Мы захлебнемся в нашей боли

Вторая рюмка пошла также хорошо, ядрено. Голова понемножку отключается и говорить становится даже проще, без кома в горле и всего прочего. Я смотрю на чужую могилу, с легкой улыбкой и грустью в глазах. — Я очень скучаю, Феденька, слышишь? Я верю, что ты слышишь, — В очах копятся слезы, но Фёдор просил не реветь по нему, не скучать, не тосковать. Мне жаль, что сегодня я рушу все его просьбы. Фёдор простит… он обязательно простит. Феденька всегда прощал меня…. За любую ложь прощал.

***

После того проекта, ребята стали общаться. Не так, чтобы часто, но они действительно стали более близки друг к другу. Все же, Фёдор был более молчалив и холоден, но что заметил Николай, так это именно поведение Достоевского, пока никого нет рядом. Оставаясь с блондином наедине, он превращался в другого человека. Более общительного и смеющегося. Но наедине оставались они крайне редко, по причине что Фёдор особо не соглашался. И Гоголь знал почему. Он часто видел хромую походку товарища, как он порой стонет и мычит если как-то неудобно сел. Видно, как болит все тело. Иногда он даже замечал следы от пощечин на лице другого, но молчал. Были догадки, что дома у него беспорядок. Он не соглашался не погулять после школы, не в той же библиотеке посидеть. До школы прийти — давал невнятный ответ, но все равно не приходил, разве что пару раз. Чувствовать людей блондин умел хорошо. Кажется, кому-то нужна помощь. Фёдор в свою очередь сам замечал, как у Николая что-то не то. Когда он уходил домой, Гоголь никак не покидал школу, а шастал где-то, либо шел в противоположное направление от своего дома. Однажды, он пришел и увидел как тот спал в этой чертовой библиотеке, в каком то углу. — Николай? — тот встал над душой блондина, разглядывая побитое просыпающиеся лицо. — Ох, Феденька, доброе утро, — он улыбается, так криво и неприятно. Фёдор садится на корточки, как родной, берет за подбородок и разглядывает это месиво. — И кто это так? — Ох, а ты переживаешь? — Гоголь просмеялся, попутно зевая. — Это не важно, что ты тут делаешь? — Книжку от сюда одну взял, вернуть хотел, — он не стал переспрашивать, кто так избил этого человека. Захочет — расскажет. — Давно ты в библиотеке спать устраиваешься? — Мм… не знаю. Но здесь уютно и тихо. Охранник добрый, разрешает ночевать. Но когда не его смена, то приходится…. Эй! Ты заболтал меня! — он опять смеется, поднимаясь с пола, за ним и Фёдор. — Лучше скажи, что за книга? — Не твое дело, Яновский, — Достоевский отворачивается, направляясь в сторону библиотекарши, дабы сдать книгу. — Я не Яновский, прекращай уже, — Николай обижается, следуя за Федором. — Отойди подальше. — Хахах… почему? — Книжку сдам, подойдешь, — он хмурится, будто эта книга какой-то секрет. Все возможно. Перечить Федору лучше не стоит, потому Гоголь отходит к самому выходу. Достоевский сдает эту секретную книгу, уходя за Николаем, направляясь в класс. Пришли они оба рановато, потому по коридорам царила пустота. — Фёдор, сегодня пятница, ведь так? — Быстрее к делу. — У тебя свободны выходные? — Нет, — он отвечает резко и сухо, будто не желая даже поднимать тему о том, что ему придется встретиться. — Ох, ну почему же? — Не твое дело, понимаешь ведь? — кажется, он старается ответить мягче, но сегодня Коля пошел решительно. — Фёдор! Давай после школы прогуляемся? На минуток пять хотя бы! — Нет. Николая это «нет» не остановило. Он умолял Федора так до самого класса, по итогу слыша успокаивающее душу… — Хорошо. Не больше пяти минут, понял меня? — Конечно понял, конечно! После школы они идут вместе в неизвестное направление. Широкая улыбка выдает Гоголя, что-то тут не так. — Куда мы идем? Но Николай молчит, что-то точно не так. Они заходят в какой то магазин. Где… продается всякая фигня для отдыха на природе. — Николай… — раздражительно шепчет Фёдор, собираясь уходить. В этот момент Гоголь хватает рандомную палатку, берет Достоевского за запястье и убегает. Брюнет спотыкается, чуть ли не падая. Конечно, их вряд ли поймают. Время идет к вечеру, все возвращаются с работы, потому народу тьма. — Коля, мать твою ж, ты что делаешь?! — Достоевский не вырывается и покорно бежит. Он начинает понимать задумку Николая, но какого хрена все происходит так резко? — Я разрешаю потом утопить меня в речке! Но сейчас просто бежим! — он смеется. Бежали они и правда быстро, в конце концов останавливаясь на остановке. Садятся они буквально в первый попавшийся автобус. Там было много народу, но Гоголю это не помешало, наоборот, так даже лучше. Ведь денег за проезд тоже нет. Они встают подальше, в задней части автобуса. Фёдор устроился задом к окну, Николай же перед ним. Люди всё заходили и заходили, в конце концов, чуть ли не вжимая двух парней друг к другу. — Ты не можешь отодвинуться? — Куда, позволь спросить?! — Николай наигранно злится, глядя на Достоевского сверху вниз, который с отвращением пытается куда то деться. Через пол пути автобус резко тормозит. Все пассажиры содрогаются и чуть ли не падают, а вместе с ними и Гоголь, который по случайности навалился на другого всем телом. Николай с глупой улыбкой быстро поднимается, смотря на недовольное лицо его дружка. До ужаса недовольное. Но тот молчит. Молчание — штука до боли страшная. Кондуктор их не находит и они быстро выбегают с автобуса на нужной им остановке. Жили они на окраине города, потому уже добрались до леса. В самую глубь до речки придется еще пешком полкилометра пройти и нормально. И вот, они наконец на месте. По Федору было прекрасно видно как он устал… Остановись они у самой реки в лесу, за лесом же, недалеко, было поле, туда Николай тоже планировал пойти. Добирались они долго, потому вся местность была залита оранжевыми тонами от садящегося солнышка. — И это все было обязательно? — Конечно, Феденька! Где ж еще такая природа, как не здесь! — Я не про это. К чему в принципе было меня сюда тащить? Меня дома ждут. — Да знаю я, кто там тебя ждет, — парень хитро улыбнулся, смотря в самые очи своего друга, а тот же глянул с легким удивлением. Фёдор вздыхает, присаживаясь на какое то полено. — Вот и чудесно! — По сути это похищение… и обман. — Ты все еще недоволен?! — Николай стал чуть грубее, одновременно с этим возясь с палаткой, которую планировал поставить. — раз так бесит компания со мной, вали. Тебя никто не держит, Фёдор. Достоевский промолчал, оставаясь сидеть на месте. Палатка была поставлена, и блондин этим горд и доволен. Гоголь подошел к Фёдору, с счастливыми глазами. — Ты по любому голоден, Феденька? Достоевский не любил этот вопрос, потому в согласии просто посмотрел на Николая, который сразу все понял. — Хорошо! Тогда…. — Гоголь стал судорожно осматривать местность, осознавая… — хехе… а где мой рюкзак? Недолгая пауза. — Мы остались без еды и воды, верно? — Фёдор усмехается, смотря на напуганного Коленьку, что все еще надеется найти пропажу. Но он не найдет. И где он мог его оставить? На остановке? — Оохх! Федя, Федя, Федя, Федя!!! В нем ведь вся жизнь моя… — В школьном рюкзаке? — Какой школьный! Там запасы еще на неделю были… — Во как. Куда тебе столько? — Никуда… — Коля замямлил, хватаясь за голову. Явно потерян. Достоевский вздыхает, поднимается и потягивается. — Всё не так плохо. Воды у нас целая речка, а в лесу точно что-то найдем. — И то правда! Тогда я за грибами! — у Николая резко загорелись глаза, преобразилась широкая улыбка и он умчался в лес. Не потерялся бы с таким энтузиазмом. Фёдор вздохнул, смотря вслед уходящему парню. Сам тот время не терял и стал искать дровишки для костра. Феденька глубоко не промах в лесу, потому у них уже был готов костер. Чудесно. Как на счет воды? Речка дак речка, а все же лучше вскипятить. Достоевский побродил по местам, находя территорию, где видимо, отдыхали ранее. Где-то около бывшего мангала находя котелок, благополучно украденный Достоевским. Подходя к берегу речки, брюнет споласкивает этот же котелок. Брать воду у берега не очень безопасно из-за всей грязи и песка. Потому Фёдор забрался повыше, на камни, уходя по ним в место, где вода глубже. Но там же и котел с водой достать будет тяжелее. Тем временем Коля и правда нашел и грибы и ягоды. Хорошее тут место. Но вдалеке раздается чей то вскрик и плюх в воду… тишина. С шока у Гоголя выпадает из рук все, что он успел собрать, возвращаясь туда, от куда слышал вскрик. Никого… — Черт тебя подери… — Гоголь сбрасывает с себя кофту и рубаху, про брюки не подумал и уже запрыгнул в воду. Через уже секунд 30, Коля вытаскивает несчастное тело без сознания, укладывая на землю. Тот смотрел обеспокоенно и растерянно. Он не знает что делать… ну. искусственное дыхание?. Делать его Гоголь знал как. Но все же… прям рот в рот? Нет, время нельзя терять. Это жизнь его друга! Нужно действовать быстро. Николай зажимает нос другому, приоткрыв рот и наклоняясь к его губам. В последний момент глаза пострадавшего открываются, смотря на приближение его спасателя. — Уйди, — шепчет он тому, кто так и тянется к губам, попутно откашливаясь водой. Гоголь вскрикивает, буквально отпрыгивая от Федора. — Живой… Ты зачем в воду полез, дурень?! — Николай смеется, но он действительно переживал за единственного близкого ему человека. — Воду набрать надо было… и вскипятить. Теперь у нас нет котелка. — У нас был котелок? Тело Достоевского дрожало от холода. Все же, солнце почти скрылось, что поделать. — Так… раздевайся. — Что? — Раздевайся, говорю! Тебе еще заболеть не хватало. Фёдор смотрит недовольно, явно не планируя такое, поднимаясь с земли. Николай сам подходит к Достоевскому, через силу снимая толстовку, накидывая ее на палатку, пусть сохнет. Фёдор обнимает себя руками, холодно, очень холодно. Щас эти комары еще… Через влажную рубашку на брюнете было видно каждый шрам и синяк. Тело и правда ужасно изуродовано. — Снимай давай. — Еще тебе чего? — Да найдем тебе одежку, балван. Николай оглядывается, находя свой брошенный на землю цветной свитер. — Вот, наденешь! А я назад за грибами, хоть поедим! — Коля накидывает свитер на другую сторону палатки. Там же поднимает и свою рубашку, вновь напяливая ее на себя. Фёдор немного хмурился, но стал расстёгиваться. Гоголь смотрел на эту картину с любопытством, попутно одеваясь. Он не пялился на фигуру, которая тоже привлекала внимание своей худощавостью, побитостью. Он безусловно хотел спросить «это тебя родители так?», но молчал. Прекрасно знал, что Фёдор не даст сейчас ответ. Достоевский натягивает на себя свитер, который выглядел на нем очень непривычно. Кажется, он впервые в жизни надел что-то яркое. Одежка была ему велика, но так даже теплее. — Ты долго стоять будешь? — Фёдор глядит на Колю, слегка подрагивая от холода. Николай вновь смеется и уходит. Уходит на место, где бросил все эти грибы и ягоды. Но они… пропали. Кто мог за такой короткий срок стащить кучу еды?! Но не беда, Коля соберет еще. Время уже совсем позднее. Два парня сидят в темноте у костра, на каком то бревне. На огне жарятся грибочки, насаженные на веточки, а на каком то лопухе сложены ягодки. И тишина. Николай не любит тишину. Даже когда постоянно один, он либо говорил с собой либо пел. Тишина вызывала какую то… панику? — Амм… Федя! — Гоголь заговорил нервно, явно неловко так резко начинать диалог, — Любишь цветы? — Ближе к делу, — тот смотрит уныло, но готов внимательно слушать. Николая это радовало, не смотря на скорченную гримасу соседа. Фёдор был ему очень интересен. Последнее время он всегда слушает его, а сейчас даже сидит с ним у костра в какой то глуши. Неужели они действительно настоящие друзья? Иначе разве может быть? — Тут поблизости полное поле цветов! Там темно и холодно, но там чудесно видно звезды. Я хорош в звездах! Я покажу тебе созвездия которые знаю, хочешь, Федь? — Не замечал у тебя раньше какие-либо способности в астрономии, — Федор улыбнулся, смотря в чужие цветные глаза. — Да что ты! Я буквально живу на улицах. Со звездами я на ты. Пойдем! — Гоголь воистину счастлив. Он хватает друга на руку, уводя от костра во тьму, за лес, где открывается другой вид. Совершенно другой… Поле различных цветов. Коля присаживается на землю, за ним садит рядом и Федю. — Холодно, — бурчит Фёдор. — Тебе то холодно? У меня рубаха, а у тебя свитер. Терплю! Лучше посмотри на небо. В этот момент настало временное молчание. Оба парня глядят вверх. Эта тьма… она полна чуда. весь верх окутан звездами, их тысячи, миллионы, миллиарды… их буквально бесконечно. Такой вид никогда не проявится в городе. Но сейчас все видно чудесно. Гоголь ненадолго переводит взгляд на своего товарища, дивясь этим сияющим глазам. — Я так и знал, что тебе понравится, — шепчет он, срывая цветочки, переплетая их друг с другом. Венок плетет? Фёдор опускает глаза, после слов блондина, смотря на его действия. — Плести умеешь? — обычно такие тупые вопросы не вылетают из брюнета. Но здесь он тайно спрятал одну вещь. Он сам хотел попробовать, в какой то степени. А Николай чувствует. Коля много что чувствует. — Смотри, берешь цветок… Гоголь резко стал пояснять, как плести венок. Феденька не противился этому, а лишь внимательно слушал. — Давай, пробуй. — Не хочу. — Ну попробуй! Фёдор правда хочет. И он плетет. Под конец у обоих получились чудесные венки. Правда у Достоевского слегка хлипкий и худой… пока у Коленьки был пышный и крепкий. Блондин одевает венок на друга, который слегка удивился этому, но ему очень даже шло. Гоголь вновь поднимает голову в небо — Начнем с простого… видишь? Яркая звезда такая! Это Полярная звезда. И смотри… Там получается малая медведица. Видишь, Федя? — Вижу. — Смотри, а там, получается, выходит большая медведица. Ты видишь, ее, Федя? Ковшик такой… он больше чем тот маленький, видишь? — Вижу. Он показывал созвездия полчаса. Что Фёдор повторял все время - это «Слушаю, вижу». Пусть это было и сухо но, Николай понимал, будь ему неинтересно, он бы ушел. Но брюнет сидел и слушал. — Николай, — резко перебивает парень разговоры о звездах. — А, да? Надоело слушать? — Грибы. — Грибы? — Грибы горят же, блять, — Фёдор подорвался с места, оставляя свой сплетенный венок в руках, а Колин на голове, убегая к костру. — ГРИБЫ! Парни вновь сидят у костра. Они голодны и им приходится есть эти угольки… — Чем ты думал, отводя нас туда? Мы могли нормально поесть перед этим. — Ну… Меня напрягала эта тишина. Я должен был это как-то прервать. — Можно было начать говорить, а не убегать в поле. — А с тобой разве можно поговорить? — тон стал грубее, а Коля явно стал недовольнее. — Ты постоянно молчишь, либо отвечаешь бессмысленно. Я не понимаю тебя. Что ты из себя строишь, что хочешь показать? Умного показать хочешь, ведь так?! Господи! Ты… идиот. Гоголь поднимается с места, собираясь уходить в палатку. Даже не понимая почему, настроение резко погасло, а в голове крутилось « шматок говна, Як він мене дістав. щоб він…» Перед самым входом в палатку Коля валится на колени, одной рукой опираясь в землю, другой хватаясь за голову. — Не сейчас, не сейчас, не сейчас… — бормотал он со страхом в глазах и копящихся слезах. Паника. Набросилась неясная и дикая паника. Фёдор взглянул в его сторону, поднимаясь с места с подходя чуть ближе. — П…помоги…те, — он хрипит, пытаясь вдохнуть воздуха, но ничего не выходит, хватаясь за шею. — пож… Пожалуйста… — Коля? — Он обеспокоен. И делать нужно что-то быстро. Фёдор садится на корточки подле Николая, кладя руку на спину. — Слышишь меня? Дыши, — голос был спокоен и тих. Как будто он специально говорил в пол тона, дабы блондин сконцентрировался и прислушался. — Делай глубокие вдохи и медленные выдохи. Все хорошо, слышишь меня? Кто-то рядом… кто-то поддерживает… кто-то успокаивает, при панической атаке? Держит руку на спине и говорит какие-то слова. Коля стал дышать, как сказал ему Федя. Он смотрел в его лиловые глаза, что не глядели на блондина как на жалкого грешника с высока. Он смотрел на него как друг. Как единственный, самый близкий друг. Гоголь выхватывает венок у Федора из рук, который брюнет делал сам, начиная судорожно теребить руками, прижимать его к себе. Ему надо было чем-то занять себя в эти секунды. Пусть берет, хоть польза будет от этих клочков мертвых цветов. Уже через минуты три они оба друг другу мягко улыбались. Внезапно с неба на нос падает капля. Еще одна. Еще. Еще. Дождик… нет. Ливень?! — О! Давно дождей не было! Хоть попить можем, — Коля просмеялся смотря на небо. — Вещи собирай, — слегка нервно протараторил Фёдор, укладывая свой школьный рюкзак и кофту с рубахой в палатку, залезая и самому, пока венок слетает с головы, оставаясь ночевать на улице. За ним под крышу залетел и сам Николай. — Ты погоду смотрел вообще? — Мм… нет? — А если все выходные дожди будут? В слякоти этой будем жить? — Оу, ты бы остался со мной здесь на выходные? — Гоголь широко улыбается, смотря в чужие недовольные от холода на улице глаза. Ничего, к утру опять жара поднимется, — может я уже завтра утром бы повел нас обратно? Достоевским молчит, будто ничего не услышал. Он складывает свою еще не высохшую толстовку с рубахой, используя как подушку, а Гоголю отдавая для того же свой рюкзак. — В принципе я могу надеть свою кофту и вернуть твою. — Да что ты, оставь! Они оба лежат в палатке. Немного жестко, но чувства положительные. Они оба слушают бряканье дождя, то, как тушится их костер. Они оба чувствуют себя в безопасности. Но опять чертова тишина. Они уже сонные, но Коле невтерпеж на диалог. — А тебе не больно спать? — он повернул голову в сторону брюнета, пока тот в свою очередь глядел прямо. — Почему должно быть больно? — Ты больше чем я забитый, все тело ломит, не так ведь? — Допустим, — Достоевский повернул голову в ответную сторону Гоголя, глядя прохладно и немного не в желании обсуждать такое. — а тебе не больно? — Спать? — Нет, не больно ли тебе в принципе? Слушать постоянные оскорбления, получать по голове и не только. Ощущая, как весь мир настроен против тебя одного. Николай помолчал, делая вид, что не очень понял слова Федора, после мягко улыбнулся. — Мне не больно. Достоевский смотрит вопросительно, будто бы и не ожидая такого. Но Николай продолжил. — Не больно, потому что не весь мир настроен против меня. Ведь у меня есть такой друг как ты. — Друг? — Достоевский поджимает губы, отказываясь в принципе принимать такие слова как правду. Какой же Фёдор друг? Он не хочет верить, он не может. Он не умеет в такое верить. — Да. Конечно, ты тоже не очень доброжелательно относился ко мне все знакомство. Но я тебя понимаю. понимаю, что ты так относился ко всем. Пусть и не до конца осознаю причину этого. Другие же, кажется, ненавидят меня единственного, пока ты в злости на всех. Дядя, тётя, любой одноклассник, учителя, даже самый мелкий школьник и собака на улице. Для них я неправильный, для них я не достоин дышать, — он улыбается больно, но смело делится этим и смотрит в чужие глаза. Он счастлив. Действительно счастлив, что он не один. — Но, тогда мне вновь интересно кое что… — Что же? — Не больно ли тебе в душе, Фёдор? Я не видел никогда, чтобы кто-то посмел поднять на тебя руку или пробовать задирать. Ты очень умен и можешь совладать с другими людьми, всегда уходя в плюс. Но раз так, то побои могут оставаться лишь дома. И раз это продолжается постоянно, ты ничего не можешь с этим сделать и терпишь. Я бы никогда не подумал, что ты можешь терпеть. Но ты действительно терпишь. Потому…. — Давай спать. — Понял, — Николай не стал настаивать на продолжение этой темы. Этого не нужно. Он все и так прекрасно знал. Время — глубокая ночь, дождь стихает. Но холодно, очень холодно. Николай терпит этот холод, но не может уснуть, бормоча что-то под нос. Федя же уснул сладким сном, что впервые. Впервые было так хорошо и безопасно на душе. Но холодно. Тоже холодно. Брюнет мычит, приоткрывает очи и встает на четвереньки. Он все еще спит, пусть и глаза открыл. Считая, в полусне. Он ползет к источнику тепла. Там, от куда будет идти жар. И… падает почти всем телом на Николая. У самого блондина сердце забилось как не в себя. Он не стал сбрасывать или сгонять другого. В любом случае, так, наверное, правда теплее? Ледяные руки обхватывают тело Николая и брюнет вновь сопит. Гоголь выдыхает, поглаживая уже высохшую голову Достоевского. Теплее. И правда теплее. И он засыпает. Засыпает следом за Федором. На этом и мог быть конец. Но… Солнышко встает рано, как и птички, что сладким пением будят Феденьку с его чутким сном. Все тело ноет от жесткой поверхности, но морально было хорошо и тепло. Он открывает глаза… Достоевский лежал на боку, а перед ним Гоголь. Они… обнимают друг друга? Фёдор потянул руки выше и дернул с силой чужую косу. Раздался крик от напуганного блондина, что так сладко спал. Он отполз в сторону палатки, хватаясь за голову. — Федя! Ты что творишь?! — Не трогай меня больше. Коля злится, но он молчит про тот случай ночью. «Думаю, Федя этого вспоминать не захочет.» За палаткой стал слышен шорох, чья то ходьба. — Там кто-то есть? — шепчет Достоевский, смотря на Гоголя. — Ааа. не знаю? — Николай осторожно выглядывает из палатки видя… — медведь…