Мы захлебнемся в нашей боли

Третья рюмка водки уходит также незаметно. Я чувствую опьянение. Чувствую, как становится сложнее связывать слова друг с другом. Я тихо смеюсь и подливаю еще. — Ты правда тот, кто тянул меня к жизни… — говорил я очень тихо, после вздохнул, улыбнувшись слаще и шире. Смотря на могилу друга как на родного и живого человека. — помнишь мой самый памятный день рождение? Мне 16 лет тогда исполнялось, помнишь же? Хорошее число все же. Это ведь… 9 класс уже был, не ошибаюсь, Феденька? Дайка вспомнить, милый мой…

***

Прошло уже около года общения Фёдора и Николая. Как считал сам блондин, они стали лучшими друзьями. Время было не сильно теплое. В Питере морозы жгучие. Фёдор не особо любил зиму. Довольно часто болел и приходилось сидеть дома. Николай не мог прийти и подлечить Федю, потому что сам брюнет это делать запрещал, хотя к тому даже на третий этаж чуть не забрался этот гад. Зато потом в школе втюхивал ему варенье, с которым бы Достоевский якобы перестал болеть. — Ты серьезно в школу притащил банку? — он усмехается, смотря на это чудо. — Всё ведь ради тебя! Бери давай. И Фёдор брал. И действительно ел дома. Часто намазывал на хлеб. Главное, все было делать тихо и в комнате, пока отец сладко спит. Было вкусно… Но сейчас, к концу марта стало куда теплее. 31 число. Блондин вновь спит в библиотеке. И по какому то случаю, вновь здесь оказывается Фёдор. Они стали здесь видеться частенько. Достоевский вновь и вновь берет какие-то книжки. Но никогда о них и слова не говорил Николаю. Более, он запрещал ему даже смотреть, что это за книги. Почему же? Коленька спит в каком то углу, пыльный и свернутый калачиком. Брюнет не спешит его будить, а планировал взять себе очередную книжку. Он лезет в отдел связанный с социологией. Кажется, он прочел от сюда значительную часть, с появлением Николая в его жизни. Достоевский действительно не имел представления, как нужно дружить. Он чувствовал себя глупцом, возможно поэтому, разглашать о предпочтениях в чтении не желал. Он читал много и действительно старался показывать себя как друг. Но зная устно, на практике гораздо тяжелее. Он читал как и серьезные книги, так и вовсе что-то детское с названием «как завести друзей». Оформляя книжечку, оставляя подпись на дату возвращения, он укладывает ее в рюкзак и прётся к спящему Николаю. Он садится на корточки, теребя другому лохматые волосы. Мягкие… до чего же они мягкие и красивые. Честно, от туда даже не хотелось убирать руку. От чего-то нежного и родного. Действительно, ладони чешутся расчесать эти пряди и переплести лохматую косичку. Голубые глаза приоткрываются, разглядывая того, кто разбудил его. — Федя! — Гоголь резко взбодрился, подымаясь на колени. Он улыбается и смотрит в чужие глаза. Он правда рад видеть Феденьку и видимо, готовил ему интересные новости. — Пойдем, — он говорит мягко, поднимаясь с места и идя к выходу, за ним же отправляется и взъерошенный Коля. — Вот же… я постоянно забываю тебе рассказать! — Рассказывай. — Какое завтра число? — 1 апреля. — А 1 апреля? Правильно — никому не верят, — он посмеялся, но продолжил дальше. — Это мой день рождение. Знаешь, до тебя я его особо не праздновал, либо делал это в одиночку. Но! — он сделал интригующую паузу, улыбнувшись шире. — Теперь у меня есть ты. Думаю, отмечать день рождение с лучшим другом это ведь здорово! Я уже все придумал! Мне подарок не нужен, все хорошо. Я и не надеялся конечно… но не нужно! Мы бы могли отлично провести время… я куплю пироженку и… — Не думаю, что смогу прийти, — Фёдор смотрел вниз с какой-то напряженностью. Он не верит. Он не хочет верить. Он не может. В голове не может отложиться факт того, что он является лучшим другом кому-то. Даже если это глупо, у него не выходит верить. Оказаться обманутым из-за чувств будет очень низко, он не простит себе этого. — Ну почему же? Завтра день сокращенный, разве ты не свободен? — Я не хочу. Что-то колкое бьет по сердцу. Улыбка медленно сползает с лица. Хочется провалиться под землю. — Аамм… а почему не хочешь? — голос слегка дрожит, но он держится. Держится за последнюю надежду. — Думаю, мы еще не так близки. Я не испытываю особых чувств, дабы учавствовать в таком. — Как это? А как же палатка, природа… это ведь момент для близких друзей! Мы уже год как общаемся на приятной ноте… потому думаю, что мы вполне могли бы еще раз весело провести время. — Ты затащил меня на природу насильно. Никто не говорил, что мы в принципе друзья, — слова исходят необдуманно. Фёдор безумно нервничает и хочет остановиться в высказываниях. Но страшно. До жути страшно быть доверчивым. Гоголь посмеивается, улыбка вновь лезет на лицо. Не такая яркая, но она есть. — Как скажешь, Феденька! — держать в себе. Всё нужно держать в себе. — «Мы артисты, Николенька. Мы должны быть сильными. Для зрителей актеры всегда должны улыбаться, дабы они не разочаровались в нас. Что бы не случилось, будь горд как артист. Будь как твоя мамочка, — шепчет хриплый голос матери. — Люди могут провоцировать тебя на слабость, желая увидеть твои эмоции, но будь стойким, вживаясь в роль всем сердцем.» Она улыбалась… даже перед самой смертью продолжала улыбаться. На сердце тягостный ком. Больной и неясный. Как будто и не вытерпеть, как будто прямо сейчас развалится на куски. Рядом нет никого. Всё же, весь мир обернулся против. Николай много себя накручивал по темам, как проведет этот день. Достоевский был для него единственным человеком. Как буквально ангел, что оказался рядом и внушил желание жить. Но неужели, Коля все это время навязывался? Любая близость лишь сон, который придумал себе сам Гоголь? Но разве можно так жить дальше… разве возможно спокойно дышать столь прекрасным воздухом в одиночестве, когда совершенно никто искренне не настроен к тебе положительно? Нужно было лишь потерпеть в этот день. Может быть, завтра станет лучше? Вся эта доверчивая боль стихнет. Сам Фёдор чувствовал себя неладно. Он не хотел так отвечать, совсем не хотел. Прямо сейчас бы упал на землю, хватаясь за голову и вскрикивая. Но нет, никогда нет. День проходит обычно. Фёдор, если честно, даже не заметил изменения в Николае и уже смирился с тем, что ничего плохого в его словах не было. Все же, Гоголь чудесный актер. Вечером Фёдор по классике заходит домой. Но дверь оказалась открыта… даже не захлопнута. Батя шарахался по друзьям и не осилил дверь? Как минимум, здесь из ценного только холодильник и телевизор, который сейчас на кухне показывал какую-то передачу с явными помехами и неприятным шумом. Так что, вряд ли ограбят. Достоевский буквально на цыпочках заходит в квартиру, закрывая дверь медленно и тихо. Снимает обувь и заглядывает на кухню, где за столом дремал отец. Ну и слава Богу. Фёдор со спокойной душой идет к себе в комнату и запирается, откидывая рюкзак в сторону. — День рождение значит… На утро Фёдор складывает в рюкзак помимо тетрадей еще и загадочно-красивую маленькую коробочку в 12 на 6 см. Высотой же буквально сантиметра 2. Небольшая, но таящая свой сюрприз. В классе Николая не было. Возможно, что он еще не пришел. Возможно, он планировал прогуливать (хотя с появлением Федора в его общении, он стал появляться на всех уроках, как не странно). Раз так, то возможно, остается лишь библиотека? «Может, по случаю праздника, решил сегодня не приходить?» — на минуту присел в голове этот вопрос, просиживая на первом уроке. После окончания, он направился в библиотеку. Никого. Значит, он празднует один? Подарок можно будет отдать и на следующий день, потому, не страшно. Хотя, кажется, он начинал немного нервничать. И по поводу Николая, и по поводу вчерашних слов. Хотелось ему написать или позвонить но… номерами обменяться они пока не додумались. Этот день пришлось провести одному, но не особо страшно, так ведь? После последнего урока как неясно что потянуло в библиотеку. Назад, туда. Как будто Гоголь ждет прямо там. Беспокойство и страх. От куда это? Фёдор идет туда быстрым шагом, но как и оказалось, там никого нет. Он медленно обходит каждый угол, проходя мимо стола, у которого они часто сидели или работали. На мгновение Фёдор остановился. На этом самом столе лежал целый сверток бумаги. Явно как мусор. Но нет… Записка? Этот кривой почерк узнавался из тысячи. Совсем не разборчивый, но ясный самому брюнету. «Ох, Феденька, я знаю, прекрасно знаю, что ты это прочтешь. Рано или поздно точно. Как минимум, потом наш охранник, Игорь Петрович, передаст тебе это! Он хороший, очень хороший. Сегодня я отпраздную свой последний день рождение. Думаю, оно должно было запомниться мне как что-то действительно волшебное. Я даже придумал желание, которое бы загадал и действительно верил бы в него. Мне действительно очень жаль, что я тревожил тебя всё это время. Мне очень жаль, что мы так и не смогли подружиться. Фёдор, я правда хочу попрощаться именно с тобой. С тем, кто позволил мне хоть на мгновение стать счастливее. Пускай, эта надежда была лишь временной, но сегодня все точно изменится. Словно полет жалкого птенца, что падает из своего гнезда. Ладно, пропустим! С днем рождения меня!

Дорогой Никоша:)

» Очи расширились так, будто вот-вот выпадут с орбит. Понял все, прекрасно понял. В груди рвется паника и вина. Вина за свое же недоверие. Почему так страшно? Почему так тяжело дышать? Зубы жмутся друг к другу, в попытках не кричать от ужаса. Голова неосознанно начинает болеть. Ну нет же, нужно взять себя в руки. Паника — последнее дело. Краткий выдох и Фёдор заново перечитывает послание. «Что значит полёт птенца?» Предположительно, это могла быть крыша. На что бы еще осмелился Николай, как не на свободный полет с высоты? Достоевский берет бумажку с собой, а сам срывается с места, начиная искать какую-нибудь высотку, с которой правда можно было бы спрыгнуть насмерть. Учитывая то, что дома на районе действительно не велики собой. 5 этажей обычно максимум. Николай с утра бродил по улицам. Похоже, он даже не ложился. Он уходил куда-то вдаль, на какой то холм и встречал там свой рассвет. Неужели, последний рассвет? Он ходил и на речку, и по лесу гулял. И доходил до места, где они с Федором отдыхали. Всё пешком. Весь божий день. Под конец он заходил на могилу к своей матери. Он ничего не говорил. Было стыдно даже рот открыть перед ней и вновь начать изнывать о жизни. Он возвращается назад. Идет к себе домой и поднимается на 10 этаж. Самый верхний, что был. Оглядывается, мало ли кто. На крышу здесь проход воспрещен, но двери часто остаются открытыми. Этим он и пользуется. Здесь довольно ветрено, прохладно. И правда больно. Неимоверно больно ощущать себя ненужным. Совсем ненужным никому… неужели так бывает? В голове полный переполох, сердце бьется с некой дрожью, все идет кругом. Устал. На сколько же сильно он устал. Достоевский бродил по улицам около часа, оглядывая каждый верх крыш. А если он что-то пропустил? А если он понял все не так и то, что он носится по улицам — трата времени? Сдаваться нельзя, совершенно нельзя. «Я готов буду верить тебе. Главное, найдись, кретин» — на душе ломит дикое осознание и нескончаемая собой вина. Ощущение, что он убил человека. Будь так, но он убил единственного близкого ему человека. Николай не является чудаком, он не тупой и не странный. Скорее брюнет понял иное, что сами люди, по сравнению с ним, гнилые и странные. Совершенно неясные. Принимают лишь подобие себя, не в силах признать кого-то, кто не может быть другим, кто хочет быть просто человеком. Также хочет иметь друзей, быть счастливым. Но как же, Боже, карта встала ему темной стороной? На одной из крыш, за перегородкой видна чья то фигура. По извивающейся от ветру косы, стало все прекрасно ясно. Белокурый парень стоит на самой окраине здания. Пора. На его лице играет мягкая улыбка, очаровывая отчаянный взгляд. Но сзади слышны чьи-то шаги… кому угораздило? — Николай, — тихим, дрожащим голосом слышно вдалеке. Гоголь оборачивается, видя там самого Федора. Голубые очи становятся шире, в удивлении, что он пришел. — Зачем же ты явился? — спрашивает Коля, пока глаза накапливали слезы. — где же твое наплевательское отношение? Где?! Тебе же плевать, черт драный, верно? — Николай, мне не плевать, — Фёдор говорил тихо, осторожно. Он хмурился, а все тело поддавалось легкой тряске. Гоголь отворачивает голову, по причине все больше идущей влаги с очей. — Я тебе не верю. Не верит. Возможно, это карма Бога, дающая ощутить это чувство недоверия в свою сторону. И Фёдор готов это принять. Достоевский использовал случай, пока его не видят, тихо подходя ближе, стоя у самой чужой спины. — Не верь. Я не заставляю. Но тогда как думаешь, зачем я пришел сюда? — он стал говорить спокойнее, собранно, но с отдышкой. Долго бежал. — Я не знаю. Я не верю. Ты не считаешь меня другом, разве ты не об этом говорил?! Ты терпел меня. Все терпят. Буквальный мусор, которому нет места здесь, — Гоголь вновь оборачивается. Ему не хочется ничего слышать. Он не готов к тому, что опять услышит что-то неприятное. Не выдержит. Нет. Достоевский подходит еще ближе, опираясь на перегородку, стыдливо отпуская голову вниз. — Мне было страшно, — шепчет он. Старался быть искренним. Он хочет верить ему. Действительно хочет. Николай же молчит, слегка удивлено смотря на другого. — Я не мог признать факт, что я могу для кого-то что-то значить, а тем более то, что мне тоже этот человек небезразличен. Даже представить сложно, — он ненадолго замолчал, поднимая голову, глядя в чужие зареванные и непонимающие глаза. — Но я правда считаю тебя другом, Коля. Гоголь ненадолго стоит и молчит, зависший с одним лицом. Он отмирает и хмурит лицо, вновь отворачиваясь. Не верит? — Хорошо. Ты можешь прыгать, — он хитро улыбается, и тянется рукой к своему рюкзаку, планируя что-то достать. — Но тогда ты не узнаешь, какой подарок я приготовил тебе к твоему празднику. — Подарок?! — у блондина загораются глаза. Даже мать ему не всегда что-то дарила, а другие люди и не поздравляли. но щас… неужели правда кто-то заморочился? Гоголь доверчивой мышкой перелезает назад, а Фёдор, как страховка, подает руку, дабы помочь. Они вместе, на этой самой крыше, сидят в каком то углу. Достоевский достает коробочку, откидывая рюкзак в сторону, с которого по случайности выпадает несколько книг. Плевать. Он протягивает коробочку своему другу, с мягкой улыбкой. — Неужели правда?! Это мне? Серьезно? — Николай широко улыбается, вытирая необсохшые слезы. — Тебе, открывай давай. Блондин берет коробочку, аккуратно распаковывая ее. А внутри… заколка? Какая-то старая, но вполне сохранившая свое качество и изящность. Гоголь смотрит с сияющими глазами, достает ее, разглядывает. Он не до конца понимает, к чему будет нужна заколка, которой точно лет 200 есть, но пусть даже подарком бы была пустая коробка, он был бы также счастлив. — Это заколка моей бабушки. Самой бабушки уже давно нет на свете, но она оставила мне это, как память. В какой то из книжек я прочел, что нужно дарить что-то действительно стоющее и ценное. То, что ты бы с радостью оставил себе, но подаришь другу. Николай внимательно слушал, улыбался, приоткрыв рот от шока. — Ты читаешь такие книжки? — Забудь. — А что забудь? У тебя похоже одна такая из рюкзака вывалилась… — парень тычет пальцем на рюкзак и на книгу с названием «Социология. Как быть искренним? Том 2». — Забыл выложить вчера. Гоголю это показалось забавным. То, что у такого будто бы грозного парня в обзоре такие книжки. Он действительно хочет открыться? Николай хочет зацепить заколку в волосы, в чем Фёдор сразу же помог. Аккуратно перебирает волосы, расчесывая тонкими пальчиками, среди них цепляя эту красоту. — Я буду беречь ее, Феденька! Это лучший подарок на свете, правда! — Николай неосознанно набрасывается на друга, крепко обнимает, продолжая благодарить. Счастлив. Безмерно счастлив. Сердце бьется быстро, Фёдор не ожидал объятий. Но вздохнув, слегка приобнимает в ответ. — Я действительно рад, что тебе понравилось. Он улыбается, с настоящей легкостью. Как же приятно доверять… Как приятно, что он может быть счастливым вместе с кем-то. Как приятно, когда есть настоящий друг. — Но больше без фокусов с птенцом из гнезда.