Детективы

Серое небо сочилось дождём, превращая мир за окном автомобиля в размытую акварель. Капли стекали по стеклу лениво, нехотя, словно само утро не могло решиться проснуться. В салоне пахло дорогой кожей и остывшим кофе — запах, который Александр с детства ненавидел, потому что он означал долгую дорогу и очередной отъезд. Прижавшись лбом к холодному стеклу, он чувствовал только одно: тугой узел где-то под рёбрами. Не страх. Не волнение. Их странная, тревожная смесь, отдающая медью на языке. Он сбежал. Нет, формально — уехал учиться. Но для себя определил именно так: побег. Из отцовского особняка, где каждая деталь интерьера кричала о статусе, из мира, где любое желание исполнялось раньше, чем он успевал его осознать, из-под невидимого колпака, который душил его годами. Здесь, в этом пропитанном влагой горном воздухе, он надеялся наконец стать кем-то, кто имеет право на собственные ошибки. Александр отвернулся от окна и посмотрел на свои руки. Пальцы слегка дрожали — то ли от предвкушения, то ли от недосыпа. Последнюю ночь перед отъездом он почти не спал: перебирал старые фотографии, складывал любимые книги в чемодан, слушал, как за стеной отец в очередной раз повышает голос на секретаря. Тот до последнего пытался убедить сына не покидать столичный университет, где фамилия Романовых открывала любые двери. «Ты совершаешь глупость», — сказал он сухо, когда Саша уже стоял в дверях. В этом не было злости — скорее, усталое недоумение человека, привыкшего всё контролировать. Саша тогда лишь пожал плечами: «Это моя жизнь». И сейчас, глядя на размытые дождём очертания гор, он впервые по-настоящему в это верил. Водитель — пожилой мужчина с военной выправкой, служивший у Романовых последние десять лет — перехватил его взгляд в зеркале заднего вида. — Александр Николаевич, — его низкий голос разорвал вязкую тишину, — скоро приедем на место назначения. Дорога тут, правда, не из лучших: серпантин, мокрый асфальт. Но виды вам должны понравиться. В ответ последовал лишь кивок, после чего Саша снова погрузился в свои мысли. Он поправил рыжие волосы, которые от влажности начинали виться сильнее обычного, и машинально надел любимую шапку-ушанку. Эту шапку ему подарила мать ещё в детстве: старая, нелепая, с вытертым до блеска мехом, она давно вышла из моды, но Саша упрямо таскал её каждую осень. Когда-то мать пришила к подкладке крошечный кармашек «от сглаза» — маленький матерчатый мешочек с сухими травами, который Шура нащупал сейчас кончиками пальцев. Сегодня этот амулет казался особенно наивным, но всё равно отчего-то успокаивал. Тёплые вещи нравились ему больше всего; иногда он даже предпочитал комфорт дорогой вещи. Временами окружающие могли забыть, что он сын одного из самых влиятельных людей страны. В принципе, Александр всегда отличался от отца. Он не был таким набожным, мог позабыть про правила этикета, предпочитал всё делать сам — от заправленной постели до высаживания цветов в семейном саду. Парень часто проявлял свою независимость, заявляя, что всего достигнет сам, и Николаю Александровичу оставалось только хвататься за голову: ни мольбы, ни уговоры на сына не действовали; единственное, в чём Шуру удалось уговорить, — это университет. И не то, чтобы рыжий не хотел учиться — нет, он очень хотел. Но когда ты рождаешься с золотой ложкой во рту и тебя окружают высокомерные отпрыски таких же олигархов, это становится тягостным. Да, несомненно, были и те, с кем Саша находил общий интерес к учёбе в своей частной гимназии, но всё же многое решали деньги. Выбраться из папиного гнёздышка было для него облегчением, глотком свободы. Однако эта свобода могла остаться лишь иллюзией, если бы ребёнок не пошёл на бунт. В гимназии все были «куплены», и за малейший проступок или подозрение тут же доносили главе семейства. Младший Романов понимал: пойдёт дальше по элитному маршруту — останется птицей в золотой клетке. И всё же даже сейчас его путь лежал в самый престижный университет в мире. Его построили не так давно, однако он уже успел прославиться благодаря своим масштабам, программам обучения и почти абсолютной автономии от внешних спонсоров. Александр, честно говоря, желал туда попасть, но принципы не позволяли. Однако, поразмыслив, он понял, что университет действительно независим, и опекающая его «нянька» в лице отцовской службы безопасности не сможет добраться до сына в этих стенах. К тому же там было именно то направление, на которое так стремился русский, — факультет юриспруденции и криминалистики. Мысль о том, что, выучившись, он сможет пойти в любимое дело и добиться всего самостоятельно, ни от кого не завися, грела душу. Он представлял себе, как раскрывает запутанные дела, восстанавливает справедливость, а не сидит в душном кабинете, перекладывая бумажки ради приумножения отцовского капитала. Это была его мечта — чистая, почти детская, но оттого ещё более сильная. Усмехнувшись своим мыслям, парень перевёл взгляд на показавшееся среди лесов здание. Казалось, весь мир замер в это мгновение. Университет возник из тумана внезапно — огромный, каменный, вросший в горный склон, как старый зуб, который время не смогло вырвать. Готические шпили пронзали низкие облака, а серый мох на стенах делал здание одновременно древним и непостижимо живым. Здание даже издалека выглядело величественным и таинственным. Его построили далеко от населённых пунктов, в горах, среди лесов и холмов, — отчасти чтобы сохранить приватность, ведь учились там далеко не обычные студенты. Глядя на окрестности, чудилось, будто леса шепчут свои тайны. Чудилось, будто сами горы хранили многовековое молчание, нарушаемое лишь шумом дождя и ветра. Когда машина въехала в массивные кованые ворота, которые уже раскрывала охрана, парню открылся вид на университет во всей его красе. Территория была поистине огромной: главный корпус высился в центре, по бокам симметрично стояли корпуса общежитий, а между ними красовался фонтан, струи которого дождь делал почти неразличимыми. Выйдя из машины, рыжий сразу отметил масштабы — заблудиться здесь будет проще простого. Чистый осенний воздух, смешанный с запахом дождя, мокрой листвы и хвои, действительно вдохновлял на учёбу, и даже накрапывающий дождик не мог испортить этот момент. Не успел Саша насладиться им, как к нему подошла солидно одетая женщина с доброжелательной улыбкой. Её волосы были уложены в строгий, но элегантный невысокий пучок, а белый костюм чуть намок под каплями дождя. Стук её каблуков по мокрому булыжнику звучал ритмично и уверенно. Поговорив с сопровождающим студента и отпустив личную охрану русского домой, женщина наконец перевела всё своё внимание на Сашу. — Здравствуй, Александр, рада приветствовать тебя в нашем лучшем университете страны. Я Анна Викторовна, директор заведения. Буду счастлива проводить тебя до твоего общежития, — на одном дыхании проговорила директриса, явно подготовив эту речь. Парень не стал акцентировать на этом внимание и просто последовал за ней, подмечая, что директриса молодо выглядит и очень доброжелательна. Женщина не выглядела как те, кто делает что-то только из-за денег. Саша умел распознавать подобных людей — слишком часто он видел притворные улыбки на приёмах отца. Анна Викторовна, казалось, искренне рада новоприбывшему, хотя и была немного взволнована. Она старалась в красках описать достоинства заведения, и в её голосе проскальзывали нотки гордости, как у хозяйки, показывающей гостям свой дом. Первое, что заметил парень: все студенты ходили по пропускам, а охраны здесь было чрезмерно много. Впрочем, это неудивительно: дети обеспеченных родителей и иностранные гости не могут быть без защиты. Они прошли мимо главного фонтана, и Анна Викторовна кивнула на правое крыло: — Там учебный корпус, позже я покажу подробнее, но сначала — ваше жильё. Пройдя в одно из небольших зданий, она показала, где находятся туалеты и ванные комнаты. Это был кампус для студентов; второй кампус, как пояснила Анна, предназначался для преподавателей и персонала. Женщина подвела парня к лифту и нажала кнопку двенадцатого этажа. — Поскольку вы, Александр, зачислились чуть позже остальных, мест среди ваших сокурсников на первом этаже не осталось, — поджимая тонкие губы, говорила она, — Поэтому вы будете жить со старшекурсниками, причём не по вашей специальности. Надеюсь, вас это не смущает? — Нет, что вы, я всё понимаю, — с лёгким смущением ответил первокурсник. Внутри же он ощутил укол разочарования: ему хотелось начать с чистого листа среди таких же новичков, а не сразу попасть в сложившийся коллектив. — Как только освободится место, я обязательно вас переведу. — Мило улыбнувшись, Анна приложила карточку к двери, и та издала утвердительный сигнал. Войдя внутрь, Саша оказался в просторной общей комнате. В просторной общей комнате царил тот особенный уют, который возникает только там, где люди живут, а не просто находятся. Стены тёплого кремового оттенка, большое окно с видом на фонтан и соседний кампус, мягкий свет от нескольких торшеров. Посередине стоял большой диван с продавленными подушками, два кресла по бокам, стопки книг на подоконнике, чей-то ноутбук с наклейками на крышке. В глубине комнаты находилась кухонная зона и обеденный стол, за которым сидели четверо. Ещё дальше виднелся короткий коридор с несколькими дверями, предположительно ведущими в спальни. В углу стояла корзина с пледами, а на стене висел большой пробковый щит с какими-то объявлениями, рисунками и фотографиями. При виде вошедших девушка с копной русых волос, собранных в небрежный пучок, тут же вскочила. Её голубые глаза сияли искренним любопытством. Она так резво подбежала, что едва не сбила директора с ног. — Приятно познакомиться, надеюсь, тебе у нас понравится! Меня зовут Мари Мартен, — представилась она с заметным французским акцентом, и её рукопожатие оказалось на удивление крепким для такой миниатюрной особы. — Мне тоже приятно, — чуть смущаясь, ответил русский. Следом поднялся хмурый шатен с тяжёлыми надбровными дугами. Он протянул руку, и его пожатие было сухим и коротким. — Оливер Брант из Великобритании, — произнёс он, притягивая Мари к себе за плечи. Саша мысленно сделал пометку: ревнивец. Не успел он опомниться, как к нему подскочил улыбчивый итальянец с взлохмаченными волосами и поварским половником в руке. — Лоренцо Руссо, для друзей просто Лоренцо, надеюсь, мы подружимся! — он тряс Сашину руку с таким энтузиазмом, что, казалось, ещё немного — и вывихнет плечо. — Мико, — коротко и ясно дала о себе знать азиатка, последней приблизившись к Саше. Даже в её довольно холодном и оценивающем взгляде читались некие дружеские мотивы, или, может быть, лёгкая, едва заметная улыбка придавала ей дружелюбия. Саша не знал точно, но чувствовал, что в целом попал в хороший коллектив. Однако атмосфера едва уловимо изменилась, когда Мико перевела более серьёзный взгляд на директрису. — Анна Викторовна, — начала она спокойно, но с нажимом, — может, стоит первокурсника пока перевести в одиночную комнату? На первом этаже наверняка найдётся свободная. Саша изумился: вроде так тепло встретили — и вдруг в одиночную комнату? Он перевёл взгляд на остальных: Мари поджала губы и виновато отвела глаза, Оливер чуть нахмурился, а Лоренцо вдруг стал серьёзен, что итальянцу, казалось, вовсе не свойственно. — Мико, милая, я понимаю твои опасения, — мягко, но твёрдо произнесла Анна Викторовна, — но ведь Август ещё ничего не сказал… — она осеклась, обвела взглядом комнату и вдруг нахмурилась: — Где он?! — её голос зазвенел от с трудом сдерживаемого раздражения. — Он даже не соизволил встретить своего соседа! — Вот мы и хотели вам предложить, — заговорил Оливер, — может, лучше никого к нему не подселять? — Посмотрев на Сашу, он добавил: — Тем более первокурсника. — Не, он издевается надо мной, — даже не слушая англичанина, Анна Викторовна направилась в одну из комнат; за ней последовали остальные. Открыв дверь, за которой, по-видимому, должны были проживать двое парней, она увидела на одной из кроватей безмятежно сопящего черноволосого бледного парнишку. При виде столь милой картины — того, как он крепко обхватывал одеяло и утыкался в него носом, — женщина немного успокоилась и аккуратно подошла к кровати в углу. В комнате стоял застоявшийся мрак, густой и осязаемый, как пыльный бархат. Тяжёлые портьеры не просто не пускали свет — они его отрицали. Вместо воздуха здесь плавал горьковатый запах аптечной мяты и нагретого тела — смесь, от которой у Саши почему-то запершило в горле. Единственным звуком было хриплое, с присвистом, дыхание из-под груды одеял. — August, steh auf, es ist morgen, — нежно пропела директриса, наклонившись над кроватью. Из-под одеяла донеслось невнятное, гортанное — не просьба, а приказ из глубины сна: — Eine Stunde noch. — А ну вставай! Какой ещё час? — снова возмутилась директриса, повысив голос, и парень подскочил, словно внутри включили невидимый механизм. Он сел — не сонно, а жутковато-ровно, точно кукла, у которой сработал завод. Чёрные волосы всклокочены, на бледном лице ни кровинки, ни тени утренней припухлости. Только глаза, которые не щурились от тусклого света из коридора, а сразу, безошибочно нашли цель. Саша физически ощутил этот взгляд, как два холодных щупа. — Warum bist du in meinem Zimmer?! — начал возмущаться немец, до конца не осознавая, что происходит, вставая с кровати и готовясь, кажется, сражаться подушкой. — Не твоей, а вашей, — с хитростью в глазах ответила директриса. — За то, что испортил подготовленную встречу и не встретил Александра должным образом, тебя ждёт наказание, — со строгостью в голосе отчитывала она парня, словно ребёнка. Немного успокоившись, она повернулась к наблюдающим с дружелюбной улыбкой: — Саша, это Август, твой сосед по комнате. У него проблемный характер, но, полагаю, вы поладите. — Это у меня проблемный характер?! — возмутился парень, садясь на кровать, но тут же осёкся, чувствуя, как Анна Викторовна смотрит на него сверху вниз с выражением «даже не начинай». — А чтобы вы точно поладили, Август проведёт для тебя экскурсию по университету, — тоном, не терпящим возражений, заявила директриса. Немец открыл рот, но его опередили: — И никаких возражений. Завтра я лично проконтролирую, насколько хорошо Романов знает здание. — И после сурового взгляда, адресованного лично Августу, она удалилась, предварительно вручив Саше его пропуск. В комнату вернулась тишина, прерываемая лишь затихающим стуком каблуков директора в коридоре. Рассматривая пластиковую карточку со своей фотографией и данными, русский слушал перепалку соседей. — Нельзя же было встретить хоть раз по-человечески! — возмущалась Мико. — Но Августа можно понять: он пришёл под утро, — защищала парня Мари. — Нечего ходить по утрам неизвестно где, — бубнил Оливер. — Ребята, — вдруг громко начал Лоренцо, — не лучше ли оставить нашу фрикадельку с нотациями на вечер, а сейчас отпустить его проводить экскурсию? На это лишь кивнули, выходя из комнаты; задержался только Оливер возле русского. — Если будут проблемы, обратись к Анне Викторовне, — коротко бросил он и, похлопав парня по плечу, удалился. В комнате повисла неловкость. Сосед Саши неторопливо одевался, двигаясь с какой-то неестественной, механической грацией. Саша, чей чемодан пока стоял нетронутым, решил разбавить несостоявшееся знакомство. — Приятно познакомиться, я Саша, — протянул он руку. Парень скептично посмотрел то на него, то на его руку. Пауза затянулась. Затем Август склонил голову чуть набок, и его бескровные губы тронула тень улыбки — той, от которой теплее не становится. — Романов Александр Николаевич, — заговорил он монотонно, и Саша вздрогнул. Это не было представлением. Это было зачитывание досье. — Сын известного олигарха Романова Николая Александровича и певицы Романовой Ирины Сергеевны. Окончил частную гимназию с отличием. Девятнадцать лет. Первокурсник. Вежлив, покладист, в конфликтах ни разу не замечен. — Он сделал паузу и добавил с лёгкой, едва уловимой насмешкой: — Отец — олигарх, мать — певица. Старая фамилия, большие деньги, весь мир наперегонки бросается исполнять желания. Что ж, ваше высочество, экскурсия сейчас будет. — А про себя так же можешь? — выпалил Саша первое, что пришло в голову. — Могу, — с наигранным энтузиазмом ответил Август, открывая маленькую баночку с пилюлями, стоявшую на тумбочке. Стекло скрипнуло о стекло. Одна красно-белая пилюля легла на язык; он проглотил её сухо, не запивая. — Но не хочу. — Одарив соседа клыкастым оскалом, парень направился к двери. — Пошли. И постарайся не отставать. Я не нянька. Они вышли из кампуса под всё тот же моросящий дождь. Август шагал быстро, не оборачиваясь, и говорил отрывисто, будто зачитывал бездушный справочник. Главное здание: столовые, два спортзала, студенческие клубы, крыша обычно закрыта, но для особых случаев открывают бассейн. Территория: большой парк, скамейки, беседки — студенты там отдыхают, но по ночам лучше не соваться. Саша едва поспевал, скользя подошвами по мокрому булыжнику, но старался запоминать. Однако его внимание то и дело отвлекали детали: старинные фонари вдоль дорожек, каменные статуи на фасаде учебного корпуса, таблички с названиями клубов на двери одного из корпусов. Когда они проходили мимо парка, взгляд Саши зацепился за что-то странное на стволе старого дуба — выцветший, полустёртый дождём плакат. Он замедлил шаг, чтобы разглядеть. Буквы расплылись, но фотография сохранилась — светловолосая девушка с застенчивой улыбкой, лет восемнадцати на вид. Надпись гласила: «Пропала студентка. Елизавета Смирнова». Рядом, прямо на земле, лежал маленький букетик уже увядших цветов, перевязанный вымокшей лентой. — Что там? — Саша остановился. Август, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Не обращай внимание и не ходи туда по ночам. Лес не любит чужаков. И пошёл дальше. Саша поёжился — то ли от дождя, то ли от этого голоса — и поспешил за ним. В голове у него застряла тревожная мысль, но он решил пока не давать ей хода. Они вернулись к кампусу, и Саша решил хоть немного разрядить обстановку. — А эти два кампуса чем отличаются? — Один для преподавателей и персонала, другой для студентов. Проще говоря, две «коробки с муравьями», — сухо ответил Август. — В зависимости от этажа селятся студенты: первые — для первокурсников, где должен был быть и ты. Чем выше этаж, тем старше студент. Этажи также разделены на мужские и женские. Первые пять — для парней, остальные — для дам. Заходить можно, но не рекомендую: там свои правила выживания. — Он опёрся о стену, ожидая лифт. — А что насчёт нашего этажа? — подметил Саша, помня, что живут они на двенадцатом. — Одиннадцатый и двенадцатый этажи — для элиты, — Август скривился, словно это слово вызывало у него физическое отвращение. — На одиннадцатом живут первые-вторые курсы богатеньких выродков. Наш — самая элитная и самая отвратная часть. Услышав звук прибывшего лифта, парни зашли внутрь. Саша решил уточнить про совмещённую комнату: у них ведь живут и парни, и девушки. — Они не подразделяются на мужские и женские? — Подразделяются, но уже по сторонам, — ответил Август, глядя на светящиеся цифры этажей. — Лоренцо, Мико и я вместе давно, поэтому запросили, чтобы нас заселили вместе. Оливер и Мари в отношениях, их решили не разделять. Впрочем, они сами тебе всё объяснят. Экскурсия закончена. — Он ускорил шаг, приближаясь к двери их блока. — Стой! — попытался остановить его Саша. — А правила университета? — Но Август уже скрылся в общей комнате и, не останавливаясь, направился к их спальне, оставляя Сашу стоять у порога. Уже из коридора донёсся его голос: «Оливер расскажет». За большим столом в общей комнате снова собрались все. Лоренцо суетился у плиты, раскладывая дымящуюся жидкость по тарелкам. — Не бегай за ним, Саш, — подал голос итальянец, — Лучше садись поешь. Я приготовил… э-э-э… — Борщ! — подсказал англичанин, усмехаясь короткой памяти друга. — Точно! Борщ! Какие интересные у вас названия блюд! — воскликнул итальянец, ставя тарелку перед Сашей. — Мы, когда узнали от Анны Викторовны, что к нам заселяют тебя, очень обрадовались. И чтобы ты чувствовал себя комфортно, решили приготовить что-то из твоей кухни. Надеюсь, получилось съедобно. — Ты умеешь хранить секреты, Лоренцо, — покачала головой Мико, пробуя суп. — Мм, как всегда чудесно. Суп действительно понравился всем. Саша тоже оценил: свекольный, наваристый, с ложкой сметаны — почти как дома. Но один стул пустовал, и было известно чей. — Надо Августа позвать, — подала голос Мари, собираясь встать, но Оливер мягко остановил её. — Захочет есть — сам придёт, — осадил он француженку. Та лишь вздохнула. — Кстати, насчёт правил университета, — продолжил Оливер, переводя тему. — Общие правила простые: не вступать в потасовки, не буянить, не мешать соседям, посещать занятия и быть в кампусе к девяти вечера. — Но, поскольку мы живём тут дольше, у нас есть свои правила, — добавила Мико, отставляя пустую тарелку. — Отбой в десять. Уборка и мытьё посуды — по графику. Каждую неделю влажная уборка общих зон. Готовкой занимается исключительно Лоренцо — у него талант. — Утром мы голосуем, что приготовить на ужин, а вечером я записываю, кто что будет на завтрак, — объяснил итальянец, улыбаясь так, словно это была лучшая работа в мире. — Тебе не сложно? — удивился Саша. — Нисколько. Это моя страсть, — ответил Лоренцо, и его глаза потеплели. — Ещё хочется предупредить, что утром лучше идти в общий туалет, — добавила Мари. — Мы с Мико утром занимаем личный, поэтому, чтобы не задерживать вас, лучше сходить в общий. Там чисто, не переживай. У Саши это проблем не вызвало. Ещё немного поговорив — о расписании, о том, что первые две недели будут совмещённые пары, — русский направился разбирать вещи и заодно хорошенько рассмотреть комнату. Комната была средней по размеру, но уютная. Справа — его половина: шкаф, рабочий стол над окном с видом на горы, кровать, тумбочка. Слева — такая же мебель, но вместо окна — глухая стена, зато на ней висели плакаты со скелетом человека, схемами строения органов и кровеносной системы. Над столом Августа висела доска с фломастерами, где были расписаны какие-то формулы и пометки — явно медицинские. Стол был идеально чист: ни пылинки, ни одной бумажки не на своём месте. На тумбочке снова стояла та загадочная баночка без этикетки. Тяжёлые портьеры были задёрнуты, впуская в комнату лишь узкую полоску серого света. Саша ещё раз оглянулся, но хозяина левой половины не увидел — тот, видимо, уже покинул комнату. «Надо бы разобрать вещи», — подумал он и уже сделал шаг к чемодану, как его схватили за ворот свитера и резко дёрнули вниз. — Значит, так, — угрожающе начал Август, оказавшийся вдруг прямо перед ним, — тёплый приём закончен. Не мусорить, не разбрасывать свои вещи, кружки в этой комнате запрещены, свет включать только утром и днём, вечером — исключительно приглушённый. Занавески не дёргать, на мою сторону не заходить, мои вещи не трогать, девушек не водить, в комнате не есть, со мной не разговаривать. Вести себя ниже травы, тише воды. Понял? На самом деле ситуация была скорее смешной, чем пугающей. Саша был достаточно высоким, а Август — среднего роста и худощавый. Он больше напоминал обиженного девятиклассника. Саша едва сдержал улыбку. — Понял, — ответил он спокойно, после чего немец отпустил его, резко развернулся и отправился на свою половину — укладываться на кровать лицом к стене. Разобрав вещи, Саша порадовался, что его сторона стала уютной — спасибо любви к старым советским плакатам, которые он привёз с собой: один с изображением гор, второй — репродукция картины Васнецова. Он разложил одежду в шкафу, даже чемодан поместился. Остались книги. Его маленькая библиотека — русская классика, пара детективов, учебники по праву. Тумбочка уже была заполнена, поэтому он засмотрелся на книжный шкаф, стоящий ровно посередине между их кроватями. По логике — общий. На полках в основном медицинские справочники по анатомии, судебной медицине и психологии. Несколько книг на немецком языке. На нижней полке стояла старая, потрёпанная книга «Искусство войны» Сунь-цзы — Саша невольно удивился такому выбору. Он уже собирался спросить разрешения, но вспомнил правило «не разговаривать». Однако Август, казалось, угадал его мысли: — Ты долго собрался меня сверлить? — неожиданно подал он голос, не поворачиваясь. Саша вздрогнул. — Нет, — ответил он. — То есть ты не против, если я займу какую-нибудь полку для книг? — Валяй, — последовал раздражённый вздох. Саша даже обрадовался такой снисходительности. Он принялся расставлять тома, попутно разглядывая книги соседа. О медицине и психологии. Остальные соседи за столом уже рассказали немного о себе: Оливер учится на факультете менеджмента и планирует продолжать семейный бизнес, Мари — на факультете экономической безопасности, и, похоже, они с Оливером строят общие планы на будущее. Лоренцо — международные отношения, Мико — философский факультет; они самые старшие в этой компании, заканчивают последний курс. Русскому предстояло учиться целый год и делить комнату именно с Августом, так что нужно было хотя бы попытаться наладить контакт. — Ты случайно не знаешь, что проходят на факультете юриспруденции и криминалистики? — спросил Саша, решив зайти издалека. — Как и на всех факультетах: учёба, студенты, ничего особенного, — буркнул Август, но потом, словно нехотя, повернулся на спину. — Сейчас у тебя будут теория государства и права, конституционное право, история государства и права. Потом — выбор между гражданским и уголовным направлениями. Если выберешь уголовное, пойдёшь в криминалистику. Основы теории и методологии криминалистики, основы криминалистической техники, фиксация криминалистически значимой информации, оружиеведение, документоведение, основы тактики, учение о версиях и планировании расследования… — он перечислял монотонно, но Саша слушал заворожённо, уже предвкушая учёбу. — Ты хоть на кого собрался, рыжий? На юриста, прокурора или, может, инспектора? — На детектива, — с энтузиазмом ответил русский. Кареглазый чуть помедлил, а потом рассмеялся. Смех был негромким, скорее похожим на хмыканье, но в нём звучало неприкрытое недоверие. — Ты? Детектив? — Ну да, а что в этом такого? — недоумевал Саша. — Тебе не стать детективом, — Август повернулся к нему полностью и приподнялся на локте. — У тебя нет ничего общего с детективами. Ты весь светишься энтузиазмом и верой в справедливость. Детективы, настоящие, — они другие. Циничные, грязные, разочарованные. Ты же — играешь в героя. Саша изменился в лице. Слова задели. Он хотел было ответить, но сдержался. Не выяснять отношения в первый же день, не начинать конфликт. — А ты на кого учишься? — перевёл он тему. — Судмедэксперт, последний год, — ответил тот. — Ты же немец? — спросил Саша. — Нет, лепрекон, — с сарказмом отозвался Август. — Естественно, немец. Или, раз мы все здесь говорим по-русски, ты уже засомневался? — вопрос был риторическим. Ребята специально перешли на русский, чтобы Саше было комфортнее. Он быстро подсчитал в уме: в Германии дети из престижных семей учатся в гимназии девять лет, затем — медицинское образование: минимум шесть лет. Значит, Августу должно быть около двадцати пяти. В девятнадцать он только окончил бы старшую школу… — Двадцать пять? — прошептал Саша, не веря своим расчётам. — Что ты там мямлишь? — с раздражением спросил Август. — Я ведь запретил тебе со мной разговаривать. — Я просто… — но его уже не слушали. Август демонстративно повернулся к стене, натянув одеяло до подбородка. Саша вздохнул и отправился приводить в порядок свой угол. Где-то далеко за окнами завывал ветер, и капли дождя барабанили по стеклу. Этот звук странным образом убаюкивал, и Саша, сам того не заметив, задремал сидя на кровати, прислонившись спиной к стене. Проснулся он от приглушённых голосов в общей комнате. Сквозь дверь доносился смех Лоренцо, периодически перебиваемый короткими репликами Мико. Саша взглянул на часы — уже почти девять вечера. Он решил выйти и застал идиллическую картину: Мико сидела на подоконнике с книгой в руках, Лоренцо вполголоса что-то ей рассказывал, а Оливер и Мари играли в шахматы за столом. Все выглядели так, словно знали друг друга сто лет. — О, Романов ожил! — воскликнул Лоренцо. — Садись, сейчас будет чай с моими фирменными канноли. — Ты и канноли умеешь? — удивился Саша, подсаживаясь к столу. — Я умею всё, что можно съесть, — гордо ответил итальянец. Мари, передвигая ладью, заметила: — Август опять вредничал? Я слышала, он читал тебе правила выживания. Не переживай, первое время он всегда такой с новенькими. — У него до тебя жил парень, — произнёс Оливер спокойно, — продержался месяц. Потом попросил перевода. Саша нахмурился. — Предшественник? — Да, хороший был парень, — кивнул Лоренцо. — Тихий, старательный. Но Август его… довёл. Нет, ничего такого, просто игнорировал так, что человек чувствовал себя пустым местом. А потом тот сорвался в столовой из-за мелочи, и Август мимоходом бросил что-то такое, что он собрал вещи в тот же день. Я точно не знаю, что именно было сказано. — Август умеет находить слабые места, — заметила Мико, не отрываясь от книги. — Это его дар и его проклятие. Саше стало не по себе. Но одновременно в нём проснулось упрямство: «Я не сбегу. Я сын Николая Романова, и меня не выживет какой-то там немец с манией величия». Вскоре все разошлись. Саша ещё долго сидел в одиночестве на кухне, глядя в окно на мокрый парк и вдруг заметил, как оттуда вышел одинокий силуэт в тёмной куртке — Август. Тот куда-то снова уходил, несмотря на поздний час, и его фигура быстро растворилась в тумане. «Куда он ходит по ночам?» — мелькнула мысль. На следующее утро Саша проснулся рано, как привык. Зарядка, холодная вода в общем туалете, тщательно заправленная постель. Соседняя кровать была пуста, но, судя по скомканному одеялу, Август всё-таки ночевал в комнате. Выйдя в общую комнату, он вдохнул аромат свежей выпечки — Лоренцо уже колдовал у плиты. Завтрак прошёл в лёгкой, почти семейной атмосфере. Мари что-то записывала в ежедневник, Мико читала новости на планшете, Оливер пил кофе, а Лоренцо непрерывно что-то напевал. Саша с удивлением обнаружил, что чувствует себя почти как дома. — Сегодня у нас совмещёнка, — напомнил Оливер. — Не опаздывай. И да, говорят, Джефферсон любит устраивать сюрпризы для новичков. — Не страшно — улыбался Саша — Первый день учёбы всегда так волнительно, — восхищалась Мария, отпивая чай. — Для вас ещё возможно, а для нас уже нет, — добавила Мико. — Кстати об учёбе, Саш, раз ты первокурсник, то тебе надо записаться в какой-нибудь клуб, — на это русский поджал губы. Лишняя нагрузка и его послеобеденному сну явно угрожают. — А это обязательно? — в возражение был краткий кивок. — Тогда какие у нас имеются варианты? — Тут желательно смотреть по интересам, — активизировался Оливер. — Есть, например, драматический клуб и клуб фотографий. — О! — воскликнул восторженно Лоренцо. — Также есть мой кулинарный клуб — мы там делаем столько всего вкусного, будет свободная минутка, я непременно принесу тебе испробовать нашу выпечку, — вновь трещал итальянец, за что заработал от азиатки подзатыльник. — Не забывайте о спортивном и клубе боевых искусств, — смиренно отпивая чай, перечислила Мико. — Но если тебя интересует не сильно активная деятельность, то лучше выбрать клуб садоводов, музыкантов или, — девушка взглянула на недовольного немца, который, в отличие от всех, пил только кофе, и то с недовольной сонной, мордой, ведь пришёл относительно недавно — клуб живописи. На последнем клубе она усмехнулась, что не мог не засечь Саша. — Ребят! Скоро первая пара, нам нельзя опаздывать, — занервничал итальянец, на что получил неодобрительный взгляд барышни. На удивление, нужный кабинет нашёлся быстро — Саша уже начал привыкать к путаной логике университетских коридоров. Он толкнул тяжёлую дверь и на мгновение замер на пороге. Аудитория поражала размахом: высокие, теряющиеся в полумраке своды, три яруса скамей, спускающихся амфитеатром к широкой преподавательской кафедре, и целая галерея анатомических плакатов на стенах — тонкие цветные литографии мышц, костей, нервных сплетений. В воздухе плавал сложный запах: старые книги, мел, едва уловимый медикаментозный шлейф формалина, доносящийся, должно быть, из смежной лаборатории. Пара ещё не началась, преподавательское место пустовало, и студенты — смесь взволнованных первокурсников и скучающих старших — рассаживались, переговариваясь вполголоса. Саша скользнул взглядом по рядам и с облегчением узнал знакомые лица. Мари и Оливер сидели на третьем ярусе, о чём-то тихо переговариваясь. Он поднялся к ним, чувствуя, как напряжение, не отпускавшее его после утренней стычки с Августом, понемногу ослабевает. — Почему университет вообще делает совмещённые пары для разных специальностей? — спросил он, устраиваясь на скамье рядом. — У нас повторение программы, — отозвался Оливер, не отрывая взгляда от какого-то конспекта. — Поэтому мы здесь. — Это продлится несколько недель, — добавила Мари, и её улыбка была тёплой, почти сестринской. — Так что мы будем рядом. Если что — сразу спрашивай, не стесняйся. Саша хотел было ответить, но не успел. Тишину вспорол чей-то пронзительный возглас: — Это же Романов! Аудитория дёрнулась, как единый организм. Мгновение — и Саша оказался в центре водоворота. Первокурсники обступили его плотным кольцом: девушки с горящими глазами тянули телефоны, просили автограф, норовили сфотографироваться; парни, кто с искренним любопытством, кто с плохо скрытой завистью, жали руку, хлопали по плечу. Чей-то телефонная вспышка резанула по глазам. Шум стоял оглушительный — десятки голосов, смех, восторженные взвизги. Саша натянуто улыбался, стараясь никого не обидеть, но от резких звуков уже начинала пульсировать височная жилка. Толпа напирала, и он физически ощущал, как воздух вокруг становится плотным и горячим. — А ну быстро сели по местам! Голос хлестнул, точно бич, и толпа нехотя расступилась. В дверях стоял Август. Белый халат поверх безупречной рубашки с галстуком, чёрные брюки, лакированные туфли — всё та же деловая броня, но теперь дополненная медицинской атрибутикой, делавшей его похожим на молодого профессора. Он обвёл аудиторию холодным, оценивающим взглядом человека, который привык, что ему подчиняются, и даже самые настырные девицы предпочли ретироваться за парты. — А ты что здесь забыл? — фыркнула какая-то блондинка с первого ряда. — Совмещёнка, родные, — усмехнулся Август, проходя к столу старшекурсников. За ним следовала группа таких же белохалатных студентов — все собранные, серьёзные, с тем особым отпечатком профессиональной выдержки, какой появляется у людей, уже понюхавших не только учебники. Они не спешили рассаживаться, с любопытством осматривая новичков. И тут прозвенел звонок — протяжный, вибрирующий, разносящийся под сводами, точно сигнал к началу представления. Дверь отворилась, и в аудиторию вошёл мужчина, при одном взгляде, на которого становилось ясно: этот человек привык быть в центре внимания, не прикладывая к тому видимых усилий. Высокий, статный, в отлично сидящем сером костюме, он двигался с той непринуждённой грацией, какая свойственна либо артистам, либо людям, абсолютно уверенным в себе. Светлые волосы уложены волосок к волоску, на носу — очки в тонкой золотой оправе, которые он машинально поправил, прежде чем заговорить. Но больше всего поражала его улыбка — широкая, приветливая, чуть рассеянная, словно он только что отвлёкся от каких-то гораздо более интересных размышлений. Весь его облик дышал культурой и интеллигентностью того сорта, что не кричит о себе, а просто присутствует как данность. — Здравствуйте, дорогие студенты. Я мистер Джефферсон, для вас — просто Джефф, — его голос был приятным, хорошо поставленным, с лёгкой хрипотцой, придававшей ему доверительности. Он обвёл аудиторию взглядом, на мгновение задержавшись на Саше, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание — или на предвкушение. — Вижу уже знакомые лица. И, конечно, новые. Сегодня я хочу провести для вас не совсем обычную пару. Практическую симуляцию. Чтобы вы, первокурсники, понимали: криминалистика — это не только теория. Это живое, дышащее ремесло. Старшекурсники наконец заняли свои места за отдельным столом, и Джефферсон, удовлетворительно кивнув, продолжил. Как выяснилось, этот преподаватель счёл нужным провести совместное занятие с судмедэкспертами, чтобы первый курс лучше познакомился со спецификой будущей работы. Поскольку новичкам вскоре предстояло определяться с направлением, он решил показать различные профессии в действии. Удивительно, но, как оказалось, на судмедэксперта можно было выучиться как раз после базы криминалистики — обстоятельство, которое Саша, признаться, упустил из виду. Рыжего, по правде, это мало интересовало: он видел себя детективом, а не патологоанатомом, но за работой немца и его сокурсников было занятно наблюдать. Старшекурсники по очереди рассказывали о своём ремесле: о вскрытиях, о том, как важно не только им, но и тем, кто ведёт расследование, грамотно оценивать телесные повреждения, работать на месте происшествия. Однако говорил в основном Август. И Саша, сам того не желая, отмечал, что рассказывает он не просто информативно — по-настоящему интересно. Даже увлекательно. Слова ложились точно, без суеты; он не заигрывал с аудиторией, не пытался развлечь — но слушали его затаив дыхание. Это было заметно даже сейчас, в первый день. Саша поймал себя на том, что разглядывает немца. С самого утра тот был в рубашке, галстуке, чёрных брюках и лакированных туфлях — и сейчас всё осталось так же, только прибавился белый халат. Ткань сидела на его острых плечах идеально, как пошитая на заказ, и Саше вдруг пришла в голову мысль, что тёмноволосому удивительно шёл этот наряд — он сразу делался похожим на профессора или даже учёного, которому место где-нибудь в старинном анатомическом театре. И только сейчас рыжий осознал, что засмотрелся, хотя раньше за собой такого решительно не замечал. Он тряхнул головой, отгоняя странное чувство. — Представим, что здесь произошло убийство, — голос Джефферсона разорвал его размышления. — Мне нужны двое добровольцев: детектив и судмедэксперт. — Взгляд преподавателя снова остановился на Саше, и на этот раз в нём явственно читалась усмешка. — Думаю, наша знаменитость Романов хочет поучаствовать. Он выступит детективом. А в пару к нему — мистер Вернер, разумеется. Август, стоявший у стола с каменным лицом, на мгновение сжал челюсти. Желваки заиграли под бледной кожей, но он промолчал. Саша заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших пинцет. Саша похолодел. Внутренности словно стянуло ледяным узлом. Он медленно спустился к кафедре, чувствуя на себе взгляды всей аудитории. Август уже ждал там — в натянутых медицинских перчатках, с пинцетом в руке, и смотрел на него с тем плохо скрываемым раздражением, какое бывает у опытного хирурга, которому в ассистенты выделили санитара, не отличающего скальпель от ложки. — Задача проста, — объявил Джефферсон, расстилая на столе ткань и раскладывая предметы. Саша увидел нож с тёмной рукоятью, фотографию манекена в окружении людей, моток пряжи, вязальные спицы, запасные латексные перчатки и одинокий мужской ботинок — грубый, стоптанный, с налипшей грязью. — Романов — детектив, вы должны выдвинуть гипотезу: как убита жертва и чем. Вернер покажет, как правильно собирать улики. У вас две минуты. Время пошло. Аудитория загудела. Саша уставился на предметы, но мысли разбегались, как вспугнутые тараканы. Он машинально потянулся к столу — и тут же получил резкий шлепок по руке. — Куда без перчаток?! — возмутился Август. Он стащил испачканную перчатку, затем вторую и сунул Саше новую пару. — Извини, — пробормотал тот, виновато поджимая губы, и попытался натянуть латекс — неловко, по-детски. Тонкая резина предательски цеплялась за пальцы и не желала садиться. — Ты издеваешься? — прошипел Август. Его злило то, что, как ему казалось, элементарнейшее действие русский выполнить не способен. Схватив перчатку, он резким движением натянул её до конца, затем другую. — О-о, наша собачка помогает своему хозяину! — раздался чей-то ехидный голос с задних рядов. Группа вокруг говорившего рассмеялась. — Заткнись, сын шлюхи! — тут же рявкнули с другого конца аудитории. — Ах ты!.. — оскорблённый вскочил, но его тут же осадили соседи. — Разговорчики! — Джефферсон свёл брови, и в его голосе впервые прорезался металл. — Господа, у вас минута, — повернулся он к парням у стола. — Рассмотри улики, — бросил Август, беря пробирку и сосредоточенно работая с вещдоками. Саша отчаянно пытался соображать. Убийство в кабинете. Странные предметы. Фотография — зачем она? Манекен — это труп, это хоть ясно, на том спасибо. Но что делать дальше? Мысли путались, как нитки в мотке, что лежал перед ним. — Давай, Саша, у тебя получится! — выкрикнула Мари. Аудитория подхватила, загомонив слова поддержки. И от этого стало только хуже. Саша почувствовал, как стресс накрывает его с головой — липкой, удушливой волной. Руки предательски задрожали. Он ведь бывал в центре внимания прежде, сотни раз — но там, на отцовских приёмах, он играл роль, а здесь требовалось мыслить, быть настоящим, и от этого давление казалось невыносимым. — Романов, делай хоть что-нибудь! — начал было Август, поворачиваясь к нему, и осёкся. Что-то изменилось в его лице — на мгновение промелькнуло не раздражение, а удивление. Он увидел, как его напарник нервничает. — А, да, конечно, — заикаясь, Саша зачем-то выхватил у него пробирку и тут же уронил. Стекло покатилось по столу, к счастью, не разбившись. — Извини, я не хотел, — он чувствовал, как заливается краской, как горят уши. — Время! — напомнил Джефферсон, и крики поддержки усилились. Дыхание сбивалось. Глаза бегали. Сердце колотилось где-то в горле. Саша сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь скрыть тремор, понимая, что на виду у всей аудитории это вряд ли получится. Но они стояли у самого стола, и дрожащие руки видел только Вернер. Саша стиснул зубы, зажмурился, готовясь выслушать поток презрительных фраз. Но ничего не произошло. Он открыл глаза и увидел, как на него смотрят — карие, глубокие, с выражением, которого он меньше всего ожидал. Жалость. Не насмешка, не презрение. Жалость, смешанная с каким-то странным, усталым пониманием. — Выдохни, — шепнул Август так тихо, что услышал его только Саша. Одно слово — но дыхание вдруг выровнялось. Саша взял себя в руки. — Тридцать секунд, — объявил Джефферсон. И тогда немец резким, неуловимым движением притянул его к себе за плечо. Аудитория замерла в изумлении. Август притянулся к самому уху Саши и зашептал быстро, жёстко, как зачитывают протокол: — Молчи и не мешай. Просто стой здесь и кивай. А затем — за оставшиеся тридцать секунд — разложил версию по полочкам с методичностью компьютера. Удар нанесён вязальной спицей в шею — форма раны на фотографии недвусмысленна. Нож подброшен, чтобы увести следствие по ложному следу: зачем протыкать уже мёртвое тело? Ботинок — мужской, грубый, но убийца женщина, инсценировавшая чужое присутствие. Мотив — личная неприязнь: на фотографии одна из женщин пожимает руку манекену с заметным напряжением в позе. Всё указывает на неё. Саша только кивал, не в силах вымолвить ни слова. — Время! — хлопнул в ладоши Джефферсон. — Романов, излагайте вашу версию. — Позвольте мне, — встрял Август прежде, чем Саша успел открыть рот. — С Романова, как-никак, спрос больше. А я лишь показывал сбор улик. Он повторил свою версию вслух — спокойно, чётко, сопровождая каждое утверждение жестом в сторону соответствующего предмета. Когда он закончил, в аудитории повисла тишина. А затем раздались аплодисменты — сперва жидкие, потом всё более уверенные. — Великолепно, мистер Вернер, — Джефферсон усмехнулся и покачал головой с видом человека, который ожидал именно этого. — Что ж, Романов, сегодня вам повезло с напарником. Но в следующий раз его рядом не будет… Саша вышел из аудитории, чувствуя себя выжатым до капли. Унижение жгло изнутри; он, Романов, сын своего отца, стоял как истукан, пока другой делал за него работу. Но к этому едкому чувству примешивалось и нечто иное — странная, почти болезненная благодарность. Ведь Август мог просто смотреть. Мог позволить ему провалиться с треском. Но не позволил. В коридоре он догнал немца. Тот шёл, не оборачиваясь, засунув руки в карманы халата. — Спасибо, — выдохнул Саша. — Ты меня спас. — Я не тебя спасал, — холодно ответил Август, даже не сбавив шага. — Просто не люблю, когда моя репутация страдает из-за чужой некомпетентности. И ушёл. Его фигура растворилась в полумраке коридора, оставив Сашу одного. И в этот момент, проводив его взглядом, Саша впервые по-настоящему понял: за этой ледяной бронёй скрывается нечто гораздо более сложное, чем просто высокомерие. То, что ему отчаянно хотелось — нет, требовалось — разгадать. Он ещё долго брёл по коридору, крутя в голове события пары — каждую секунду, каждый взгляд, — и почти налетел на Анну Викторовну. Директриса несла стопку папок, угрожающе покачивающуюся в её руках. — Александр! — она улыбнулась ему с явным облегчением. — Помогите, пожалуйста, донести до кабинета. А я вас заодно чаем напою. И в её голосе проскользнула та самая, едва уловимая интонация, с какой обращаются к человеку, на которого уже имеются определённые планы. В кабинете директора царил тот особый, чуть старомодный уют, какой Саша привык ассоциировать с библиотеками и кабинетами старой интеллигенции — не показной, а подлинной. Массивный письменный стол из тёмного, за много лет отполированного ладонями дерева, два бежевых диванчика, на которых так и хотелось задремать, уронив голову на подлокотник, и целая оранжерея на подоконниках. Растения — папоротники, фикусы, какая-то нежно-лиловая герань — заполняли комнату влажным, зелёным запахом, от которого становилось легче дышать. Анна Викторовна, прижимая трубку плечом к уху, вполголоса обсуждала что-то явно неприятное — Саша разбирал лишь отдельные, сухие, как канцелярские скрепки, фразы. От скуки он принялся разглядывать её зелёное царство и вдруг замер. Одно растение на подоконнике умирало. Не просто чахло — умирало, тихо, обречённо, почти незаметно для постороннего взгляда. Бледные, истончившиеся листья безжизненно обвисали, земля в горшке потрескалась сухой коркой, и лишь на самом кончике одного стебля ещё теплился бледно-зелёный росток — последняя, судорожная попытка удержаться за жизнь. Саша невольно подошёл ближе, коснулся пальцем сухого листа. Тот хрустнул. — Ох, Александр, даже не знаю, что с ним, — раздался за его спиной вздох. Анна Викторовна закончила разговор и теперь стояла, устало покачивая головой. — Всё делаю по правилам: полив по графику, подкормка, даже с агрономом советовалась. А оно всё равно не приживается. Будто тоскует. — А можно я его заберу? — спросил Саша почти не думая. Слова сорвались сами. — Попробую выходить. Директриса посмотрела на него с каким-то новым, оценивающим вниманием. Затем улыбнулась — на этот раз не официально, а по-человечески тепло: — Конечно, забирайте. Может, у вас зацветёт. Говорят, некоторым растениям нужен не правильный уход, а… особенный человек. Она жестом пригласила его сесть, и вскоре перед ними уже дымились две чашки — у Анны Викторовны чёрный с бергамотом, у Саши с малиной, как в детстве. За чаем разговор сам собой перетёк к первой паре и мистеру Джефферсону. Саша, не любивший врать, честно признался, что преподаватель показался ему странным. — Он у нас второй год работает, — Анна Викторовна помешала ложечкой, глядя в чашку. — Методы действительно специфичные. Многие студенты поначалу теряются — он любит устраивать… скажем так, испытания. Но знания даёт крепкие, с этим не поспоришь. Вы привыкнете. Потом она сменила тему, и Саша заметил это мгновенно — слишком плавным, слишком отрепетированным получился переход. И когда Анна Викторовна подняла на него глаза, в них уже плясали те самые хитрые искорки, от которых у Саши внутри всё напряглось, будто перед прыжком. — Саша, ты же у нас никуда не записан! — И тут студент понял, что влип. Директриса тут же достала документы и рекламы с клубами, где была написана краткая характеристика и фото участников. — Выбирай, — уже с энтузиазмом говорила женщина, а у рыжего это всё вызывало ужас. — Это обязательно? — с надеждой спросил Романов. — Конечно, каждый студент участвует в жизни университета. Клубы помогают социализации и нахождению друзей по интересам, а также развеяться от учёбы, — кратко объяснила Анна, давая Саше время подумать. Драматический и клуб фотографий сразу отпадали, поскольку актёр из русского никудышный, а фотограф и подавно. Музыкальный, садоводов и кулинарный можно было ещё подумать. Музыкой Александр занимался и в детстве, но, поразмыслив о университетских мероприятиях и что надо будет петь или что-то играть на сцене, не особо обрадовало парня. Садоводство можно было рассмотреть, но до рыжего допёрло, что, скорее всего, именно они занимаются парком, а его габариты пугали, поэтому тоже этот клуб отпадал. В кулинарном был Лоренцо, что уже привлекало, но готовке он не готов посвятить себя, тем более на столько лет. Спортивный и боевых искусств уже давали спине Саше прохрустеть. Поэтому тоже отметались. Оставался ещё один клуб. — Август лидер клуба живописи?! — удивился Саша. — Да, он в первый же свой учебный год основал его, — улыбнулась Анна Викторовна. — К нему хочешь? — Нет! — чуть ли не выкрикнул русский, не желая пересекаться с соседом и ещё больше его нервировать. — То есть из меня художник никудышный. — Почесав затылок, студент отложил брошюрки. — Определился? — Нет ещё, — говорить это было трудно и стыдно, как ни как уже девятнадцать, а не может выбрать какой-то там кружок, смешно. — Не могу определиться. — Не можешь или не хочешь? — от этих слов рыжий изумлённо поднял глаза на директрису, та же, увидев смущения парня, рассмеялась. — Прошу прощения, Саша, но я не первый день работаю с людьми твоего возраста, — немного привстав, она забрала бумаги от русского, от чего тот ещё больше удивился. — Понимаю, что иногда просто не хочется ничем таким заниматься, но устав есть устав, тем более это требует министерство. — Немного поразмыслив, она продолжила: — Хочу предложить тебе альтернативу. — То есть я не буду состоять в клубах? — недопонимал Саша. — Наоборот, ты возглавишь их, — от этих слов русский опешил. — Дело в том, что у нас есть студенческий совет. Они решают разного рода вопросы, касающиеся университета. Туда входят лидеры клубов и их замы. Они все под руководством главы студсовета, но зама у него нет. То есть многое лежит на его плечах, и, как по мне, помощь в заполнении пары бумаг ему бы не помешало, — мелодично объясняла женщина, в принципе рыжему даже понравилась эта идея, но было одно, но. — Но я ведь первокурсник, — насколько помнил студент, первокурсники не могли состоять в главе студсовета, но от этих слов Анна по-доброму усмехнулась. — Думаю, наоборот, все будут в восторге, что сам Романов возглавляет студсовет, — немного подумав, рыжий согласился. Выйдя из кабинета, Анна Викторовна направила его в кабинет совета, попутно рассказывая о возможных обязанностях и фантазируя, как все будут рады, что у них появилась такая медийная личность в коллективе. Подойдя к двери, Саша всмотрелся в золотую висящую табличку напротив, указывая принадлежность этого кабинета на «Студенческий зал». Из которого были слышны крики, маты и, похоже, кто-то кинул стул. От такого парень понял, что ввязался в ещё большее дерьмо. — Ох, походу совещание идёт полным ходом, — отшутилась директриса и, не дав Саше ни секунды на то, чтобы морально подготовиться, с грохотом распахнула дверь. Открывшаяся картина напоминала батальное полотно. Огромный круглый стол из красного дерева, за которым явно велась война: бумаги размётаны, чей-то планшет валяется экраном вниз, в воздухе ещё кружится смятая бумажка, запущенная чьей-то рукой. На полу — перевёрнутый стул. За ним — Август. С тем самым стулом в руке, стоящий над поверженным противником, словно гладиатор, решающий, добить или помиловать. Чуть поодаль Мико держала в профессиональном захвате какого-то взлохмаченного парня — судя по вывернутой руке и выражению лица, тот уже глубоко раскаивался, что вообще открыл рот. Лоренцо уворачивался от горшка с цветком, который кто-то запустил в воздух и который теперь, по счастливой случайности, приземлился в чьи-то подставленные ладони. Оливер, единственный, кто сохранял остатки достоинства, перекрикивал общий гвалт, тщетно пытаясь восстановить порядок. — Что здесь происходит?! Голос Анны Викторовны ударил, как гром. В комнате мгновенно воцарилась та особенная, звенящая тишина, какая бывает только после скандала. Даже бумажная пыль, казалось, замерла в воздухе. — Прошу прощения, Анна Викторовна, — Август опустил стул с таким видом, будто именно это и собирался сделать с самого начала. Голос его стал предельно спокойным, почти светским. — Небольшое разногласие по поводу осеннего фестиваля. Ничего серьёзного. — Меня крайне мало волнует, из-за чего вы устроили этот балаган, — отчеканила она ледяным тоном, — но, чтобы больше такого не повторялось. Повисла пауза. А затем — словно по щелчку невидимого тумблера — выражение её лица изменилось. Гнев ушёл, уступив место почти торжественной, чуть лукавой улыбке. — Что ж, раз все в сборе — у меня для вас новость. Я пришла представить вам нового заместителя главы студенческого совета. — Она сделала шаг в сторону и театральным жестом указала на Сашу. — Романов Александр Николаевич! Тишина сделалась абсолютной. Такой, что Саша слышал собственный пульс. А потом кто-то неуверенно захлопал, за ним — ещё один, и вот уже по залу прокатилась волна аплодисментов. Но на лицах Мико, Лоренцо и Оливера застыло выражение плохо скрытого смятения. Август же смотрел на Сашу так, словно тот только что лично плюнул в его кофе. — При всём уважении, Анна Викторовна, — его голос прозвенел металлом, которым режут стекло, — мне не нужен заместитель. — Я его зам?! — встрепенулся Саша. Осознание накрыло его с запозданием, как грохот после молнии. Его сосед, его невыносимый, колючий, вечно раздражённый сосед — глава студсовета. Тот самый «проблемный характер», о котором ему говорили, — и есть главная власть после директора. Кто голосовал? Кто это допустил? И — главный вопрос — кто его теперь спасёт? — Ой, я не сказала… — Анна Викторовна прижала ладонь к щеке с наигранным смущением, какое бывает у фокусника, извлекающего кролика из шляпы. — Август — наш бессменный глава, моя правая рука. А теперь, с вашим появлением, Александр, у него будет и левая. Правая и левая — идеальный баланс, не находите? — Ещё раз повторяю: мне не нужен заместитель, — отрезал Август, но Анна уже смотрела на него с тем непреклонным выражением, с каким смотрят на капризного, но любимого внука. — Напомни-ка, Август, сколько процентов от общей работы студсовета делаешь ты один? Сорок четыре, верно? — Она не дождалась ответа — он и так был написан у него на лице. — Восемь клубов по семь процентов — это пятьдесят шесть. Остальное — твоя ноша. Ты прекрасно справляешься, никто не спорит, но нельзя же тащить всё на себе вечно. Саша поможет. Август смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Саша почти физически ощущал, как в этой паузе скрещиваются невидимые клинки. Затем немец кивнул — резко, судорожно, словно ломая что-то внутри себя, что-то, не предназначавшееся для чужих глаз. И распустил собрание одним коротким словом. Когда все разошлись, Анна задержалась ровно настолько, чтобы попросить Августа «самому внести Александра в документацию, раз уж вы теперь одна команда». С этими словами она быстренько скрылась, оставив их вдвоём среди разгромленного зала. А затем — в кабинете главы студсовета. Кабинет этот, как Саша отметил, был идеальным отражением своего хозяина. Тёмные, до потолка, шкафы, уставленные кожаными папками с золотым тиснением, кубками и грамотами — все повёрнуты ровно, ни одна не смещена ни на миллиметр. Широкое двухстворчатое окно с задёрнутыми тяжёлыми шторами, сквозь которые уличный свет пробивался лишь узкой, пыльной полосой. Стол из тёмного дерева — в состоянии того самого, одному ему ведомого «упорядоченного хаоса», где любая бумажка лежит на своём, глубоко продуманном месте. Август сел в своё кресло — высокое, с прямой спинкой, похожее на трон. Саша опустился на чёрный кожаный стул напротив. Стул скрипнул, и этот скрип показался оглушительным. Они молчали. Тишину нарушал только ритмичный стук пальцев Августа по столу — нервный, рваный ритм, какой отбивают люди, едва сдерживающие желание что-нибудь разбить. — И как тебя сюда угораздило? — наконец спросил он, не поднимая глаз. Голос звучал глухо. — Я не хотел, — честно ответил Саша. — Анна Викторовна предложила, я даже не знал… — Ага, — оборвал его Август и поднял взгляд. — Все вы, богатенькие, «не хотели» на выгодное место, но как-то так выходит, что вы там оказываетесь. — Он криво усмехнулся и вновь опустил глаза к бумагам. — Ладно, помолчи. Сейчас оформлю, а потом делай что хочешь. Саша сидел, ёрзая, чувствуя себя нашкодившим школьником. Он смотрел на склонённую чёрную макушку, на белые, длинные пальцы, быстро бегающие по клавишам ноутбука, и думал, как странно, нелепо, почти издевательски складывается судьба. Всего день назад он мечтал о свободе, а теперь оказался в подчинении у человека, который его откровенно презирает. Но — и это было самое неожиданное — было в этом и что-то притягательное. — Спасибо, что прикрыл перед Джефферсоном, — тихо сказал он, не выдержав тишины. — Не за что, — процедил Август, даже не обернувшись. — Это не ради тебя. Саша вздохнул, но промолчал. Теперь он знал о нём чуть больше: Август — блестящий аналитик, безжалостный к чужим ошибкам, но почему-то — почему-то! — небезразличный к чужому провалу. Может быть, ровно настолько, насколько врач небезразличен к пациенту, даже если пациент ему глубоко неприятен. А может, под этой бронёй скрывается нечто большее. И снова тишина — вязкая, плотная, какая бывает только в комнатах, где двое не хотят друг друга слышать. Саша сидел, глядя в его напряжённую спину, и впервые за этот бесконечный день позволил себе не просто раздражаться, а наблюдать. По-настоящему. Поведение немца с самого начала вызывало в нём вопросы, которые он откладывал на потом. Сперва думалось: просто человеку трудно даётся социализация. Или нужно время привыкнуть. Но чем дольше Саша всматривался — а он, оказывается, всматривался уже давно, просто не отдавал себе отчёта, — тем яснее становилось: с Августом что-то иначе. Внешность? Обычная, на первый взгляд. Чёрные волосы, сейчас чуть растрёпанные, карие глаза, бледная — нездорово бледная — кожа и худоба, от которой ключицы проступали даже под рубашкой, точно костяные вешалки. Было в нём что-то от тех самых вампиров из подростковых фильмов, которых Саша втайне высмеивал. Но стоило присмотреться — и сравнение переставало быть забавным. Он вспомнил, как немец шагал впереди во время экскурсии: спина прямая, плечи развёрнуты, шаг ровный и пружинистый, словно по невидимой струне. «Арийская походка», — назвал её Саша мысленно и тут же усмехнулся нелепости термина. Просто насмотрелся советской военной хроники, где офицеры вышагивали именно так — грациозно, с холодной, почти механической точностью. У Августа была та же идеальная выправка, и острые плечи только подчёркивали её. Одежда? Безупречная. Рубашка — ни складочки, чёрный галстук затянут ровно настолько, чтобы не выглядеть удавкой, брюки без единой помятости, лакированные туфли тускло поблёскивают в полумраке кабинета. Саша невольно вспомнил себя в гимназии: наденешь рубашку — через урок уже мятая, хоть плачь. А этот сидит в своём начальственном кресле часами и остаётся таким, будто только из химчистки. Если бы существовал дьявол, которому продают душу за умение не мяться, Август точно заключил бы сделку. Аристократ, — подумал Саша без зависти, скорее с холодным любопытством. Бриллиант среди груды камней. Но бриллианты, как известно, не греют. Внутренне же немец оставался чёрствым и закрытым. По крайней мере, так казалось. Он всем видом давал понять: сосед ему неприятен. И это, пожалуй, было честнее, чем лицемерные улыбки, к каким Саша привык в отцовских кругах. Но была и другая сторона — то, как к немцу относились остальные. Мико и Лоренцо явно знали его дольше и глубже. Японка почти никогда не лезла к нему с расспросами, уважая невидимые границы; итальянец же обмолвился, что Август всегда пьёт по утрам чёрный кофе без сахара — «черта, перешедшая от отца». Случайная фраза, которую Саша, сам удивляясь, запомнил. Мари переживала за него — скорее по доброте душевной. Оливер говорил, что к нему нужно просто привыкнуть. Странная формулировка. «Привыкнуть». Он напоминал дворнягу, которую когда-то бросили хозяева и которая теперь, в новом доме, заново учится доверять людям, подобравшим её из милости. Кстати, о собаках: у немца были острые, почти звериные клыки. Саша на мгновение вообразил себя героем дурацкой романтической драмы и едва сдержал смешок. «Тогда я выберу оборотня, — подумал он. — Осталось дождаться новолуния». Но даже в этой шутке была доля правды: для вампира Август был чересчур эмоционален. На людях он сдерживался, давил чувства стальной волей, однако тело предательски выдавало его с головой. Раздражение — брови сведены, рот кривится, спина чуть горбится. Удивление — брови взлетают вверх, приоткрывается рот, спина мгновенно выпрямляется, руки безвольно опускаются. Задумчивость — плечи опадают, пальцы поправляют волосы, взгляд мечется, губы поджимаются. Саша перебирал в памяти эти микродвижения, как картотеку, понимая, что видел их не так уж много, но каждое отпечаталось. А ещё этот ритмичный стук пальцев по столу. Сейчас — частый, раздражённый. Но, бывало, он замедлялся, становился почти музыкальным, и тогда Саша поймал себя на том, что следит за этими длинными белыми пальцами как загипнотизированный. И родинка под левым глазом — крошечная, тёмная, она странно гармонировала с карим оттенком радужки. Сейчас эти глаза смотрели на Сашу в упор, и в них читалось откровенное недоумение. — Ты смотришь на меня уже минут пять не отрываясь, — голос Августа резанул тишину, выдёргивая из забытья. Саша моргнул, осознал, как это, должно быть, выглядело со стороны, и поспешно отвёл взгляд. — Я просто задумался, — он почесал затылок, чувствуя, как заливаются краской уши. — Подумал, почему ты ко мне так негативно относишься. Может, у тебя проблемы с общением, и… Грохот. Август ударил кулаком по столу — так, что подпрыгнула кружка с остывшим кофе. — У меня нет проблем с общением! — выкрикнул он, и в этом возгласе было что-то почти детское — яростное и беззащитное одновременно. — Проблемы с агрессией, видимо, тоже в копилке, — тихо, но твёрдо произнёс Саша. В следующую секунду его схватили за ворот свитера и дёрнули вверх. Август стоял теперь над ним, и, хотя сидя он казался ниже, теперь разница в росте почти исчезла — зато напряжение взлетело до предела. Румянец пятнами выступил на бледных щеках немца, дыхание сбилось, в карих глазах кипела ярость — почти осязаемая, как жар от печи. — Что ты ещё подметил, Шерлок? — прошипел он, и это было не просто шипение — в голосе проступила та настоящая, не показная угроза, от которой у многих опускались руки. У Саши внутри что-то щёлкнуло. Он был терпелив — возможно, даже слишком, — но всему есть предел. Он медленно поднялся со стула. Теперь он был выше, и уже ему пришлось смотреть на немца сверху вниз. — Тебе стоит выдохнуть, — сказал он ровно. Голос почти не дрожал. — Я не собираюсь терпеть твои всплески эмоций. Я делаю и говорю то, что хочу, и живу так, как считаю нужным. Если тебе это не нравится — меня не волнует. — Ты вообще понимаешь, с кем говоришь? — прорычал Август, и пальцы на свитере сжались крепче. — С человеком, который привык, что его боятся, — спокойно ответил Саша. — Но я не боюсь. Я не буду мириться с твоим характером только потому, что остальные с ним мирятся. — Я тебя из этого университета исключу, — выдохнул немец, и в его голосе прорезалась та особенная, холодная уверенность, какая бывает лишь у тех, кто знает: они могут. Они стояли так — разделённые несколькими сантиметрами и целой пропастью, — когда дверь за спиной бесшумно отворилась. — Ой, мальчики, простите, что так долго! Никак не могла найти личное дело Саши, — раздался звонкий голос. Август отпустил свитер мгновенно, словно обжёгшись. Оба отшатнулись, и Саша едва успел принять невозмутимый вид, когда Анна Викторовна вошла в комнату, сияя своей неизменной дежурной улыбкой. Немец уже сидел в кресле, поправляя воротник, русский — на своём стуле, стараясь дышать ровно. — Вы тут не ругались? — директриса переводила взгляд с одного на другого с искренним, как ей казалось, подозрением. — Нет, что вы, Анна Викторовна, — Август отвёл глаза и взял у неё папку. — Просто обсуждали ближайшие обязанности. — Ну и славненько, — она похлопала обоих по плечам — два коротких, почти материнских жеста — и упорхнула, оставив после себя облачко цветочных духов и ощущение, что буря миновала. Август молча склонился над документами. Саша сидел, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, и понимал: перемирие это временное. Немец не простил ему дерзости. Но и Саша не собирался отступать. Эта необъявленная война только начиналась — и в ней, кажется, не будет простых решений. За ужином Мари первой нарушила молчание. Она подцепила вилкой лист салата и, не донеся до рта, спросила — по-французски, с той особой мягкой тревогой, какую не спутаешь ни с чем: — Août aujourd'hui, c'est de ne pas dîner? Август сегодня что, опять не ужинает? — Он и вчера не ужинал, — отозвался Оливер, отправляя в рот кусок хлеба. — Показал своё неуважение. Утром кружка чёрного кофе в гнетущем молчании. Обед вы двое пропустили. — Он перевёл взгляд на Сашу, но тут же прикрыл глаза, словно давая понять, что не винит. — Он что, забастовку устроил? — Вряд ли, — Мико задумчиво помешала чай ложечкой. Звяканье фарфора прозвучало резко, как точка в предложении. — Если из-за Романова, то это на него не похоже. Повредничать — да, мог. Но чтобы голодовку? Нет. — Она бросила короткий взгляд на Сашу и вдруг улыбнулась уголками губ. — Вообще странно, что он тебя не убил. Саша заметно помрачнел. Мико мгновенно переменилась в лице — улыбка погасла, уступив место привычной сдержанности. — Между вами что-то произошло? — спросила она уже серьёзнее. — Не лезь к нему, Мико, — пробормотал Оливер, увлечённо расправляясь с ужином. — Видно же, что Саше и так трудно. — Но она права, — начала было Мари и тут же осеклась, покосившись в сторону коридора. Оттуда, от двери их блока, не доносилось ни звука, но француженка почему-то понизила голос до шёпота: — Август тебя в порошок сотрёт. Саша устало вздохнул. Он отодвинул тарелку и облокотился на стол. — Я не понимаю, почему я ему так не нравлюсь, — сказал он, решившись выговориться. — Я вроде ничего ему не сделал. Даже наоборот — пытался найти подход, заговорить. Я даже на его дурацкие правила согласен! — Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и, чуть повысив голос, передразнил: — «За мою сторону не заходить, вещи мои не трогать, не шуметь, не курить, музыку не включать, кружки не оставлять, в комнате не есть, вопросов не задавать». Ребята прыснули. Оливер засмеялся в голос, Лоренцо — от плиты — захохотал так, что едва не выронил половник. — Да тебе в актёрское надо было, Саш! — выдавил Лоренцо, отсмеявшись. — Но если что, он спит как убитый — можешь взять подушку и… Договорить он не успел. Мико без размаха, но хлёстко дала ему подзатыльник. — Не слушай его, — повернулась к Саше Мари, её голос звучал мягко. — Августу просто трудно к тебе привыкнуть. — Мне не трудно, — раздался голос от двери. — А просто противно. Все вздрогнули. Август стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них с тем выражением брезгливого превосходства, которое у него выходило особенно хорошо. — Август! — Мико посмотрела на него укоризненно, но тот лишь закатил глаза и отлепился от стены, направляясь к выходу. — Teishi! — японка вскочила, собираясь остановить парня. Но её опередил Лоренцо. Он перепрыгнул через вытянутые ноги Оливера и Мари, пробежал дивану — и замер у двери, раскинув руки. — Non comin! — воскликнул он. Август даже не удостоил его взглядом. Он спокойно, методично надевал куртку. — Ich bin wie üblich, — бросил он Мико через плечо. — Mata sōchō ni?! — взорвалась девушка, переходя на немецкий от возмущения. — Habe ich jemanden gestört? — вскинулся Август. — Ragazzi, non litigate, — влез итальянец, умоляюще глядя то на одного, то на другого. Но ему достались лишь два укоризненных взгляда. — Īe, demo anata wa ima kono heya ni hitoride wa arimasen… — начала было Мико по-японски, но Саша уже потерял нить. Он плохо понимал японский, итальянский тоже знал на уровне меню в ресторане, но суть улавливал: скандал. Оливер и Мари так же молча наблюдали, не рискуя вмешиваться. — Es ist mir egal, ob ich den Schlaf des armen Römanow störe, — отчеканил Август, продолжая зашнуровывать ботинки. Мико выдохнула — длинно, с присвистом, как спускает пар перегретый котёл. Она опустилась обратно на стул, признав бесполезность спора. — Lorenz? — Август выпрямился и посмотрел на свою преграду. Лоренцо не шелохнулся. Его зелёные глаза горели той упрямой решимостью, которая не имеет ничего общего с разумом. — Non andrai da nessuna parte, la mia polpetta! — объявил он и для верности расставил руки ещё шире. — Он состроил умоляющие щенячьи глаза. — Ho fatto il tuo dolce preferito… Август смерил его долгим взглядом — в нём не было ни злости, ни тепла, только усталость. Затем просто обошёл итальянца, как обходят мебель, и вышел, притворив за собой дверь с тихим, почти вежливым щелчком. Остальные продолжили ужин, сделав вид, что ничего не произошло. Но тишина теперь звенела, и каждый смотрел в свою тарелку, избегая чужих глаз. После ужина разошлись по комнатам — молча, быстро, словно стараясь поскорее забыть эту сцену. Саша сидел в комнате один. Ночник он не стал включать — полумрак успокаивал. Перед ним на столе стоял горшок с увядшим растением, которое отдала Анна Викторовна. Он аккуратно, почти нежно обрезал омертвевшие листья, и монотонное движение маленьких садовых ножниц помогало думать. Вернее, не думать — потому что думать о том, о чём думалось, не хотелось. Но Август плотно засел в голове. Факт. Вопрос — как он там оказался? Своим отношением? Своей загадочностью? И только сейчас Саша понял: он в комнате один. Соседа нет. Можно — нет, нельзя, но вдруг… Правила Августа. «На мою сторону не заходить». Но ведь он уже не чужой — они живут вместе, дышат одним воздухом. И потом, Саша ничего не тронет. Только посмотрит. Он повернулся на стуле и долго смотрел в темноту левой половины. Сердце колотилось — то ли от стыда, то ли от азарта. Решившись, он встал и переступил невидимую черту. Рабочий стол Августа был идеально чист. Ни пылинки, ни случайной бумажки — стопки папок лежали с геометрической точностью. В основном документация по клубам, доклады, конспекты — ничего особенного. Но одна книжечка на полке среди бумаг выделялась. Саша вытащил её — маленький, почти игрушечный блокнот в мягкой обложке. Открыл. Рисунки. Карандашные наброски: деревья, дома, птицы, цветы. Люди — силуэты, лица. Саша пролистывал медленно, почти заворожённо. На каждой странице — дата. Сначала черновые, робкие штрихи, потом — цвет, и с ним словно пришла радость: оттенки передавали эмоции, краски жизни. Но чем дальше он листал, тем темнее становились рисунки, резче линии, мрачнее тени. Последние страницы были перечёркнуты — с такой силой, что грифель прорезал бумагу. Саша закрыл блокнот и поставил на место. В шкаф рыться не хотелось. Он перевёл взгляд на тумбочку. Там тоже лежали блокноты — уже с записями: дела, списки, заметки. Почерк у немца оказался красивым — острый, резкий, летящий, с какой-то своей, неповторимой изюминкой. Саша на мгновение залюбовался. Потом заметил баночку — ту самую, из которой Август принимал таблетки в первый день. Ни названия, ни маркировки. Открыл — красно-белые пилюли. Положил обратно и только теперь заметил фотографию: она лежала тут же, придавленная баночкой, словно нарочно спрятанная от чужих глаз. Женщина с длинными чёрными волосами, бледной кожей и карими миндалевидными глазами. Точёная, как камея. Женская копия Августа. Вернее, он — её копия. Мать. Рядом — мужчина с мальчиком на руках. Блондинистый, широкоплечий, с суровым, почти жестоким взглядом. Его лицо показалось смутно знакомым, но Саша никак не мог вспомнить где. Мальчик — сам Август, лет трёх, не старше, смотрел в объектив серьёзно, без улыбки. Внизу, у ног родителей, стояла девочка — лет, может, двенадцати, тоже черноволосая, тоже похожая на мать. Все в породу. И ещё один мужчина, с тёплой улыбкой, стоял чуть поодаль — видимо, родственник. За спинами — поместье, большое, светло-каменное, утопающее в зелени. Саша осторожно положил фотографию на место и отступил. Он опустился на кровать немца. Ничего стоящего он не узнал — так, обрывки чужой жизни, за которые было стыдно. Но от мысли, что в любую минуту ариец может войти, внутри всё сжималось. Адреналин сушил горло. Он вернулся на свою половину. «Надо принести Геннадию воды», — подумал он про себя. Так он назвал растение — какой-никакой, а тоже сосед. Саша надеялся, что хотя бы этот сосед не вызовет у немца возмущения и ему позволят поселиться на подоконнике. Коридор встретил его тишиной и приглушённым светом из кухни. Саша замер. Голоса. — Shinpai shiteru no… — донеслось до него. Японка. С кем-то говорила — по голосу, с Лоренцо. — Aspettiamo, non l'ha ancora fatto… — ответил итальянец. Саша не понимал слов, но улавливал интонацию: тревога, усталость. Он чуть выглянул из-за угла: они сидели за столом. Лоренцо обнимал Мико за плечи, та выглядела подавленной. — Moshi… — прошептала она что-то по-японски. Саша попытался отодвинуться, но пол предательски скрипнул. — Hai sentito? — Лоренцо резко встал. Поняв, что попался, Саша вышел из укрытия с самым невинным видом, на какой был способен. — Ой, ребят, а вы чего не спите? — он почесал затылок, изображая сонного студента. — Да так, о своём, — ухмыльнулся итальянец и, повернувшись к Мико, мягко произнёс: — Иди спать, il mio tesoro. Мое сокровище. Японка, пожелав спокойной ночи, скользнула в свою комнату. Саша, чтобы не вызвать подозрений, направился к раковине и принялся наливать воду в стакан. Вода лилась с монотонным шипением. — И как много ты слышал? — спросил Лоренцо, снова усаживаясь. — Да я толком ничего и не слышал, — пробормотал Саша. Шатен усмехнулся. — Ладно тебе. — Он помолчал, затем поднялся. — Перекурим? — Ты куришь? — Бросаю. Но у стен есть уши. — Лоренцо кивнул в сторону комнаты Мико. Саша понял намёк и последовал за ним. На тихой скамейке у фонтана они уселись вдвоём — две фигуры, подсвеченные мягким светом фонарей. Ночь дышала прохладой и сыростью. Плеск воды смешивался с шёпотом ветра, и в этой музыке было что-то удивительно умиротворяющее. Лоренцо протянул пачку. Саша взял сигарету, покрутил в пальцах. Давно не курил — отец не знал, и держать сигареты дома было слишком рискованно. Но сейчас, с никотином, вспоминалось гимназическое прошлое: беззаботные дни, приятели, предложившие попробовать, первый глоток алкоголя за компанию — всё то, от чего он, как думал в детстве, никогда не будет зависеть. От чего-то более тяжёлого он отказывался всегда. А от этого — нет. Привычка. Зажигалка итальянца приглянулась ему сразу: металлическая, с высеченной змеёй, которая извивалась по корпусу. Саша чиркнул колёсиком, затянулся. Дым горчил, но это была приятная горечь. Они сидели молча. Тени охранников мелькали у фонтана, но никто не делал замечаний: двое парней на скамейке — не нарушение. Звёзды над головой блестели ярче фонарей. — Так что у вас с Августом случилось? — наконец спросил Лоренцо, не отрывая взгляда от неба. — Да ничего такого, — Саша затушил сигарету о подошву. — На паре помог, а когда документы заполняли, опять лаяться начал. — Он вздохнул и почесал затылок. — Я его не понимаю. Лоренцо усмехнулся — мягко, с какой-то печальной мудростью. — А он просил его понимать? Саша потупился. — Тебе не надо его понимать, чтобы сосуществовать, — продолжил итальянец. — Попытаешься понять — сойдёшь с ума. Саша смотрел на его безмятежное лицо, на карие глаза, устремлённые к звёздам, и не мог взять в толк, как можно говорить такие вещи с таким спокойствием. — Хорошо, я не буду пытаться его понять. Но он ведь, такое ощущение, меня просто ненавидит. Лоренцо помолчал. Потом развернулся к Саше — и впервые за вечер его взгляд стал серьёзным, почти жёстким. — Я с Августом уже двенадцать лет. Его вырастили мои родители и мать Мико. Поверь, то, как он воспринимает людей, разочарует не только тебя. — С каждым словом голос итальянца набирал тяжесть. — Он имеет право тебя ненавидеть. На то есть причина. — Ты можешь сказать, какая? — Нет. Саша вздохнул. Сосуществовать с этой ненавистью целый год — перспектива так себе. — А что он вообще думает о людях? — зацепился он за последнюю возможность. Лоренцо откинулся на спинку скамейки и прикрыл глаза. — Его от нас тошнит. Мы ему не нравимся. Ему на нас плевать, и при удобном случае он предаст. Большинство людей для него — ведомые овцы. Он ненавидит и презирает даже нас с Мико. — И ты говоришь об этом так спокойно?! — Саша не выдержал. Внутри у него клокотало непонимание, смешанное с возмущением. — Да. — Он же гнида редкостная. Лоренцо резко повернулся. Брови сошлись к переносице, и в карих глазах впервые промелькнуло нечто жёсткое. — Да, — сказал он тихо, но твёрдо. — Но он моя семья. Поэтому попрошу тебя так о нём не отзываться. Саша отвёл взгляд. Стало стыдно. Он пробормотал извинение и некоторое время молчал, глядя на мокрый асфальт. — А что он думает обо мне? — спросил он наконец. — Я уже говорил, что не могу сказать. — Ты сказал, что не можешь назвать причину ненависти. Не то, что он думает. Лоренцо хмыкнул, оценив ловкость. — Ладно. Он воспринимает тебя как самовлюблённого кретина, который лишь притворяется хорошим, а в любой момент покажет своё истинное нутро. Саша кивнул — медленно, словно пробуя эту характеристику на вкус. Горько. Но хоть что-то. Итальянец хлопнул его по плечу. — Лучше не обращай на него внимания. Игнорируй. Найди себе приятелей поинтереснее. Потом они перешли на другие темы — более лёгкие, от которых не хотелось сжимать кулаки. Смех и голоса смешивались с мелодией воды, и фонтан, словно старый друг, слушал их, излучая неизменное спокойствие. Ночь обнимала их — двоих почти незнакомцев, которых странным образом связала одна сложная, невыносимая, но оттого ещё более притягательная персона. Когда посиделка подошла к концу, фонтан проводил их плеском до самой двери кампуса. Саша шёл и чувствовал, что с этой ночи что-то изменилось. Он не знал, что именно, но ощущение было таким же реальным, как холод ночного воздуха.