой информации проживу, – немного раздражённо ответила Аня и склонилась над кастрюлей, кажется, суп пора было уже и выключать.

***

      Совсем скоро придётся бежать на работу, а перед этим надо было бы накормить мать. Аня вернётся ладно если к ночи, а больная и слабая женщина с трудом передвигалась по комнате, где уж ей дойти до кухни и согреть остывший суп. Мать следовало бы покормить сейчас.       Аня вынесла помойной ведро, служившее матери горшком, проверила комнату, протёрла стол. Достала с полки скатерть, единственную, что сохранилась после пожара, чуть в подпалинах с одной стороны, но если повернуть другим боком то и не заметно.       – Вот опять скатерть достанешь, а ведь она одна у нас, – ворчала мать.       – И куда нам её беречь?       Аня к вещам относилась проще, наверное сказалась служба в милиции, где она насмотрелись на то, как быстро и нелепо может оборваться жизнь человека. Вот ещё вчера ходил такой дядька Василий или Николай, в общем-то без разницы, а сегодня он с пробитым черепом лежит в морге. И не нужны ему ни скатерть, ни ложечки серебряные. Даже бутылка водки, что запазухой бережно нёс куда-то, и та уже не нужна.       – А вот замуж соберёшься, а нам как гостей приглашать? Скатерть одна и та затасканая, – возразила мать.       Вздохнув, девушка разлила суп из маленькой кастрюльки по тарелкам. Тарелочки у них были хорошие, из белого фаянса с большими голубыми цветами. Аня сама их покупала в Москве, когда её туда на учёбу по партлинии отправляли. Поставила перед матерью тарелку и села напротив неё.       – Давай так: я замуж не пойду, и за скатерть переживать не надо. Хорошо?       Пожилая женщина пожала плечами:       – Чего же тут хорошего? Так и будешь всю жизнь одна мыкаться? Хотя ты можешь... Всегда была такая серьёзная, ни подойти к тебе, ни поговорить.       Мать абсолютно честно расстраивалась из-за нелюдимого характера дочери. Правда про потенциальных женихов давно не спрашивала и надеяться на то, что её Анечка найдёт свою судьбу, давно перестала. Сама Аня эту тему тоже предпочитала не поднимать. Нет, монашкой она не жила и не собиралась, но семью считала делом серьёзным и ответственным, ну никак не подходящим лично для неё.       – Мам, какой муж будет мою работу терпеть? Я же домой только ночью прихожу и то не всегда. А дети пойдет? Что я с ними делать буду? Как к Глашки будут по соседним садам яблоки воровать? Да я со стыда сгорю. Суп вон ешь, я специально утром к Матвеевым сбегала, они вчера гуся рубили, да шейку мне обещали. Вот суп какой наваристый получился. Вкусный.       Прав был Денников: с мясом и молоком в рационе больной женщины было туго, всё больше картошкой да овощами перебивались. Но Аня старалась и если где получалось хоть каких-то мясных обрезков прикупить – всегда для мамы повкуснее готовила.

***

      На работе было шумно и многолюдно. Какая-то женщина заламывала руки и монотонно протяжно кричала. Аня обошла её стороной и поморщилась, от женщины был стойкий запах навоза.       – Что это там за трагедия? – Аня кивнула головой в сторону плотно закрытой двери кабинета, отделявшей сейчас её от рыдающей женщины.       В общем-то в милиции это было не в новинку. Люди приходили сюда не от великой радости. У каждого за плечами была какая-то своя, большая ли, маленькая ли, но трагедия.       – Чазова, – многозначительно сказал Семён.       – Таааак! Поподробнее, пожалуйста, – Аня села на стул и приготовилась слушать.