Hello, it's me...

— Привет, это я… — Итан удаляет сообщение с автоответчика. Он просто больше не может слышать этот голос. Ладно: группа — это его обязанность, улыбаться этому человеку на сцене он может, играть счастливого перед публикой он должен, но его личные отношения — только его дело. Давид причинил ему слишком много боли, и, как бы тот не извинялся, Торкио не готов его простить. Пока что. Ему больно, ему плохо, не важно, что дальше скажет Дамиано, это не сможет залечить все раны на сердце. Итан чувствует себя преданным и подавленным, никто не в силах ему помочь: ни Лаура, слишком уж лезущая со своей заботой, ни Вик, ни Томас, которые стараются вновь сплотить группу. У Торкио есть одна большая проблема. Дамиано. Точнее любовь к этому человеку. Итан знает, что она не испарится, что будет преследовать его вечно, а лучший выход — всегда насквозь, поэтому здесь он или уйдëт с головой в чувства или выйдет в окно. Он признаëтся, ненавязчиво, аккуратно, боясь чужой реакции. А Дамиано ржëт — для него это шутка, ему смешно, конечно, ведь этот тихий странный Итан, влюблëнный по уши в него, просто нелепый клоун. Давид бессердечный мудак, Торкио не знает, как ещё его можно назвать после такого. Он теперь никому не верит, замыкается в себе ещё больше, не хочет ни с кем общаться, особенно говорить с этим Дамиано. Тот понимает, что совершил ошибку, извиняется, целует его и не раз: на сцене, когда оттолкнуть нельзя, когда Итан уже слишком пьян, чтобы что-то понимать, или в клипе, при всей съëмочной команде. Давид признаëтся ему в любви, пишет в сторис, что любит как до Луны и обратно, поздравляя с днем рождения. Итан его игнорирует, не верит, думает, что это всего лишь весëлая игра для Дамиано и с другой стороны чувств нет никаких. Торкио отгораживается от этого человека, это заметно не только близким друзьям, но и зрителям. Приходится держаться, скрывать эмоции, притворяться. Ни к чему хорошему это не приводит. Итан остаëтся один, а голосовая почта переполнена сообщениями от Дамиано. Слушать их слишком больно, слышать его голос — настоящая пытка. Торкио больше не может держаться, не хочет. Давид извиняется, и в реальности, может быть, когда-нибудь до него дойдëт, что время уже прошло. Hello from the outside Привет из другой жизни. At least I can say that I've tried to tell you По крайней мере, я пытался I'm sorry, for breaking your heart Извиниться за то, что разбил твое сердце, But it don't matter, it clearly doesn't tear you apart anymore Но всё это уже не важно, ведь тебя это больше не терзает. Дамиано он не понимает, не хочет этого делать. Старается урвать внимание Итана, старается как-то исправить ситуацию, но получает холод. Но боль в глазах и надежду Торкио скрыть не получается. Он снова чистит автоответчик, запуская только на несколько секунд сообщения и тут же выключая чужой голос. Он простил, но его сердце не выдержит больше. От него уже практически ничего не осталось. Hello from the other side Привет из другой жизни. I must've called a thousand times Должно быть, я набирал твой номер уже тысячу раз, To tell you I'm sorry, for everything that I've done Чтобы сказать прости за всё, что я натворил, But when I call you never seem to be home Но, когда я звоню, тебя, видимо, никогда не бывает дома. Конец наступает тогда, когда они сидят слишком близко. Во всëм виновата Виктория, притащившая их сюда, в караоке, включившая песню. Она сама сбегает, запирает дверь, путей отступления больше нет. А Дамиано прямо перед ним, смотрит в глаза, касается рук и поëт, поëт, ломая всë внутри, разрушая Итана окончательно и что-то в нëм воскрешая. Торкио пытается не молчать, проще сосредоточить внимание на экране, а не на этом человеке. They say that time's supposed to heal ya Говорят, что время лечит, But I ain't done much healing Но мне всё не становится легче. Почему слова звучат так правдиво? Итан подпевает, он никогда не считал свой голос красивым, звезда у них — Дамиано, но сейчас тот практически шепчет, прислушивается к нему. Смотрит с сожалением. Слов больше не остаëтся, микрофон Давида опускается на диван рядом, а сам он тянется вперëд, целует, без спроса, без разрешения, без предупреждения. Он оглаживает руки Итана через тонкую ткань одежды, касается груди. И когда Торкио отрывается, собираясь бежать, на этот раз, похоже, через окно, Дамиано порывисто прижимает его к себе, обнимает крепко и утыкается лбом в чужое плечо. — Пожалуйста, Итан, просто выслушай меня, хотя бы раз, умоляю, и я отстану, — Давид не оставляет никакого другого выбора, его руки всë ещё не дают двинуться, но почему-то в этой хватке так спокойно, так хорошо. Дамиано приоткрывает глаза, наблюдая за быстро вздымающейся грудной клеткой, за светлой юбкой в складку, так необычно смотрящейся на Итане и подчëркивающей его стройные ноги, оголяющей острые колени. — Что ты хотел? — ощущений чересчур много: горячее дыхание любимого человека в слишком сильной близости от его тела, пальцы, слегка поглаживающие его по спине, этот чëртов голос, который он слышит постоянно. Несколько выпущенных из пучка прядей щекочут лицо и ключицы, и парень пытается сосредоточиться на этом, потому что внимание, обращëнное на Дамиано, станет его погибелью. — Я не знаю, что сказать, Итан, честно, я столько раз пытался, но тебе это не нужно, ты просто не хочешь, чтобы я был рядом, — Давид отстраняется, наконец смотрит в глаза и ждëт ответа. — Хочу, — непроизвольно вырывается у Торкио. Он не может врать сейчас, он загнан в угол, и чужой взгляд не отпускает. — Тогда услышь меня, Итан, я не пытался издеваться над твоими чувствами, просто я боялся воспринять всë серьëзно, я испугался, но я уже миллион раз признал свою ошибку. Я разобрался в себе, и я понял, что ты занимаешь большую часть в моëм сердце. Я тоже чувствую всë это, поэтому, пожалуйста, не оставляй меня одного, не заставляй ощущать себя брошенным, Итан, — Дамиано прикрывает глаза. Он любит говорить, изливать душу в песнях, но сейчас это слишком тяжело. Его могут опять оттолкнуть, как раньше, и тогда уже, возможно, ничего не выйдет. Торкио тоже на него не смотрит, не желает покупаться, доверять, но его руки сжимают чужую кофту, он комкает еë в дрожащих пальцах, тянет на себя. Он хочет играть по своим правилам, он хочет что бы теперь его послушал Дамиано, ведь он дал ему выговориться. Только слов у Итана в голове сейчас нет, там пустота и звон в ушах. Но сказать он может и по-другому: своими действиями, своими эмоциями. Поцелуями, ладонями, касаниями, укусами. Шея Давида восхитительна, когда еë украшает чокер, но и без всяких лишних элементов, она идеальна. Губы прижимаются к тëплой коже, а руки перемещаются вниз. Сближение — не ключевой момент их отношений. Но сейчас оно очень нужно, не просто как разрядка, а как демонстрация слишком долго находящихся внутри чувств. Дамиано запрокидывает голову. Он такой восхитительный без яркого макияжа, такой естественный, такой родной. Ладони залезают под юбку, скользят вверх по бëдрам, волоски ощущаются необычно, слегка жëстко, но Итану нравится, что Давид перед ним настоящий, его уже порядком достала нежная кожа Лауры. Она просто не та, кто ему нужен. Ей будет лучше с кем-то другим, а ему — с Дамиано. Торкио возбуждëн, желание, страсть тоже присутствуют, но всë это отступает на второй план, потому что на первый выходят чувства, превращающиеся во всеобъемлющую нежность. Он вдыхает запах кожи Давида, никакой одеколон не может Итану помешать ощутить именно его. Так не хочется думать о том, где они находятся, о Виктории, которая может ворваться в любой момент. Дамиано даëт волю и своим рукам, тянется к волосам, расплетает причëску, наклоняется к чужому виску, оставляя несколько лëгких поцелуев. Итан уже сжимает его ягодицы, властно тянет на себя, Дамиано чуть не падает вперëд, стараясь придвинуться ближе, но это не получается сделать, и Торкио подходит с другой стороны, перемещается сам, заставляя Давида лечь, и устраивается сверху. Вокалист самостоятельно задирает на себе юбку, чтобы ткань не мешалась, приспускает бельë. А Итан на него молча смотрит, разглядывает, но не то, что внизу, а эмоции на лице. Он тянется за поцелуем, проезжаясь своим пахом по чужому возбуждению. От прикосновения ткани Дамиано резко вздыхает и прикусывает его губу. — Помоги мне, — просит он, и Торкио не издевается, не медлит, опускает руку на его член, принимаясь двигать ей в быстром темпе, не переставая целовать его губы. Давид уворачивается, немного отталкивает от себя Итана ладонью. Тот тут же спешит отстраниться и понять, что не так, но Дамиано лишь проводит пальцами по чужому телу, подлезает под резинку его юбки и белья и касается его возбуждения. Поза не особо удобная, конечности начинают затекать, но новый поцелуй всë сглаживает. Отрываться больше не хочется, все вдохи делаются из чужого рта, а стоны в нëм же глушатся. Они разные, Дамиано сейчас более напористый, его пальцы сжимают чужую плоть, а браслет на запястье холодит кожу бëдер. Итан аккуратен и нежен, его ладонь изучает, он пытается узнать, как приятно этому человеку, следит за его реакцией и в это же время старается не растворяться в действиях Дамиано. Торкио нравится происходящее, но по-настоящему голову сносит от осознания того, что это не в последний раз, что они смогут ещё быть так близко, делить одно дыхание на двоих, трогать, целовать, говорить. У Итана всë внутри сжимается, и он старается сдержать слëзы, эмоции хотят вырваться наружу так не вовремя. Дамиано кончает ему в руку, быстро приходя в себя и продолжая двигать своей ладонью, вторая, перебиравшая до этого волосы, опускается на щëку, губы касаются влажных дорожек под глазами. Торкио стонет и изливается. Давид совсем сейчас другой, не такой, как обычно, но эти новые черты, которые Итан надеется видеть и дальше, притягивают. Наверное, хватит страдать. Дамиано вытирает руку об изнанку своей юбки, салфеток поблизости нет, а добраться до дома нужно как-то неспалившись. Итан следует его примеру, одежда и так испачкана. Они не знают, что Виктория уже в курсе всего произошедшего. — Я хочу тебя слушать, — Торкио улыбается, касаясь его губ. — Спасибо, — Давид обнимает его.

***

— Привет, это я… Просто хотел сказать, как сильно тебя люблю, — подобные сообщения на автоответчике Итан переслушивает по многу раз, и чужой голос, который раньше уничтожал его, теперь является тем, без чего он не представляет своей жизни.