Бескрайний

      Чонгук «шагает» пальцами по груди Тэхёна, любуясь его цветом кожи. В пустом амбаре не так много света. В солнечных проблесках видно замершую в воздухе пыль, здесь пахнет сеном, сырой землёй и немного гнилым деревом. Атмосферы это не портит. Даже сено, впивающееся в лопатки, не отвлекает от особенности момента.       Вот если бы человека можно было сравнить с цветком, то Тэхён определённо был бы подсолнухом. Чёрная кудрявая макушка и лучезарная улыбка на лице со сморщенным от бьющего в глаза солнца носом, кожа на переносице которого уже облезает, как если бы он был приезжим заграницу на отдых. У многих туристов можно заметить обожжённые солнцем плечи, а Тэхён другой, у него — нос. Чонгуку это кажется милым.       Тэхён безмятежно посапывает, ему что-то снится — под веками глаза бегают, а ресницы дрожат. Чонгук кладёт ему на плечо голову, вздыхая, когда слегка принюхивается к запаху его тела. Арбуз, дегтярное мыло и немного липкого пота. На лице уголки губ расползаются в слабой улыбке. Приятное сочетание, хотя, казалось, что может быть ужаснее этой какофонии ароматов.       Сосед, молочник местный, их недавно по-доброму назвал голубками. Чонгук сначала думал, что это от романтичного представления воркующих на проводах голубей, но мама объяснила, что «голубой» — это тот, кому нравятся мальчики. В таком случае, «розовый» — это тот, кому нравятся девочки? Тогда все девочки голубые, а мальчики розовые.       А Чонгук «тэхёновый», получается. Ему ведь Тэхён нравится, значит, он и цвета такого, как он. Тэхёновского такого.        — Барашка… — сопит сквозь сон Чонгуку на ухо, прижимаясь ближе. Причмокивает. — Мой барашка.        — Твой-твой, — с улыбкой произносит в чужую макушку Чонгук, целуя в волосы. Тэхён лежит без рубашки в одних шортах, на которых не просохло пятно после их проявленного друг к другу любопытства.       Как-то так получается всё время, что если трогать интимные места, то и реакция интересная выходит, и приятно становится. Ну вот само оно, чешется всё, чтобы полапать друг друга. Тэхён ещё всегда краснеет и улыбается неловко, говоря, что обычно не так надо делать, мол, он в книгах читал, что в груди сердце бешено стучит, между любовниками момент особенный, страсть, головокружение и прочее из того, чего между ними нет.       Голова у Чонгука почему-то не кружится, когда он с Тэхёна рубашку стягивает, чтобы на его тело посмотреть. Чего он там не видел? Грудь у него такая же, руки, ноги, вроде, у них у обоих есть. Просто хочется касаться по-особенному.       Отчего-то на сердце тепло, когда Тэхён хмурит брови и дышит тяжело, краснея. Чонгук знает, как ощущаются интимные поглаживания (его ведь тоже любят изучать), потому всегда рад подарить приятность, получив подтверждение тем самым «возбуждающим» сердце и разгоняющим кровь чувствам в виде незатейливой реакции: хриплых выдохов и мурашек, бегущих по рукам.       Солнце ещё игриво ходит по их обнажённым телам, грея и без того раскалённую от подросткого влечения кожу. А сено под лопатками пусть и далеко не мягкое, но прогибается под ними податливо, впитывая в себя их жар. Вкушает плоды чужого интереса, сохраняя в себе их секреты до позднего вечера.       Естественный запах после ласк не самый приятный. Он липко засыхает на их коже, стягивает её и служит напоминанием того, чем они занимались наедине, барахтаясь несуразно в стоге сена. Но ни о чём не жалеется, а лишнее всегда можно смыть, сходив в баню.        — И сколько я проспал? — Тэхён отрывает макушку от колючей «подушки», и Чонгук нежно убирает из его волос запутавшиеся веточки и высушенную траву.        — Может, полчасика, — отвечает негромко, облокотившись о свою руку. Тэхён зевает, потянувшись.        — Обедать пора.        — Пора, — повторяет Чонгук, как болванчик. Он слишком очарован, ему не хочется отвлекаться от своего любования Тэхёном. Лохматым таким, помятым и сонным. — Кстати, мы с тобой голубые, оказывается.       Тэхён осматривает себя со всех сторон.        — Да вроде нет… — не понимает о чём речь, пытаясь найти на себе следы от голубой краски.       Чонгук объясняет ему, что это значит, и в ответ в итоге слышит это:        — Романтично, — Тэхён отряхивается от сена, затем отряхивает от него потную спину Чонгука, продолжая рассуждать. — Мы как два кусочка неба. А небо — это одно целое. Мы, правда, не совсем одно целое, но всё равно вместе, — повязывает на бёдра рубашку и надевает на себя широкополую соломенную шляпу, чтобы ненароком не схватить солнечный удар, пока они будут идти по полю.        — Фу, — корчит рожицу Чонгук. — Что за телячьи нежности. Ещё скажи, что любишь меня, — глаза закатывает. — Так только девчонки друг другу говорят, когда венки плетут.       Тэхён хмурится, надув в обиде щёки.        — А вот возьму и скажу, что люблю тебя!        — Сплошная сентиментальность! Не так в любви признаются, глупый, — Чонгук берёт его руку в свою, прижимая к своей груди. Там, где сердце. — Я обещаю быть твоей крепостью и защищать тебя от невзгод.       Тэхён не особо впечатлённо поднимает в вопросе бровь.        — Это ты так поиздевался сейчас? — интересуется, оглядывая Чонгука, который стоит перед ним всё ещё без футболки. — Что за рыцарский культ. Я и сам себя защищу, — хмыкает. — Меня не защищать, а любить надо. Ты вот из-за своей гордости такому признанию явно бы не обрадовался.       Чонгук задумывается.        — Ладно, убедил, — бурчит. — Люблю тебя.        — То-то же, — поучительно пальцем Чонгуку машет, задирая свой обгорелый на солнце нос.       А на деле в любви признаваться надо, когда вы наедине. И шептать друг другу это в губы, словно самую большую тайну. Так оно более возбуждающе, Чонгук на практике узнал, когда они с Тэхёном закрылись в спальне, и в комнату к ним, словно тихий гость, светило вечернее солнце.       Рыжее-рыжее, окрасившее весь внутренний интерьер своей краской. Очертившее контуром их тела, как тогда на поле с ромашками. Вот так в любви признаются, когда тебя трогают интимно настолько, что хочется прикусить язык и издать странный звук, похожий на стон от боли.       Но не от боли, вот так странно.        — Барашка, — обращается к Чонгуку Тэхён, заглядывая ему в глаза. — Это так… Необычно, но я, кажется, люблю тебя, — краснеет, словно никогда прежде не говорил подобного.       И Чонгук, почему-то, краснеет тоже, надавливая ладонями на свой живот, внутри которого жар клокочет. И понимает вдруг, что слезятся глаза от переизбытка чувств.       Так и должно быть? Они должны чувствовать себя задыхающимися рыбками, которых бросили на сковороду жариться вместе?        — Я, почему-то, тоже… Люблю тебя.       Вот так и выясняется, что вкладывать в эти слова можно разный смысл. Главное однажды сделать это в правильный момент и в нужное время. И совсем необязательно, чтобы этот самый момент был необычным.       Иногда достаточно любви на двоих, учащённого сердцебиения и понимания, что это надолго.