🍷
7 сентября 2023 г., 20:00
Тонкая струйка красного вина заполняет идеально отполированный бокал. Пряный насыщенный аромат алкоголя наполняет пространство кухонного островка. Во рту скапливается слюна от предвкушения вяжущего вкуса. Мягкий свет дополняет приглушённая музыка на фоне. Играет любимая романтичная подборка, создавая максимально интимную обстановку.
Чимин ощущает себя немного взволнованным, ожидая гостя. Цепляет тонкую ножку, вращая жидкость в бокале по кругу, с интересом наблюдая за образовавшейся воронкой. Не успевает поднести каёмку к губам, продегустировать, как в прихожей раздаётся писк панели электронного замка.
Сердце заходится в учащённом ритме, глухим стуком отдаваясь в ушах. Его именинник наконец объявился.
Но Чимин не двигается с места, продолжая упираться локтями в поверхность стола барной стойки. Подрагивающими пальцами подносит стекло к губам и делает небольшой глоток, сосредоточенно пытаясь прочувствовать все ноты напитка: сладкого, пряного, терпкого. Блаженно прикрывает глаза; смакует каждую каплю.
Он отчётливо слышит, как младший копошится, снимая кроссовки, как в ванной комнате включается вода, как ступни в носках скользят по паркету по пути на кухню. Чем быстрее приближается Чонгук, тем сильнее учащается пульс Чимина.
Вяжущий привкус алкоголя оседает на корне языка, когда чужие ладони оказываются на его бёдрах, слегка прикрытых хлопковой тканью рубашки от Dior, в которой он был сегодня на мероприятии в качестве посла бренда. Если своё присутствие на нём Чимин обозначил для ARMY как волнительное, то в какую категорию можно отнести то, что он испытывает сейчас? Это не то болезненное волнение, не то мучительное томление — чёрт разберёшь.
Прохладные подушечки пальцев ведут по гладкой коже, бесцеремонно забираясь под подол рубашки в мелкую полоску. Чимин слышит над ухом судорожный вздох; он буквально может прочувствовать ехидную усмешку на губах мальчишки. Чонгук явно не удивлён полному отсутствию белья на своём славном хёне, поэтому продолжает любовно оглаживать пышные бёдра и сладкие ягодицы. Тот совсем не против, а наоборот пытается прильнуть ближе, лишь бы продолжать ощущать щекочущие прикосновения родных рук на своём теле. Чимин до жути истосковался и тактильно оголодал из-за плотного расписания младшего в последнее время.
— Я такой счастливчик. Представляешь, хён? — спрашивает Чонгук, пока ладони, ложась на подтянутый живот старшего, вырисовывают круги на подвздошных косточках. Он зарывается лицом под воротник рубашки, в то местечко, где остриё полумесяца украшает маленькая родинка, прекрасно дополняя эту неописуемой красоты картину.
Чимин тяжело сглатывает. У него пересыхает во рту, поэтому он тянется к бокалу снова, делая ещё один небольшой глоток. Кровь раскалённой лавой кипит под кожей в тех местах, где Чонгук касается его: прикосновения такие беззастенчивые и отважные, и с каждым новым Чимину хочется ещё и ещё.
— Из года в год получаю самый лучший подарок… — приглушённый голос словно вязкая патока, — ты мой самый лучший подарок, хён… — Чонгук мажет кончиком носа по чувствительному месту за небольшим ухом.
Чимин так вкусно пахнет — оторваться крайне сложно. И этот его образ сегодня… Старший отправил ему фотографию перед выходом на ковровую дорожку. Он выглядел как самый настоящий принц, затмевая всех своей красотой.
— Возможно ли завидовать самому себе? — задаётся Чонгук вопросом в пустоту. Его пальцы легко скользят выше. Чимину приходится больно закусить внутреннюю сторону щеки, когда мальчишка доходит до его грудной клетки, ненавязчиво цепляя тупыми ногтями затвердевшие соски. — Я думаю, вполне возможно. А ты так не считаешь, хён? — отвечает сам на заданный вопрос, а затем озадачивает им старшего.
Этот чёртов Чон Чонгук никогда себе не изменяет. И только один этот факт заставляет Чимина заливисто расхохотаться.
— Какой же ты засранец, Чонгук-и… — тянет он в ответ, вплетая пальцы со сбитыми костяшками от их совместных тренировок по боксу в короткие волосы на загривке мальчишки.
Чимину нравится его новая стрижка, несмотря на то, что выглядит и ощущается она крайне непривычно после более полугода ношения им старой длины. Было что-то особенное в том, как Чимин мог с лёгкостью запрокидывать его голову, нежно потянув за загривок, вынуждая посмотреть на себя, а затем впиться в его рот жадным поцелуем. Или, например, то трепетное чувство, которое разливалось в груди каждый раз, когда Чонгук лежал головой на его животе, а Чимин перебирал в пальцах смоляные кудри, массируя прикорневую область.
— Настолько бесстыдно подлизываться к своему хёну… это надо уметь, — упрекает Чимин, утыкаясь виском в лоб младшего. — Я слишком разбаловал тебя, не находишь, м? — спрашивает только забавы ради, с радостью подставляя открытую шею под влажные поцелуи.
Чонгук не отвечает. У него есть дела куда поважнее пустой болтовни. Не то чтобы Чимин рассчитывал на ответ. В его профессиональной сфере прирождённого обольстителя это называется подразнить.
Он тянется к бутылке вина, наполняя второй бокал, а затем протягивает его Чонгуку через плечо, заставляя того нехотя отстраниться. Чимин ловит момент и изворачивается в объятиях, прислоняясь теперь спиной к поверхности края стола. Тёмный взгляд младшего, обращённый на его грудную клетку, где расходятся распахнутые полы рубашки, не ускользает от внимания Чимина.
Чонгук слишком слаб для того, чтобы противостоять такому виду. Бесстыжий хён всегда знает, чем можно заманить глупого зверька в ловушку. Хотя, по мнению Чимина, его разбалованному донсену требуется уже наживка покрупнее.
— Ты теперь такой взрослый, Гук-а. Не могу поверить, что с момента, как мы впервые совместно отмечали твой день рождения, пытаясь с парнями спасти торт от твоих горьких слёз, прошло уже десять лет, — Чимин заливисто смеётся, прикрывая рот маленькой ладонью.
Сердце Чонгука трепещет всякий раз, когда он наблюдает за этой чудной привычкой старшего.
— Хён… Ты обещал больше не смеяться над этим. Ты обещал… — беззлобно говорит Чонгук, делая пару неспешных глотков.
Он следит за широкой улыбкой Чимина, его глазами-полумесяцами. В груди разливается знакомое тепло. Чимин может смеяться сколько угодно, на самом деле. Они все в то время были детьми, поэтому ему нечего стыдиться.
Звонкий смех затихает так же скоро, как и возникает. Чонгук продолжает наблюдать за Чимином, вращая между указательным и средним пальцами бокал с вином. Мелодия незнакомой песни на фоне разбавляет вмиг повисшую тишину.
— Ты был таким хорошеньким… милым и хорошеньким… — тон голоса Чимина становится мягче и тише. Он неотрывно всматривается в остатки алкоголя на дне своего бокала.
Чонгук ощущает отчётливую тоску в потоке мысли, которую Чимин хочет донести. Или младший, может, не так всё понял?
— А сейчас?.. — осторожно спрашивает Чонгук.
Чимин тут же поднимает напуганный взгляд на донсена.
— Что? Нет-нет, Гук-а… — он ставит свой бокал на стол, протягивая руку к бокалу младшего, чтобы поставить его туда же. — Я имел в виду… — язык слегка не слушается из-за выпитого алкоголя, но он максимально старается собрать мысли в кучу, чтобы всё прояснить. — Сейчас ты такой же милый и хорошенький… — Чимин мягко касается тёплой щеки мальчишки. — Просто… Чёрт, это сложно… — он утыкается макушкой в сильное плечо, стукаясь о него несколько раз. — Ты вырос на моих глазах, понимаешь? Мы были такими юными, когда всё только начиналось, а сейчас… — Чимин делает длинную паузу, обвивая крепкую шею руками.
Младший мгновенно прижимает тонкую фигуру к себе. Он не торопит с ответом. Просто они давно не беседовали на подобные темы, поэтому для старшего собраться с мыслями может быть сложно, Чонгук это понимает.
— Сейчас ты взрослый мужчина, Чонгук. Ты такой… Я не знаю. Иногда я не могу поверить, что ты мой. Что всё это — реально… — наконец признаётся Чимин.
К несчастью, Чонгук понимает, что имеет в виду его хён. Такова цена славы. От этого больно и злостно.
Если раньше, когда они были моложе, из-за пылкой влюблённости и бьющих в голову гормонов скрытность казалась незатейливой игрой, то сейчас, с каждым годом, становится всё труднее. Когда они вроде как должны быть сами по себе, потому что группа взяла перерыв от совместной деятельности, они не могут быть один плюс один, потому что не так поймут; потому что статус мировых звёзд и консервативное общество, в котором они были рождены и продолжают оставаться до сих пор, не позволяют быть теми, кто они есть. Где угодно, но только не на публике, не в этой стране. Проблема в том, что этого «где угодно» не так уж и много, поэтому всё, что у них есть, всё, что у них осталось, — это маленький мир в диапазоне их раздельных апартаментов, без пристального внимания и любопытных глаз, а ещё короткие поездки со строгим условием персональной конфиденциальности и большим количеством охраны. Это не то, к чему их готовили десять лет назад. В то время были другие приоритеты. Сейчас уже ничего не изменить. Тогда ни один из них не мог предположить, что те первые юношеские чувства перерастут в настолько крепкую и нерушимую связь на многие годы.
Чимин замирает в объятиях младшего. Они слегка покачиваются в такт тихо играющей музыке. Такой счастливый день не должны омрачать грустные мысли. Перманентное чувство вины проникает уколом под кожу.
— У меня кое-что есть, — старший отстраняется от родного тела, желая как можно скорее разбавить гнетущую атмосферу.
Чонгук нехотя выпускает Чимина из кольца своих рук, наблюдая, как щёлкает выключатель, как кухня погружается в полумрак. Он опустошает бокал с вином до конца, улавливая небольшое копошение в стороне. Неожиданно высокий потолок превращается в купол планетария: на фоне россыпи мелких звёзд другие космические объекты кажутся просто огромными. Чонгук заворожённо разглядывает каждый из них и вдруг вспоминает, что когда-то Чимин обещал отправиться вместе с ним на Луну.
— С твоим днём, Гук-а, — тихо произнося слова поздравления, Чимин кладёт ладонь на тёплую щёку младшего и оставляет невесомый поцелуй на его губах.
На самом деле Чимин поздравил его, как только стрелка часов перевалила за полночь, а ещё эта фотография… У Чонгука возникли вопросы. Не то чтобы он был против, когда Чимин позвонил ему и спросил, можно ли выставить что-то из их недавней поездки в Америку, но даже не думал, что выбор старшего падёт именно на это фото, ведь Чимин в их паре явно тот, кто как можно усерднее старается сохранять конфиденциальность. Кажется, он решил обозначить границы для остальных, показывая, кому на самом деле принадлежит золотой макнэ. Это позабавило младшего. По правде говоря, Чимин тот ещё ревнивец, но, видимо, Чонгуку знать об этом необязательно.
— Спасибо, — мягко улыбается младший, отставляя пустой бокал на стол. — Мне нравится эта рубашка… — комментирует он, цепляя пуговицы, что остались застёгнутыми. — Хорошо смотрится на тебе… Всё хорошо смотрится на тебе, — произносит Чонгук почти что шёпотом, с упоением наслаждаясь ответной реакцией: старший льнёт к нему, как котёнок.
Чимин облизывает губы, наблюдая за действиями младшего и внимая его похвале. Дыхание невольно учащается, когда полы расходятся, представляя на обозрение медовую кожу, на которой играют полупрозрачные блики космических объектов от проектора. Чимину странно и волнительно. Они в отношениях не первый год, но абсолютно каждый раз это ощущается как в первый: так трепетно и робко, с какой-то сумасшедшей силой, которая накрывает обоих оглушающей волной.
Один шаг — и Чимин оказывается в клетке из рук, прижатым к столу. Чонгук закусывает колечки в нижней губе, блуждая липким взглядом по чистому от макияжа лицу хёна. Румянец на его щеках вынуждает младшего приблизиться и слабо прикусить мягкую кожу на одной из них. Чонгук часто так делает. Чимин всё продолжает заливисто смеяться каждый раз с этой забавной привычки кусать его щёки. Чонгук действительно такой же хорошенький и милый, каким и был много лет назад.
Однако ситуация перестаёт забавлять, когда широкие ладони проникают под рубашку, проводя по точёным изгибам. И вот здесь, в этот самый момент, открывается вторая сторона Чонгука, от которой у Чимина предательски трясутся поджилки.
Совсем уже не мальчик и не юноша: теперь Чонгук чётко понимает свои чувства, которые испытывает к человеку, стоящему перед ним. Много лет назад он понятия не имел, что с ними делать и как принять тот факт, что его тянет к своему хёну. Робкий и застенчивый — он был так напуган тем, что испытывал внутри. Ураганы и бури, терзающие его душу, в конечном итоге мог усмирить только один человек. Чимин всегда был рядом. До какого-то момента Чонгук этого не ценил, пытаясь самостоятельно угомонить болезненно ноющее сердце, а затем сдался, когда понял, что глаз не может отвести от своего ангельского хёна. Закипающая ревность и злость начинала разрывать его на части, когда он замечал, как Чимин взаимодействует с кем-то кроме него. Он так отчаянно жаждал сделать Чимина своим, исправить все ошибки, которые допустил, причиняя боль своими необдуманными словами и действиями. Глупый, глупый ребёнок. Чонгук до сих пор не может себя за это простить.
Чимин упирается локтями в стол барной стойки, склоняя голову вбок. В горле застревает вздох, когда младший с лёгкостью подхватывает его в воздух, усаживая на её край. Теперь ладони Чонгука оглаживают его обнажённые бёдра. Чимин беззастенчиво разводит их в стороны, позволяя теснее прижаться к себе. Кожа мягкая, гладкая, просачивается сквозь пальцы, когда Чонгук позволяет себе сжать сильнее. Одна рука обвивается вокруг талии, снова проникая под рубашку, переходит на поясницу, оглаживая чудесные ямки, второй он упирается в стол, заставляя Чимина прогнуться, склоняясь над ним настолько, насколько позволяет их поза, но при этом стараясь не доставлять дискомфорт.
Старший непроизвольно начинает двигаться, нетерпеливо ёрзая ягодицами по поверхности. Пах обдаёт жаром, когда мягкая ткань лонгслива на Чонгуке ненавязчиво стимулирует чувствительную головку.
«Гук-ах…» — Чимин, выдыхая имя своего персонального искусителя, даже не слышит собственных слов: они тонут в приглушённой музыке; оседают ягодным привкусом от вина на чужих губах; растворяются на влажном языке, когда они наконец целуются по-настоящему.
Алкоголь заставляет быстрее гнать в венах кровь, из-за чего кожа становится горячей, пунцовой. Слишком много всего. Чимин не поспевает за собственным восприятием, оно плывёт по потолку вместе с проекцией звёздного неба. Он так соскучился по их необузданным порывам, по чувству безмятежности и умиротворения, которые он в силах постичь, только находясь рядом с Чонгуком.
Младший как будто читает его мысли. Целует развязно, глубоко, собственнически. Он тоже скучал. И жаждет насытиться Чимином досыта.
— Пойдём в спальню, — Чимин с трудом поднимает потяжелевшие веки, когда Чонгук переходит на линию челюсти и шею, легко всасывая в рот нежную кожу, бесконтрольно желая оставить на ней свои метки. Под полуприкрытыми веками маячит Млечный Путь. В тандеме с нежными поцелуями и мягкими прикосновениями это ощущается как нечто запредельное. — Чонгук-а… — Чимин вплетает пальцы в его короткие волосы на загривке, пытается отстранить от себя.
Чонгук жаден до ужаса, чтобы иметь хоть какие-то силы прервать этот момент их долгожданной близости.
— Да-да, сейчас… — отвечает он спустя несколько долгих секунд, поднимая наконец голову на уровень лица старшего. Тяжело выдыхая, Чонгук изо всех сил старается совладать с накрывшими эмоциями.
Он безусловно разделяет то, что испытывает Чимин, ведь это их общая ноша. Всегда будет таковой.
Они молчат некоторое время, непрерывно глядя друг другу в глаза. Отчаянно пытаются привести учащённое сердцебиение в привычное нормальное состояние. Получается плохо.
Старший отводит взгляд первым. Губы его трогает тоскливая улыбка.
— Э-эй, — мягко зовёт Чонгук, приподнимая лицо Чимина за острый подбородок. Заставляет вновь посмотреть на себя. — Всё хорошо, ладно? — он нежно гладит подушечкой большого пальца его щёку. — Я здесь… с тобой… — спешит заверить Чонгук, отстраняя руку от лица Чимина, чтобы опустить её и взять его ладонь в свою. Он подносит сбитые костяшки к губам, оставляет бережные поцелуи на каждой — совместные тренировки по боксу отлично вписались в их расписание.
Чимин застывает, не в силах даже вздохнуть. Он готов умереть от этой нежности и чуткости, которую проявляет к нему Чонгук.
— Мы — настоящие, — уверяет он, раскрывая небольшую ладонь, чтобы оставить следующий поцелуй прямо в центре: там кожа Чимина пахнет вином. — Были и будем, — заканчивая на этой ноте, Чонгук тянет его на себя за предплечье, аккуратно спуская с барной стойки.
Когда Чимин твёрдо стоит на ногах, младший мажет коротким поцелуем по его влажным губам. Тонкие пальцы тут же проникают под ткань лонгслива Чонгука и цепляются за его талию. Очевидно, до спальни они сегодня не доберутся.
— Мы можем оставить её на тебе? — как бы невзначай спрашивает Чонгук, протискивая ладони под манжеты рубашки. Чимин выглядит в ней как нечто греховное со своими длинными ногами и босыми ступнями. Небесный цвет ткани в мелкую полоску так хорошо контрастирует с медовым оттенком кожи. Будучи на пару размеров больше, она делает его совсем миниатюрным. Чонгук обожает это. — Хочу тебя в ней верхом на мне, — беззастенчиво признаётся он и чувствует, как в этот момент короткие ногти хёна впиваются в его поясницу.
— Засранец… — шипит Чимин, с небольшим усилием кусая младшего через ткань лонгслива за плечо, после чего утыкается в него носом, шумно втягивая лавандовый аромат кондиционера для белья с примесью парфюма.
Чонгук давит усмешку. Высвобождает ладони из манжет, проникая теперь под подол рубашки, сжимая упругие ягодицы.
— У твоего любимого засранца сегодня день рождения, — канючит он, проводя ладонями выше, оглаживая теперь ровную линию спины, — и, как на любой предыдущий, на этот я снова загадал твою чудесную задницу, Чимини-хён, — восторженно и без капли стеснения говорит Чонгук.
Он вновь опускает ладони на ягодицы старшего, сжимая сильнее между пальцами сочную плоть, но в этот раз позволяет себе слегка оттянуть половинки в стороны, тут же улавливая плаксивое мяуканье в своё плечо.
Чонгук только и успевает схватить со стола бутылку и опустевшие бокалы, прежде чем Чимин, выключив проектор, хватает его руку, переплетая пальцы, чтобы довести в полумраке квартиры до кровати в спальне.
Он сажает младшего на мягкое покрывало, предварительно включая торшер на прикроватной тумбе. Туда же отправляются открытая бутылка вина и два бокала.
Чимин и Чонгук нечасто бывают в этой квартире — просто изначально так сложилось, что всё своё свободное время оба проводили в апартаментах младшего. Трудоголик Пак Чимин может сутками не появляться дома, поэтому его квартира кажется холодной и пустой. К тому же, он довольно минималистичен в плане выбора мебели и оформления в целом. Чонгуку иногда кажется, что в его квартире вещей старшего больше, чем здесь. Он совсем не против, а наоборот неоднократно предлагал хёну окончательно переехать к нему, но Чимин тот ещё упёртый паршивец. Может неделями жить у Чонгука, но официально переезжать всё равно не соглашается, каждый раз находя миллион причин для отказа.
— Ладно, именинник… — причитает Чимин, хватаясь за один из рукавов младшего, — сегодня сделаю всё так, как ты просишь, — он стягивает с него лонгслив через голову, откидывая ткань в изножье постели. Затем тычет своим милым пальцем в мощную грудь, намекая лечь и слегка подтянуться повыше, что Чонгук беспрекословно и делает.
Так как они устроились поперёк кровати, а не вдоль, как все нормальные люди, младший хватает одну из подушек у изголовья, подкладывая её себе под голову. Нервно покусывает колечки пирсинга, наблюдая за тем, как хён стягивает с него джинсы и носки. Забавная картина, если учитывать тот факт, что сам Чимин стоит перед ним почти обнажённым: распахнутая рубашка едва прикрывает очертания тела.
Когда на лежащем остаются только боксеры, Чимин выдвигает ящик, недолго роется в нём, вынимая флакон со смазкой, и отправляет его по воздуху в сторону Чонгука. Тот профессионально ловит его, укладывая себе на живот.
Чимин, недолго думая, задвигает ящик и тянется в сторону бутылки уже слегка выдохшегося вина. Наливает немного в один из бокалов: три глотка — и тот снова пустой. Для храбрости, если так можно сказать.
Чонгук знает, что Чимин намеренно вынуждает его ждать. Маленький мстительный хён.
«Чимини-хён…» — младший не успевает договорить, как на его бёдра приземляется волшебная задница. Чимин самостоятельно находит его руки, умещая большие ладони на свои ляжки. Чонгук тут же впивается в мягкую кожу, проводя от колен до ягодиц, которые скрыты под подолом рубашки.
— Растяни, — просьба-приказ повисает в воздухе, когда Чимин склоняется над мальчишкой, упираясь руками по обеим сторонам от его головы.
А вот тут уже Чонгук может лицезреть вторую сторону своего хёна: страстную, дикую, необузданную. Спустя столько лет он так и не смог разобраться, как тот столь умело умещает в себе две эти крайности, которые меняет между собой по щелчку пальцев: от ласкового котёнка до дьявольского лиса. Чонгук без ума от такого контраста.
Пока он послушно открывает флакон, выдавливая небольшую порцию смазки, и согревает прохладную субстанцию между пальцами, Чимин времени зря не теряет: опускается корпусом ниже, утыкаясь своим носом-кнопкой в пышущую жаром грудь.
Чонгук усердно тренируется в последнее время: его плечи стали шире, бицепсы больше, а грудные мышцы сильнее. Он выглядит как влажная мечта и грязная фантазия многих фанаток. Не только фанаток на самом деле. Увы. Чимин и на шаг не подпустит ни одну или одного из них к своему бойфренду. Выложив фотографию в профиль этой ночью, он вроде бы ясно дал понять, кому принадлежит его милый донсен.
— Задница Чимини-хёна ждёт, — старший подгоняет его, кусая за тёмную ареолу, оттягивая зубами затвердевший сосок.
Он знает все чувствительные точки Чонгука, искусно манипулирует им; частенько вертит ведомым мальчишкой как хочет, гоняясь за собственным удовольствием. Не то чтобы Чонгук был когда-либо против. Это удовольствие в конечном итоге оказывается их общим, так что ему нечего терять.
Чонгук прислушивается к требованию хёна, ощущая, как в собственном паху закручивается узел от предвкушения сладкой ночи, наслаждение которой они разделят на двоих.
Плюшевые губы Чимина влажными дорожками переходят на второй сосок, когда Чонгук тыльной стороной ладони приподнимает ткань рубашки, откидывая её на поясницу, а после пальцами этой же руки мажет по расселине. Второй ладонью оттягивает одну половинку, открывая для себя больше пространства для творчества. Задница Чимина — олицетворение холста, а у Чонгука неплохие навыки в изобразительном искусстве.
Он нисколько не удивляется, когда ощущает, что Чимин, в общем-то, уже слегка растянут: два смазанных пальца свободно скользят, а тесные стенки сжимают длинные фаланги так хорошо и так правильно. У Чонгука голова начинает идти кругом, когда в мыслях сам по себе всплывает образ чудесного хёна, самозабвенно объезжающего его член.
— Хён? — Чонгук не может упустить возможность подразнить его. — Это для меня? — он делает довольно ясный акцент, задерживая запястье в одном положении, стимулируя тем самым конкретную точку внутри. Чимина над ним потряхивает. Помимо сладостной стимуляции сзади, его ничем не прикрытое возбуждение спереди потирается о ткань боксеров Чонгука. — Так мило с твоей стороны, — младший счастливо улыбается своей кроличьей улыбкой, наблюдая за сменой эмоций на лице Чимина — там целый спектр.
— Несносный… — ругается тот, но насаживается сильнее, отталкиваясь ладонями от матраса и принимая полностью сидячее положение, — ты несносный засранец, Чонгук…
Неожиданно для мальчишки он цепляется за его сосок, с силой сжимая между пальцами. Чонгук болезненно шипит, ненадолго прекращая движение внутри, чем и пользуется Чимин. Он отводит руку назад, вынимая пальцы младшего из своей дырочки, а затем перехватывает и другое запястье, прижимая их к подушке над его головой.
Чонгук оказывается загнанным в клетку. Наивный, глупый кролик.
Чимин пытается отдышаться, в упор рассматривая тёмные бездонные глаза и крепко сжатую челюсть. Такой большой и сильный под ним, Чонгук не может сейчас ничего сделать. Может, конечно, но такое желание у него точно отсутствует, ведь старший прекрасно осведомлён о всех грязных фантазиях милого макнэ. Поэтому, безусловно, Чимин остаётся победителем в их маленькой игре.
хуже лучше быть не может, но, когда Чимин хватается зубами за колечки пирсинга в нижней губе, оттягивая с небольшим усилием на себя, попеременно скользя по влажной от естественной смазки головке, Чонгук выгибается в спине настолько, что слышно, как хрустят позвонки. Он готов был кончить в тот же момент, но Чимин вовремя остановился.
— Слишком рано, Гук-а. Всё веселье только впереди, — шепчет он ему на ухо, словно змей-искуситель.
Не в силах даже открыть глаза, Чонгук чувствует, как старший скользит по его телу. Носом ведёт всё ниже и ниже, посасывая и покусывая чувствительную кожу на кубиках пресса и косых мышцах живота.
— Ты должен смотреть, — командует Чимин и кусает младшего за бок, одновременно с этим стягивает с него боксеры, заставляя слегка приподнять таз, чтобы избавиться от ткани окончательно. — Ты должен смотреть, Чонгук-а, — снова повторяет Чимин, раскатывая его имя на языке, словно фруктовую конфету.
Как будто Чонгук не услышал с первого раза. Зная, что решение разлепить веки и опустить взгляд станет для него фатальной ошибкой, он всё равно идёт на этот шаг. Добровольно.
Сумасшедший? Ну, разве что слегка.
Чимин приступает только тогда, когда оказывается полностью убеждённым в том, что младший не отводит взгляд от развернувшейся картины. Чонгук готов кончить, словно девственник, только от одного вида.
У Чимина действительно хорошие навыки в оральных ласках. Его длинный язык всегда не давал покоя буйной фантазии мальчишки. Проблема только в том, что хён толком ещё ничего не сделал, а его уже неистово трясёт. Куда пропала юношеская лошадиная выдержка?
Милые пальцы, скрытые по костяшки под манжетами рубашки, обхватывают основание крепко стоящего члена, проводя несколько раз по всей длине. У младшего приличный размер. Пальцы Чимина едва сходятся на самой широкой точке. Каждый раз, когда Чонгук подмечает эту деталь, ему приходится больно закусывать слизистую на внутренней стороне щеки. Это выглядит хорошо. Очень хорошо. Чонгуку до безумия нравится.
От былой ласки и робости, что была во время разговора на кухне, не осталось ровным счётом ничего. В их взаимодействии сейчас присутствует только похоть и страсть: дикая и необузданная. Чимин решил оторваться по полной программе после нескольких недель затишья и нежного секса.
Чонгук не может определиться: благословение это или проклятие. Потому что Чимин действительно дьявол в обличии ангела.
All Mine — PLAZA
Чонгук едва успевает сфокусироваться на одной точке, усмирить жар, который с катастрофической скоростью распространяется по обнажённой коже, как новая волна с удвоенной силой обрушивается на него. Играющая фоном музыка становится громче, когда ладонь старшего скрывается под покрывалом у изголовья кровати, откуда Чонгук забрал себе подушку. Припев настолько красноречив, что, даже не владея английским в полной мере, Чонгук прекрасно понимает, о чём идёт речь в тексте песни. Плавные, раскачивающиеся движения прекрасных бёдер следуют в такт заполнившим комнату битам: вверх-вниз, взад-вперёд. Чонгук ощущает себя словно на карусели: потолок и стены под полуприкрытыми веками начинают вращаться, а внутри черепной коробки повисает противный ультразвук. Чимин его не щадит совсем, когда укладывает ладони на свой подтянутый живот, медленно поднимаясь выше. Он продолжает двигаться на бёдрах Чонгука, наслаждаясь своим телом: пальцы, наполовину прикрытые манжетами рубашки, играются с сосками, ведут дальше, к ключицам и шее, уделяя каждому участку достаточно внимания и времени. Когда они зарываются в угольных волосах, оттягивая в стороны, у Чонгука срывает все тормоза. Хён подстроил всё это. Он продумал каждый шаг, каждое действие. С того самого момента, как Чонгук заявился на кухню. Осознание этого факта хлёсткой пощёчиной отпечатывается на щеке, отрезвляя наконец помутнённый рассудок. Его член уже крепко стоит, упираясь в ягодицы хёна. Чимин с восторгом подмечает, насколько ткань белья под ним намокла. Это льстит. Вдоволь наигравшись с собой, Чимин принимается за младшего, опуская ладони на его торс. Ведёт одними подушечками пальцев по покрытой мелкими мурашками коже, склоняясь корпусом ниже, совсем низко, на уровень его покусанных от нетерпения губ. Чонгуку приходится задержать дыхание, когда старший грубо обхватывает его подбородок. Он продолжает потираться своим ничем не прикрытым возбуждением о его пах, вытягивая ноги по обеим сторонам от бёдер Чонгука, практически ложась на него. Взмокшая кожа на грудных клетках соприкасается, вынуждая пульс ускориться до запредельной отметки. — Целуй, — продолжая придерживаться изначальной стратегии, приказным тоном говорит Чимин. Чонгук не смеет медлить. Его ладони заползают под подол рубашки, прижимая тело хёна ближе к себе. Оглаживают горячо любимые ягодицы и спину, прежде чем слегка приподнять голову и впиться жадным поцелуем в самые грешные губы на свете. Это ощущается как рай. Не меньше. Поцелуй глубокий, грязный, влажный. Привкус вина растворяется на языках вместе с обилием слюны. Чонгуку дурно от такого Чимина. В самом наилучшем смысле, который только может быть. Жалкие остатки здравого рассудка превращаются в труху, когда старший убирает руку от его лица, продолжая отвечать на поцелуй, проникает ладонью между их тел, прямо под резинку боксеров Чонгука. Тот до этого момента даже не осознавал в полной мере, насколько болезненным было его возбуждение, увлечённый только тем шоу, которое устроил ему хён. Казалось бы, чтоUse Me — PLAZA
Пухлые и блестящие от слюны губы посасывают багровую головку, словно та — сосательный леденец. Хлюпающие звуки отскакивают звонким эхом от пустых стен, растворяясь в строках песни. Они все как на подбор. Вслушиваясь, Чонгук понимает, что старший наверняка постарался и над этим. Не бывает же таких точных совпадений. Чимин больно щипает младшего за бедро, когда у того непроизвольно закрываются веки. Стимуляция слишком сильная. Старший усиленно втягивает щёки, создавая плотный вакуум внутри жаркого и влажного рта. Его движения плавные, размеренные. Длинный язык уделяет пристальное внимание каждой набухшей венке. А Чонгук… Чонгук постепенно сходит с ума. — Чимин-а, пожалуйста… — хрипло тянет он, вплетая пальцы в угольные волосы и пытаясь отстранить его голову от своего паха. — Чёрт, иди ко мне… — Чонгук всё же срывается, когда бесстыдный хён не поддаётся на вежливые просьбы. Чимин едва успевает выпустить изо рта головку, как уже оказывается прижатым к тёплой и мягкой поверхности постели. Лежит на том же месте, где лежал до этого Чонгук, ощущая наконец приятную тяжесть тела на своём. От младшего пахнет парфюмом, сексом и вином. Чимин хочет задохнуться этим букетом, жадно утыкаясь носом ему в висок. — Хочу тебя, Гук-а… хочу прямо сейчас… — бывалый приказной тон сменяется на плаксивый. Тонкие руки обвиваются вокруг мощной шеи, лодыжки скрещиваются на пояснице, вынуждая младшего полностью улечься на него. Из-за близкого расположения их тел головка мажет по промежности, отчего из приоткрытых губ старшего вырывается капризный всхлип. Он начинает нетерпеливо двигаться, потираясь своим возбуждением о возбуждение Чонгука. — Я заметил, — младший давит усмешку, отвечая спустя несколько долгих секунд. — Как ты хочешь сегодня? — он перехватывает руки Чимина, прижимая запястья к подушке по обеим сторонам от его головы, аналогично тому, как делал старший не так давно, когда пытался взять бразды правления в свои миниатюрные ладони. — Так? — уточняет Чонгук, воспроизводя поступательные движения. Чимин рассыпается под ним на части. Кисточки тёмных ресниц слипаются от влаги. Медовая кожа на щеках и груди приобрела красивый персиковый румянец; она так заманчиво блестит в тёплом приглушённом свете. Заалевший рот распахивается в немом стоне всякий раз, стоит младшему снова толкнуться. — Ответь мне, Чимин-а… — просит Чонгук, склоняясь ниже, чтобы зацепить солоноватую от пота кожу на острой линии челюсти. — Так или нет? — продолжает допытывать он, хоть и сам знает ответ, пока скользкая от смазки и слюны головка задевает края растянутой дырочки. У младшего появляется соблазн взять своего хёна прямо здесь и сейчас, как Чимин его капризно просил. — Да… — наконец отвечает он. Сфокусироваться на чёрных бездонных глазах, что смотрят на него в упор, получается не сразу. — Хочу видеть твоё милое лицо, когда ты будешь кончать в меня, Гук-а, — голос елейный, взгляд мечтательный. Чимин издевается над ним. Самым наглым и беспринципным образом. К такому выводу приходит Чонгук. Что ж, детские шалости на этом заканчиваются. Чимин доигрался. Выдержка Чонгука катится к чертям. — Разве мой славный хён не должен хорошо постараться, чтобы иметь возможность наблюдать за этой картиной? — спрашивает он, сильнее вдавливая старшего в мягкую поверхность. Брови Чимина страдальчески надламываются, когда головка отчётливо упирается прямо в сжимающееся вокруг пустоты отверстие. Ему срочно нужен член. — Ты должен хорошо постараться ради своего любимого донсена, — твёрдо говорит Чонгук, продолжая имитировать фрикции, но не позволяя возбуждению скользнуть глубже. Он контролирует процесс, несмотря на то, что единственное, чего ему хочется, — это как можно скорее оказаться внутри этой тугой задницы. Чимин давит усмешку. Его всегда забавляло то, как Чонгук вспоминал про их разницу в возрасте исключительно в постели. Однажды, поинтересовавшись, почему тот бессовестно игнорирует уважительное обращение к нему на публике, но с необузданной прытью использует его во время их сексуальной близости, Чимин получил довольно красноречивый ответ: «Меня возбуждает эта мысль. Тебя разве нет?». Старшего, конечно, возбуждает тоже. Донсен трахает своего хёна. Где такое видано вообще? Однако Чонгук, кажется, крайне одержим этим положением дел. Чимин несколько раз дёргает прикованными к подушке ладонями, намекая на освобождение от пут. Чонгук тут же ослабляет хватку, нежно растирая покрасневшую кожу на тонких запястьях. Затем снова упирается ладонями в матрас, стараясь не навалиться всей своей тяжестью на хрупкое тело, пока милые пальцы вплетаются в его волосы на загривке. Чимин обвивает его шею, утыкаясь губами в точёный подбородок. Оставляет невесомый поцелуй под нижней губой, там, где находится горячо любимая им родинка. Приподнимается корпусом выше, отрывая спину и голову от мягких поверхностей, чтобы теснее сжать между бёдер торс Чонгука. Целует его первым; покусывает за колечки пирсинга, играючи оттягивая металл на себя. Младший непроизвольно стонет в его рот, когда ощущает на влажном языке собственный солоноватый привкус. Жарко. В горле сохнет. Ткань рубашки неприятно липнет к коже, но это ни в коем случае не вызывает желания остановиться. Наоборот. — Чимин-а… — Чонгук тянет имя своего обожаемого искусителя, пытаясь призвать к здравомыслию. Поцелуй разрывается с громким развязным звуком. — Давай свою прекрасную задницу сюда, — говорит он и медленно отстраняется, упираясь коленями в матрас. Сжимает в ладонях бархатную кожу на бёдрах, вытягивая подушку из-под головы старшего, чтобы подложить её ему же под поясницу. Потрясающая картина. Чонгук не может наглядеться на воплощение своей влажной фантазии в реальную жизнь. Тёмные волосы нимбом разметались по светлой ткани покрывала. Руки Чимина откинуты за голову, из-за чего подол рубашки задрался на уровень пупка. Измятый вид ткани нисколько не портит обнажённое тело. Грудная клетка с едва заметным очертанием рёбер тяжело вздымается от каждого вдоха и выдоха. Разведённые бёдра находятся на коленях Чонгука, тем самым открывая младшему наилучший угол обзора. Возбуждённый член с блестящей от естественной смазки головкой лежит на подтянутом животе. Чимин решает добить окончательно, поднося одну ладонь к губам, чтобы закусить подушечку большого пальца. Карамельно-карие радужки искрятся озорными смешинками. Пухлые губы растягиваются в хитрой ухмылке. Чимин — есть грех, — такой вывод делает Чонгук в который раз. Он давно сбился с точного счёта.Wanting You — PLAZA
Ему приходится прерваться от любования, когда в грудь прилетает флакон со смазкой. — Намёк максимально прозрачный, — дерзко усмехается он, откупоривая крышку. Тихий смех Чимина вибрацией передаётся в те места, где их кожа соприкасается. Он пронзает наполненную приглушённой музыкой комнату на короткий миг, а затем резко обрывается. — Сначала себя, — голос старшего звучит хрипло. Чонгук в недоумении поднимает взгляд. Чимин кивает в сторону лубриканта, что находится в его руках. — Смажь свой член, Гук-а, — поясняет он, цокая языком, пока выражение лица не выдаёт ни единой эмоции, кроме серьёзности. Чонгук знает, что в голову его бесстыдного хёна может прийти всё что угодно. Особенно когда в его крови присутствует алкоголь; особенно когда у него в полной мере получается дорваться до своего донсена, прямо как сейчас. Поэтому, когда Чонгук делает так, как его попросили, у него слегка подрагивают пальцы от волнения. Чимин приподнимается корпусом, упираясь локтями в матрас. Одна нога сильнее сгибается в колене, бедром прижимаясь к животу. Когда Чонгук понимает, что собирается сделать старший, он едва успевает схватиться за его второе колено, чтобы не рухнуть назад. Небольшая ступня накрывает его влажный член, медленно проводя по всей длине. У Чонгука под закрытыми веками пляшут разноцветные звёзды. — Ты сумасшедший… — он выдыхает с трудом, сжимая пальцы вокруг тонкой лодыжки Чимина. Чонгук удерживает её в одном положении, пока верхняя часть ступни старшего продолжает прижимать головку к поджавшемуся животу. Ему требуется время, чтобы собраться с мыслями. — Хорошо… — спустя несколько долгих секунд он тянет окольцованную ногу выше, чтобы укусить Чимина за голеностопный сустав. Утыкается носом в гладкую кожу, вдыхая лёгкий цветочный аромат лосьона для тела. Ведёт выше, до колена, оставляя невесомые поцелуи на всём пути до самого бедра. Чимин слегка вскрикивает от неожиданности, когда младший обхватывает его под второй ляжкой, оказываясь прямо между ног. Теперь приходит его время ловить перед глазами яркие вспышки звёзд наслаждения. Чонгук делает всё нежно и аккуратно, никуда не торопясь. Мажет языком по аккуратному члену и мошонке, спускаясь по шовчику вниз. Пальцы Чимина вплетаются в короткие волосы на загривке донсена, а спина выгибается дугой, когда тот зарывается в его промежность с носом, вылизывая так долго, пока кожа в этом месте не начинает неметь, а обилие стекающей слюны — портить ткань покрывала. Младший сильнее сжимает упругую плоть на бёдрах, удерживая Чимина на месте, когда ощущает, как его тело начинает неистово трясти. Вот он, самый главный любитель анальных оргазмов, — сокрушается под Чонгуком, плаксиво умоляя остановиться. — Пожалуйста… достаточно, Чонгук-а… — тихая мольба повисает в воздухе. Чонгук давит усмешку, когда старший просит вежливо, а ещё он готов поклясться, что только это сладкое, влажное, протяжное «Чонгук-а», сорванное с его языка, запросто может довести до исступления. Он отрывается от любимой задницы, решив сжалиться. В этот же момент Чимин с трудом разлепляет взмокшие от влаги ресницы, и тогда их взгляды встречаются. Господи, лучше бы он этого не делал — вовсе не открывал глаза. Когда-нибудь этот греховный вид точно станет причиной его смерти. Покрасневшие губы Чонгука вызывающе блестят в тёплом рассеянном свете. Натренированные упорным трудом мышцы красиво перекатываются под карамельной кожей, покрытой тонким слоем испарины. Всё это Чимин ещё мог вынести, пока расфокусированным взглядом не сконцентрировался на тёмных бездонных глазах, жадно глядящих на него в упор. Будто сам Дьявол поднялся из Преисподней. — Всё хорошо? — спрашивает Чонгук, постепенно подтягиваясь выше. Он плавно ведёт губами и носом по линии живота старшего, слабо прикусывая тазовую косточку. Влажные от слюны дорожки быстро высыхают, стягивая кожу. Чимин едва ли может расслышать то, о чём его спрашивают. Под полуприкрытыми веками мелькают надоедливые мушки. Спустя мгновение вместо них возникает силуэт нависшего над ним Чонгука. Чимин усердно пытается сконцентрироваться на его запыхавшемся лице, глупо хлопая глазами и лениво раздумывая над тем, что только что пришло ему в голову. Там целый шквал на самом деле. — Я передумал, — неожиданно даже для самого себя говорит Чимин, не осознавая в полной мере своего бессилия до того момента, как пытается опрокинуть младшего, чтобы снова оказаться сверху. Он судорожно нашаривает рядом открытый флакон со смазкой, самостоятельно выдавливая немного на пальцы Чонгука, руку которого сам поднёс к своей. Тот, не сказав ни слова, недолго согревает прохладную субстанцию, а затем оттягивает одну половинку, чтобы в последний раз увлажнить хёна. Ему не привыкать к переменам настроения старшего в постели. Чимин упирается ладонями в грудную клетку донсена, пока тот придерживает свой член, чтобы он мог медленно насадиться. Короткие ногти впиваются в разгорячённую кожу, когда головка упирается в самую чувствительную точку. Добрую минуту они привыкают к ощущениям: младшему жарко и тесно; влажные упругие стенки крепко обволакивают его болезненно стоящий член. Чимину требуется немного больше времени: наполненность настолько ощутимая, что, кажется, одно неверное движение и его просто разорвёт на части от переизбытка чувств. Чонгук внимательно наблюдает за эмоциями на лице старшего. Кладёт ладони на его бёдра, размеренно оглаживая гладкую кожу. Им некуда торопиться. — Чонгук-и… — тихо зовёт Чимин, перехватывая младшего за предплечье. Едва заслышав своё имя, Чонгук приподнимается корпусом, заключая хрупкое тело в кольцо из своих рук. Грудные клетки сталкиваются друг с другом. Между ними — два сердца, бьющихся в унисон. Чимин начинает двигаться, когда ощущает себя тесно прижатым к сильному телу. Горячее дыхание опаляет его шею и ключицы; на них же расцветают едва видимые метки от жадных необузданных поцелуев. Он позволяет Чонгуку всё: кусать и зализывать; гладить и сжимать; причитать о том, какой он грязный и бесстыдный хён. — Теперь передумал я, — в одно мгновение Чонгук подхватывает старшего под ягодицы, укладывая на матрас. Сам встаёт на колени. Обхватывает пальцами скрещённые лодыжки, поднимая их на уровень своей груди, благо гибкость хёна позволяет. И снова скользит внутрь, выбивая из горла старшего звонкий протяжный стон. Вид того, как его плоть пропадает в глубине Чимина, вынуждает Чонгука теснее сжать челюсти и усилить фрикции. Чимин выгибается в пояснице от каждого толчка — крупная попадает прямо в чувствительную точку, пока его тело превращается в один сплошной оголённый нерв. Чонгук, жадно наблюдая за этой картиной, как славный хён закусывает ребро своей ладони, отчаянно пытаясь заглушить мяукающие всхлипы, тянет его лодыжки выше, больно кусая за ступню. Чимин распахивает веки; его ресницы дрожат, отбрасывая витиеватую тень на румяную кожу. В карамельно-карих глазах застыла влага от слёз. Это чувство не передать словами — оно просто есть и конкретно в этот момент предательски переливается из-за краёв, затапливая грудную клетку жгучим огнём. Младший замедляет движения, ощущая потребность оказаться ближе; теснее прижаться к родному телу; подарить всю ласку и любовь, которую испытывает к своему хёну. Что он и делает, спустя мгновение снова оказываясь между его ног, лицом к лицу. Мягко целует распухшие губы, чувствуя, как тонкие пальцы вплетаются в его загривок, притягивая ближе. Чимин скрещивает лодыжки на взмокшей пояснице младшего, принимая глубже его член. Чонгук двигается плавно, с оттяжкой, но потолок тут же начинает крениться в сторону, когда едва выскользнувшая головка загоняется обратно, с двойным размахом ударяя по чувствительной точке. Его трясёт. Противный ультразвук заполняет барабанные перепонки. «Гук-а…» — слышит Чонгук над своим ухом. Короткие ногти Чимина царапают его напряжённые плечи, оставляя красные полосы и едва ощутимую саднящую боль. — Давай, детка, — мягко подталкивает Чонгук, оставляя нежный поцелуй на пунцовой щеке старшего. У него начинает щемить сердце, когда он видит, как лицо хёна озаряет вспышка накрывшего удовольствия после произнесённых им слов: заалевшие полные губы раскрываются в немом стоне; тёмные ресницы трепещут, словно тонкие ветви деревьев на ветру; кожа сияет маленькими капельками пота. Чонгуку большего и не требуется — он кончает следом, ощущая, как член, сдавленный восхитительно узкими стенками, неистово пульсирует внутри. Горячая, густая сперма заполняет Чимина до краёв. Он едва успевает распахнуть веки, чтобы насладиться искажённым в удовольствии лицом донсена: его крепко сжатой челюстью и бегающими желваками; чёрными, словно сама бездна, с поволокой глазами, веки которых не сомкнулись ни на миг, не желая пропустить ни единой детали; его карамельной кожей, на которой проступила испарина. Прелестная картина. Чимин более чем доволен. У младшего быстро затекают руки, поэтому он полностью обрушивается на хрупкое тело, утыкаясь носом в тёмный висок. Терпкий аромат, состоящий из вина, пота и секса, парит в воздухе, кружит голову, как чёртов афродизиак. Они отчаянно пытаются отдышаться. Получается не очень. Чонгук не знает, сколько проходит времени. Не знает, когда начинает отчётливо ощущать движение чужих рук на своей спине, плечах и шее. Тонкие пальцы старшего трепетно оглаживают каждый участок, как будто приводя в порядок, собирая по кускам. Послеоргазменная нега расплывается по телу свинцом; сил не находится даже на то, чтобы открыть веки. Однако Чонгук вдруг вспоминает кое-что, что заставляет его заговорить первым. — Та фотография… — осторожно спрашивает он, медленно приподнимаясь на локтях. — М-м?.. — лениво мычит Чимин, продолжая оглаживать плечи донсена. — Почему она? — Чонгук перехватывает одну из его ладоней и подносит к своим губам, оставляя маленькие осторожные поцелуи на побитых костяшках. Губы Чимина трогает мягкая улыбка. Чонгуку вдруг кажется, что заданный им вопрос прозвучал крайне глупо. — Потому что ты — мой, Чонгук-а, — отвечает старший, голос его тихий и вкрадчивый. — К сожалению, сказать прямо об этом другим я не могу… — он укладывает вторую ладонь на щеку Чонгука, приближая его лицо к своему, — но вполне могу позволить себе показать это, — заверяет Чимин и целует первым. Мягкий и нежный, трепетный и неторопливый, этот поцелуй надолго останется в воспоминании младшего. Будучи самым счастливым человеком на всём белом свете, он снова получил в подарок именно то, что загадал уже когда-то давно, когда был ещё слишком юн и неопытен, чтобы понимать, что чувствует на самом деле. А чувствовал он всегда только одно — какое-то непреодолимое желание быть рядом с маленьким хёном — своим персональным ангелом-хранителем. И вот Чимин в который год лежит в его объятиях, согревает своим теплом и отвечает на его пылкий поцелуй. Это ли не счастье?
