Бескрайний

      Чонгук собирает портфель, закидывая в него всё нужное и ненужное: фонарик, трусы, книги, тетради, блокноты, еду… Фонарик на случай, если они загуляются с Тэхёном допоздна, просидев у дерева. Трусы, чтобы…       Маме он говорит, что на случай, если захочется покупаться в речке. На деле, чтобы постыдное пятно после петтинга на открытом воздухе не было так заметно, и было во что переодеться. Чонгук ещё стесняется признаваться себе в том, что ему нравится Тэхён.       Они с ним вместе многое пережили, в том числе и половое созревание (его ещё не совсем уж и пережили, но это не так важно), которое несколько сказалось на их времяпрепровождении. Помимо соревнований наперегонки с холма или подготовки к экзаменам под деревом, теперь они, как изучающие себя подростки, трогают друг друга не там, где правильно, а там, где приятно.       Но это так, в тайне. Кто им скажет, что так неправильно?       Им хорошо вместе. Хорошо там, где бескрайнее небо и бескрайние поля. Там, где под пальцами лоснится от ветра влажная трава, под спиной твёрдая сырая земля, а над головой — дневное жаркое солнце, от которого спасает старый величавый дуб. Хорошо играть друг с другом, щекотать, а потом ненавязчиво, трепетно и с интересом с боков переходить касаниями на живот и ниже. Чтобы приятнее.       С Тэхёном везде хорошо. Будь то поле с рожью, лужайка в маленьком лесу неподалёку или холм с этим самым мудрым большим дубом, что раскинул свои толстые ветви на километры в стороны.       Поэтому Чонгук в быстром темпе, какой присущ парням его возраста, надевает на себя портфель и выходит из дома, пряча глаза от света под козырьком кепки. Смешной такой кепки ещё, с пришитой сбоку «барашкой».       Тэхён так говорит — «барашка». И его тоже так называет, оправдываясь тем, что это мило. «Чонгук, ты мой барашка» — вот так ласково. И треплет по волосам обязательно, отнимая кепку. На себя надевает потом и щурится, как бандюга последний. Улыбается.       Волосы у него ещё густые, слегка вьющиеся. Торчат в разные стороны несуразно и забавно. Чонгук такими похвастать не может, потому считает, что Тэхён как раз-таки и есть тот самый настоящий «барашка». А ещё кожа у него такого цвета приятного — излюбленного солнцем мальчишки. Когда он нос свой щурит в улыбке, становится похож на золотой лучик тепла.       Так Чонгуку кажется. Он к Тэхёну питает вообще самые нежные чувства. Это же его друг. Человек, с которым он по полу в памперсах ползал. С которым он пазлы на этом же полу собирал, будучи уже чуть старше. С которым одну кровать на двоих делил, когда они оставались друг у друга на ночёвке.       Интересно, можно ли любить кого-то сильнее? Можно ли кого-то любить в принципе так, как его?       Говорят, что мы любим не человека, а то, какие эмоции он нам дарит, какие ощущения вызывает в нас. Якобы, мы эгоисты и привязываемся к тому, что нам нравится использовать. Возможно, да. Но это не отменяет факта принятия всего человека с его недостатками.       Тэхён вот, плавать не умеет, но в глазах Чонгука он не становится от этого хуже. Слегка нелепее и смешнее, но по-тёплому. Или чавкает громко, когда ест. Но любить меньше из-за этой привычки его не хочется. Если бы мы любили других только из-за положительных эмоций, которые они в нас вызывают, то мы бы любить не смогли в конечном счёте никого. Нет людей, которые вызывают в нас только позитивные ощущения.       Ещё говорят, что мы привязываемся сильнее к вещам, с которыми можем себя отождествлять. То есть по большому счёту к вещам, которые принадлежат нам. Чонгук грешит тем, что считает Тэхёна своим.       Не то чтобы он его себе присваивает, он как будто просто знает, что тот его.       В любом случае, даже если Чонгук эгоист, Тэхёна он любит от «а» до «я».       Особенно тогда, когда тот стоит в поле и машет ему издалека рукой, мчась навстречу. Чонгук мчится тоже, врезаясь в него с такой силой, что они валятся на землю, приминая собой растительность.       Дышат тяжело друг другу в лицо, а Тэхён и вовсе морщится, потому что ударился больно затылком. Но на Чонгука зла не держит, лишь спрашивает:        — Пойдём к дубу? Мама бутерброды приготовила, — приподнимается на локтях, прикасаясь своим носом к чужому. А потом расплывается в улыбке своей широкой, к которой Чонгук с детства привыкший, и уголки его губ тоже расползаются в сей незатейливой радости. — А ещё, я принёс кубик рубика.       Чонгук с Тэхёна слезает, отряхиваясь от пыли.        — Я не умею его собирать, хотя часто видел, как старшеклассники его в школу таскали. Он сложный, — отвечает Чонгук, помогая Тэхёну встать. — А где достал?        — Папа из города привёз, говорит, там много таких безделушек, — пожимает плечами, поправляя на себе небрежно болтающуюся клетчатую рубашку. Она вся в пятнах от арбузного сока и зелёной травы, в которой они часто безалаберно валяются, смотря друг на друга.       Или на облака.       У них традиция ещё такая забавная — крокольдильчиков искать. Чонгук однажды несколько дней подряд находил на небе облака, похожие по форме на крокодильчиков, и так у них повелось — искать их, и кто больше найдёт.       Порой, доходит до абсурда, и Тэхён усиленно доказывает, что вон то облако, по форме очевидно похожее на крысу, является самым что ни на есть крокодилом. Чонгук в такие моменты пихает его локтём в рёбра, а потом тыкает пальцем в живот, вызывая смех.       Они идут к дубу, уже вспотевшие и мокрые от палящего солнца. Когда взбираются на холм, дышат тяжело, а после валятся с ног в траву, наслаждаясь теньком. У деревьев удивительно часто можно поймать освежающий прохладный ветерок. В тени прятно прищуривать глаза на проблески солнца и слушать, как шуршит и колышется листва, и кружат в вальсе зелёные листья.       Тэхён укладывает Чонгуку голову на плечо, вздыхая.        — А ты чего делать хочешь, когда вырастешь? — спрашивает, пытаясь найти удобное положение: то пониже спустится, то ногу на Чонгука закинет.        — С тобой быть.        — Это понятно. А вообще?        — Всё, что позволит быть рядом с тобой, — Чонгук говорит лениво. Он чувствует в глазах шаловливо подбирающийся к нему сон, которому хочется сдаться. Поспать днём под дубом не такая уж и плохая перспектива. С Тэхёном вместе — особенно. Они часто так делают.       В ответ ему угукают. И расплываются в улыбке.        — Тогда я тоже в будущем этого хочу, — поднимает на Чонгука глаза, который поворачивается в его сторону и сонно моргает, уплывая в какое-то невероятное спокойствие.       Взгляд у Тэхёна просто такой чистый и открытый. Душевный. Хочется им наслаждаться, ему доверять и под ним отдыхать.        — А были другие планы? — уточняет Чонгук с любопытством, раскидывая в разные стороны руки, аки распятый Иисус. Смотрит в крону дерева, чувствуя, как ветерок ласкает его вспотевший от изнуряющей жары лоб.        — Нет.       Они лежат так ещё какое-то время, а потом снимают с себя верхнюю одежду, устраиваясь на траве удобнее. Достают контейнеры с едой, решая перекусить. У Тэхёна находится целое сокровище в рюкзаке — две бутылки с холодной водой, в которой плавает лёд.       Чонгук небрежно эту воду на них разбрызгивает, пытаясь таким образом охладиться. Потом промачивает сухое горло, оставляя ещё запасов на будущее.       Тэхён машет на себя рукой, запрокидывая голову. Рубашкой стирает со своей обнажённой груди пот, раскладывая её в итоге под собой, как покрывало. В последнее время они забывают брать пледы, чтобы стелить их на траву.       К вечеру становится прохладнее. Они дружно принимают решение пойти на поляну с ромашками. Там тоже частенько проводят время вместе, пытаясь сплести венки, как сейчас.        — Что-то ни черта не выходит, — вздыхает Чонгук, сплетая в итоге стебли диких ромашек в узел.        — Я просто не помню, как Нини меня учила, — ворчит Тэхён, упоминая соседскую девочку. От Чонгука слышится роптание:        — Мы без этой Нини лучше сплести можем…       Тэхён лишь по-доброму усмехается и ложится в траву, утомившись с этими ромашками. Смотрит на закатное солнце, рыжая краска которого акварелью расплывается по небу, и переводит взгляд на Чонгука: такого лохматого, уставшего и красивого. Жёлтые лучи обрисовывают блеском его макушку, обводя завораживающе силуэт.       И Чонгук так же смотрит на Тэхёна. На его прищуренные глаза, в которых играются оттенки заката, на его бескрайнюю по своему теплу улыбку и лицо, похожее сейчас на спелую апельсинку из-за солнца, постепенно уходящего вниз. «За поляну».       Бескрайний. Чонгук такой бескрайний в своих чувствах к Тэхёну, что без зазрения совести наклоняется к его груди, распахивая грязную рубашку. Целует под сердцем.        — Щекотно, — хихикает Тэхён, приподнимаясь на локтях. Они часто целуют друг друга.       По ощущениям это правильно. Иногда словами чувства не описать, а действием, глядишь, и передать получится.       Поэтому Чонгук получает ровно три чмока в свой влажный лоб и крепкую душащую обнимашку, переходящую в драку.       Когда темнеет, они понимают, что засиделись. Выдвигаются домой, забыв контейнер из-под бутербродов под дубом, и прощаются в поле. Чонгук светит Тэхёну фонариком издадека, посылая поцелуй в воздух.       Потому что чувств, конца и края у которых нет, много, а все Тэхёну сегодня он подарить не успел. Но у него ещё много времени будет на это.       У них.