Детективы

— Мама! Мама! Звонкий детский голос вспорол густую, застоявшуюся тишину особняка, словно луч карманного фонаря — плотный мрак чулана. Саша нёсся по анфиладе, и его башмачки грохотали по паркету так, будто по дому мчался эскадрон, а не шестилетний рыжеволосый мальчуган. Светлана, придерживая тугой накрахмаленный фартук, безнадёжно отставала. — Александр Николаевич! Нельзя так бегать, госпоже нужен покой! — её причитания разбились о тяжёлую, обитую войлоком дверь, которую мальчик с разбегу толкнул плечом. В спальне пахло розами и горькой аптечной микстурой — запах тления, замаскированный цветами. На широкой кровати под пыльным балдахином полулежала женщина. Фарфоровая бледность, сиреневые тени у глаз, но улыбка, завидев сына, расцвела на её лице прежняя, живая. Она отложила книгу и выпростала из-под одеяла тонкие, почти прозрачные руки навстречу сыну. — Шура… сокровище моё, — голос её звучал тихо, как шелест догорающей свечи. — Куда ж ты несешься сломя голову? — Меня к тебе не пускали! — выпалил мальчик, карабкаясь на высокую кровать и тычась носом в материнское плечо. — А я сам пришёл. Я ведь уже большой! Появившаяся в дверях запыхавшаяся Светлана лишь всплеснула руками, но Ирина Сергеевна остановила её мягким, не терпящим возражений жестом: — Оставьте нас, голубушка. Ничего дурного не случилось. Когда дверь затворилась, мальчик устроился под боком у матери, вдыхая родной аромат: ландыши и что-то тёплое, молочное, чего не могли заглушить никакие лекарства. Ирина гладила его по огненным вихрам, и в её зелёных глазах стояла такая глубокая, всеобъемлющая печаль, какую ребёнок ещё не умеет читать. — Когда ты уже поправишься? — спросил он, снизу заглядывая ей в лицо. — Ты же обещала — в сад пойдём. Помнишь? Там антоновка поспела, вся ветки к земле гнёт. Пальцы Ирины на мгновение замерли в его волосах. Она отвела взгляд к окну, за которым ветер трепал ветку яблони, и прижала сына чуть крепче, чем нужно. — Помню, Шура. Конечно, помню. Но сегодня, верно, не получится. Мне надо ещё немного набраться сил. Мальчик нахмурился, но перечить не стал. Взгляд его скользнул по столику и уперся в книгу. Старый зелёный переплёт, потускневшее золото тиснения. Книги прежде не занимали его — куда интереснее были пиратские баталии в саду. Но сейчас, в наполненной тишиной и полумраком комнате, этот предмет вдруг показался ему ключом к чему-то важному. — А про что ты читаешь? — спросил он, ткнув пальцем в сторону томика. Ирина поймала его взгляд, и в её улыбке проступила настоящая радость — гордость матери, разглядевшей в ребёнке знакомую черту. — Это роман о двух сыщиках, — она бережно взяла книгу, словно священную реликвию. — Один из них умеет видеть невидимое и по одной капле воды знает, где плещется океан. Хочешь, я тебе почитаю? Мальчик закивал так отчаянно, что его кудри заплясали рыжим пламенем. Он улёгся на подушку калачиком, поджав коленки, и приготовился слушать. Голос Ирины полился мягко, убаюкивающе, рисуя перед мысленным взором Саши туманный Лондон, причудливые тени в переулках, блеск скрипок и тайну, которую может разгадать только острый ум. Когда она дошла до закладки и закрыла книгу, мальчик долго лежал молча. А потом вдруг сел, расправил плечи и сказал твёрдо, словно давал присягу: — Я тоже буду сыщиком. Самым лучшим. Ирина засмеялась — тихо, почти беззвучно, но глаза её сияли. Она запустила ладонь в его волосы и сказала фразу, которую Саша запомнил навсегда: — Всегда следуй за своей мечтой, моё сокровище. Что бы ни случилось. Обещай мне это. — Обещаю, — прошептал он, ещё не ведая, какую неподъёмную цену будут иметь эти слова. Ночью его разбудил глухой удар — словно что-то тяжёлое и безвозвратное упало во тьме. В коридоре горел свет, по стенам метались изломанные, гротескные тени. Шаги — быстрые, сбивчивые. Голоса — приглушённые, испуганные. А потом — страшный, нечеловеческий крик отца, в котором смешались боль, ужас и мольба: — Ирина!!! Саша вскочил. Босые ноги понесли его по ледяному паркету в коридор. Он увидел отца на коленях у порога спальни: тот закрывал лицо руками, а могучие плечи сотрясались от рыданий. Слуги суетились, кто-то бежал за доктором. Но из спальни матери не доносилось ни звука. Там стояла она — та самая, последняя тишина, что наступает, когда всё уже кончено. Позже, когда паника улеглась, а ночь перевалила за свою горькую середину, отец вошёл в детскую. Лицо его осунулось до неузнаваемости, в глазах стояла такая мука, что Саша инстинктивно отпрянул к стене. Николай Александрович тяжело опустился на колени перед сыном и привлёк его к себе. — Мама ушла, — голос его треснул, как лёд на весенней реке. — Теперь ты — всё, что у меня осталось, Саша. Всё. Саша не плакал. Он стоял, уткнувшись лицом в жёсткое отцовское плечо, и только горячие беззвучные слёзы текли по щекам. В его голове, заглушая всё, звучал её голос: «Всегда следуй за своей мечтой, моё сокровище». Эти слова вплавились в его память калёным железом, становясь не просто напутствием, а законом всей будущей жизни.

***

Саша резко сел в кровати, хватая ртом спёртый воздух, словно вынырнул из глубины. Сердце грохотало где-то в горле, простыня прилипла к лопаткам, а по лицу тянулись влажные дорожки — то ли пот, то ли слёзы, уже не разобрать. Сон. Всего лишь сон. Старый, как детство, и такой же неотвязный. Он обвёл глазами комнату, и та не сразу обрела знакомые очертания. Серый предрассветный сумрак крал цвета, превращая предметы в собственную тень. Соседняя кровать — застеленная с той безупречной, почти армейской точностью, какая была свойственна её хозяину во всём, — пустовала. Часы на тумбочке показывали четыре утра. Мать не снилась ему уже бог знает сколько. Год? Два? Её смерть — и того дольше. Но сейчас этот сон всколыхнул что-то глубоко внутри — не просто память, а ту самую, незаживающую рану, которую он привык не замечать за делами. Саша растёр лицо ладонями, пытаясь стереть остатки дрожи. В ушах всё ещё звучал её голос, тихий и прозрачный. Он встал, накинул халат и вышел в коридор, где стояла та особенная, гулкая тишина, что бывает только перед рассветом, когда даже охранники клюют носом на постах. Проходя мимо кухни, он машинально глянул в окно. Там, на востоке, небо уже набухало нежным розовым соком, но тяжёлые облака всё ещё цеплялись за вершины гор, словно не желая отпускать уходящую ночь. В ванной он пустил ледяную воду и долго смотрел в зеркало, пока онемевшие пальцы не перестали чувствовать холод. Оттуда на него глядел мальчишка с зелёными, как у матери, глазами, россыпью веснушек и рыжей копной, которую не мог пригладить ни один гребешок. Весь в неё. Только характер — упрямый, несгибаемый, гранитный — отцовское наследство. Саша усмехнулся своему отражению. «Детектив, значит. Ну что ж, мам, я помню». Вернувшись в комнату, он первым делом подошёл к тумбочке, где сиротливо темнел горшок с Геннадием. Растение, спасённое у Анны Викторовны, выглядело по-прежнему жалко — поникший лист, сухая кромка по краям, — но новых жёлтых не прибавилось, и это уже была победа. Саша налил в стакан воды, отстоявшейся с вечера, и осторожно, словно боясь причинить боль, увлажнил землю. — Вот ты как считаешь, Геннадий, — прошептал он, наклонившись к самому листу, — эта проклятая заноза в заднице тебя примет? Геннадий, разумеется, не ответил. Саша вздохнул и поставил стакан на подоконник. — Ты с кем разговариваешь? Голос резанул по нервам, как скальпель. Саша вздрогнул так сильно, что едва не опрокинул горшок. В дверях стоял Август — мокрые чёрные волосы облепили высокие скулы, на плече небрежно висело полотенце, а в карих глазах плескалось холодное, цепкое подозрение. — А, Август, доброе утро. Как ночная прогулка? Саша старался, чтобы голос звучал беззаботно, и одновременно пытался незаметно отодвинуть горшок за спину. Брюнет посмотрел на него как на умалишённого — холодно, с брезгливым недоумением. — Тебя это не касается, — отрезал он и уже проходя на свою сторону комнаты, но вдруг замер. Спина его напряглась. — Ты кого-то сюда водил? От этого вопроса у Саши по позвоночнику пробежали ледяные мурашки. — Нет, — голос предательски дрогнул. Он развернулся, стараясь придать лицу уверенное выражение. — Ты рылся в моих вещах? — Август двинулся к нему медленно, по-кошачьи, и каждый его шаг отдавался гулким стуком в висках. — С чего ты взял? — Саша заметался взглядом по комнате, не зная, куда деть глаза. — Отвечай на вопрос, — Август остановился почти вплотную, и слова его прозвучали как приказ. Тёмные глаза впились в зелёные. — Нет, я не трогал твои вещи, — выпалил Саша, на этот раз довольно уверенно. — Ты лжёшь мне! — Август рванул его за ткань футболки, притягивая к себе так резко, что Саша едва не потерял равновесие. — Что ты там вынюхивал, Шерлок?! — Я ничего не трогал… — Врать Саша не умел, а вот чувствовать вину — ещё как. Она уже пульсировала где-то под рёбрами. Он и правда не должен был лезть в чужие вещи. — Ты лазил в моём шкафу, притащил сюда стакан, заходил на мою половину, — Август загибал слова, как лезвия. — Это уже три нарушенных правила! — Но ты тоже сейчас на моей половине, — даже это возражение прозвучало виновато. — А на меня эти правила, милый, не распространяются, — почти прошипел немец, выпуская его футболку и отступая на шаг, точно боялся испачкаться. — Как это «не распространяются»? То есть я здесь — один как козёл отпущения? — Саша уставился на него. Август кивнул. — Почему? — Это моя комната. Ты здесь никто, и зовут тебя никак. То, что тебя сюда подселили, — ошибка. Дальше Август заговорил — методично, безжалостно. О том, что Романов не заслуживает учиться в этом университете, что его мечта стать детективом попросту смешна, что он случайная соринка в выверенном до блеска механизме. И чем дальше он рассуждал, тем меньше в груди Саши оставалось вины. Вместо неё поднималась, набухала в ушах горячим глухим звоном злость. Слова немца отступали, растворялись в этом гуле, становились нестерпимыми. Не выдержав, Саша схватил со стола стакан и одним резким движением выплеснул его содержимое прямо в бледное, надменное лицо. Вода потекла по чёрным волосам, по острому подбородку, за воротник. Август замер на секунду — не столько от неожиданности, сколько от осознания, что его только что вывели из равновесия. А затем, шипя и задыхаясь от ярости, рванулся вперёд. — Ах ты сволочь! Цепкие пальцы перехватили Сашины руки, дёрнули на себя — и оба рухнули на пол. Покатились по паркету, сплетаясь в клубок злых, тяжело дышащих тел. Каждый хотел занять верх. Саша был выше, больше, тяжелее, но Август, к его изумлению, за счёт какой-то звериной, отточенной выносливости то и дело переворачивал его, заламывал запястья. Худощавый, почти хрупкий с виду, он бился так, будто за этим стояли годы тренировок — или отчаяния. Однако верх в итоге всё же взял рыжий: подмял немца под себя, перехватив его бледные руки и прижимая их к полу. Тонкие запястья наливались красным под его пальцами. В дверь постучали. Оба замерли разом, окаменев. — Саша, у тебя всё хорошо? Я слышал странные звуки, — раздался из коридора обеспокоенный голос Лоренцо. — Ло… — Август дёрнулся было крикнуть, но Саша мгновенно зажал ему рот второй ладонью. В ответ раздалось лишь приглушённое, яростное мычание. — Да, Лоренц, всё в порядке! — отозвался Саша, стараясь говорить громко и ровно, но чувствуя, как чужая тёплая влага от дыхания пробивается сквозь пальцы. — Ну ладно. Я в душ, — голос Лоренцо удалился, шаги стихли. Только тогда Саша осмелился перевести взгляд на немца. Картина и правда была занимательной. Тот, кто всегда выглядел неприступной ледяной глыбой, сейчас лежал под ним — тонкие руки зажаты над головой, чёрная футболка, ещё мокрая от воды, задралась, обнажая полосу бледного, почти светящегося в сумраке живота и острые рёбра. Растрёпанные чёрные локоны разметались по паркету, делая Августа похожим на сердитую, загнанную птицу. Карие глаза сощурены, в них всё ещё плещется ярость, но щёки… щёки заливал предательский румянец, делавший лицо почти беззащитным. Саша внезапно осознал, что смотрит не на врага, которого требовалось удержать, а на кого-то другого. Он залюбовался. Мгновение затянулось. Испугавшись этого ощущения, он резко разжал руки и встал. Август тут же перекатился на бок, судорожно ловя воздух ртом и растирая занемевшие запястья. Его дыхание — учащённое, сбитое — отозвалось у Саши странным трепетом где-то в солнечном сплетении, отчего щёки рыжего тоже вспыхнули жаром. — Ты меня чуть не задушил, придурок! — прокаркал Август, пытаясь прийти в себя. — Извини, что лазил в твоих вещах, — выдохнул Саша, игнорируя оскорбление. — И… что облил тебя водой. Август, поднимаясь, схватил сменную одежду и, не глядя на него, бросил коротко и хлёстко: — Да пошёл ты, извращенец. Дверь хлопнула так, что дрогнула рама. Саша остался стоять посреди комнаты, среди опрокинутой мебели и влажного следа на полу, наедине со сбитым дыханием и мыслью, которой он боялся дать определение.

***

Утром ребята тактично промолчали о том, почему двое выглядели слегка помятыми. Решили: захотят — сами расскажут. Пары прошли на удивление мирно. Сегодня их было три, и все три Оливер и Мари сидели рядом с Сашей, так что одиночество не подступало. Вот только в общих разговорах он почти не участвовал. Мысли без конца возвращались к утренней сцене. Почему вид поверженного, раскрасневшегося немца вызвал в груди это странное, тянущее чувство? И ведь нельзя сказать, что оно было неприятным. Напротив — Саша не отказался бы пережить его снова, чтобы распробовать до конца, понять его природу. Стоило прикрыть глаза — и перед внутренним взором всплывала всё та же картина, отчего веснушки тонули в жарком румянце. Он совершенно не понимал, что с ним происходит. — Земля вызывает Романова! — голос Оливера раздался почти над самым ухом. Саша вздрогнул и ошарашенно огляделся. В аудитории они остались втроём. — Я же говорила — не надо, ты его напугал, — забеспокоилась Мари. — Пара… уже закончилась? — выдавил он. — Да ты уже минут десять сидишь, как зачарованный, — усмехнулся англичанин. — Ты сегодня сам не свой. Что-то случилось? Саша помотал головой, поднимаясь. — Ну как знаешь. Пошли в столовую, — Оливер хлопнул его по плечу. — Надеюсь, голоден ты так же, как мы. Он двинулся следом, не замечая ни коридоров, ни девушек, которые ловили его взгляд и шёпотом просили номер телефона. В голове крутились шестерёнки, отказываясь складываться в понятную картину. В столовой, усевшись за общий стол, он так и застыл над тарелкой, не притрагиваясь к еде. — Саша, тебе не нравятся макароны? — голос Лоренцо вывел его из оцепенения. — Нравятся, очень… Просто аппетита нет, — смутился он. С одной стороны, внимание друзей грело, с другой — заставляло чувствовать себя неловко. — Тебя что-то явно гложет, — заметила Мико. — Я пытался выпытать — дохлый номер, — закатил глаза Оливер. — Саша, ты можешь нам доверять, — Мари мягко накрыла его ладонь своей. — Мы правда готовы помочь, что бы тебя ни тревожило. — Мари права, — твёрдо добавила Мико. — Мы поможем. Парень грустно усмехнулся и невольно перевёл взгляд туда, где за стойкой буфета стоял Август. Нет, о таком в лоб не расскажешь. Надо подобрать слова иначе. — Понимаете, я попал в очень неловкую ситуацию, — начал он, осторожно взвешивая каждое слово. — И тот человек… с которым я в неё попал… вызвал у меня странное ощущение. В общем, ничего такого… Все немедленно подались вперёд. — А вот с этого места поподробнее, — потребовал Оливер. Саша вздохнул. — Я упал на этого человека, — он решил опустить детали, — и у меня в груди возникло… ну, странное чувство. Приятное, но странное. Девушки переглянулись, и в их глазах заплясали лукавые искры. — Саша, а у тебя когда-нибудь была влюблённость? — мягко спросила Мари, сверкнув голубыми глазами. — Да нет, как-то не до этого было, — ответил он без задней мысли. — Мари имеет в виду, — подключилась Мико, — что, возможно, ты почувствовал влечение. — Ой, дамы, везде вам мерещатся любовь, влюблённость и бабочки, — тут же встрял Оливер. — Не слушай их, Саш. — Это не бред, а лишь одна из вероятностей, — отрезала японка. — А тот человек… он тоже мог это почувствовать? — вырвалось у Саши раньше, чем он успел прикусить язык. — Смотря что за человек, — победно ухмыльнулась Мико, глядя на надувшегося Оливера. Саша замялся и взглянул туда, где Август разговаривал с какой-то незнакомой девушкой. Русоволосая, на голову ниже немца, она что-то тихо говорила, опустив взгляд. Август же вдруг тепло — совсем не так, как смотрел на Сашу — улыбнулся и ободряюще похлопал её по плечу. В груди у рыжего мгновенно заныло, а пальцы непроизвольно сжались в кулак. Это не укрылось от ребят. — Ты упал на Эмилию? — удивлённо спросила Мари, проследив за его взглядом. Оливер подавился чаем. — Она тебе нравится? — напрямую спросила Мико. Саша помедлил. Сказать правду — что упал он вовсе не на девушку, а на хмурого немца, — было немыслимо. Если это действительно то, о чём говорят девушки, значит, с этим надо что-то делать. Парень не должен испытывать такого к другому парню. Это неправильно. — Да, она, — соврал он, чувствуя, как к горлу подступает горечь. Врать он не хотел, но другого выхода не видел. — Ты уверен? — Лоренцо прищурился, глядя на него с непонятным выражением. Саша лишь кивнул, отводя глаза. — Что ж, тогда можешь не ревновать, — итальянец откинулся на спинку стула и ухмыльнулся. — Августа девушки мало интересуют. Саша не знал почему, но почувствовал, что Лоренцо ему не верит. Впрочем, услышанное всё равно заставило его выдохнуть с облегчением. — О чём обсуждение? — раздался знакомый резкий голос. Август опустился на стул рядом с итальянцем. — Да вот, Саше девочка понравилась, — спокойно сообщил Лоренцо, с явным интересом наблюдая за реакцией русского. Саша мгновенно покраснел до ушей. — Ясно, можно не продолжать, — закатил глаза немец. — Какой ты бесчувственный, Август, — прокомментировала Мари, потягивая смузи. — Может, хотя бы узнаешь кто? — Оливер расплылся в улыбке. — Мне не интересно, — отрезал тот, поднося к губам свой молочный коктейль. — Эмили Уотсон, — шёпотом бросил англичанин. Содержимое рта немца немедленно оказалось на многострадальном лице Оливера. — Из твоего клуба, — скептично закончил тот, вытираясь. — Да он упал на неё, и в животе запорхали бабочки! — подхватила Мико, протягивая бедняге салфетку. — Упал? — Август вперил в Сашу подозрительный взгляд. — Они преувеличивают, я просто… — заблеял рыжий, бегая глазами. — Заткнись, не хочу слушать твою наглую ложь, — оборвал его Август резко, но, как ни странно, этим избавил от мучительных оправданий. Саша, сам себе удивляясь, ощутил нечто похожее на благодарность. После трапезы каждый разошёлся по своим клубным делам. Саша, оставшись один, бесцельно брёл по коридору. Мысли о подготовке к осеннему фестивалю, о странном поведении друзей, о собственных чувствах — всё смешалось в гудящий рой. Он настолько ушёл в себя, что не услышал шагов за спиной. — И долго ты собираешься тут прохлаждаться? Саша дёрнулся от неожиданности и опустил взгляд: перед ним стоял недовольный Август, и весь его вид не предвещал ничего хорошего. — А что мне ещё делать? — ляпнул рыжий и тут же получил чувствительный тычок планшеткой в живот. — Что делать?! Ты забыл, что теперь мой помощник? Саша прикусил губу. Он и правда начисто вылетело из головы, что на него взвалили обязанности заместителя главы студенческого совета. — Пошли. Буду вводить тебя в курс дела. Возражать он не стал. Более того — был почти рад, что не остался один, пусть компанию ему и составляла эта колючая личность. Как выяснилось в ближайшие полчаса, в обязанности входил обход всех кружков с проверкой подготовки к фестивалю и к вечеринке в честь конкурса «Лучший преподаватель». Начали с кулинарного клуба — тот находился ближе всего к столовой. Помещение напоминало кукольный домик в мятных тонах: красные шкафчики, фартучки, суета. Стоило переступить порог, как в нос ударил густой аромат выпечки, кофе и чего-то пряно-сладкого, отчего даже сытый желудок Саши предательски заурчал. — Держи и записывай всё, что скажут президенты, — велел Август, вручая ему планшетку, и тут же подозвал Лоренцо. — Как подготовка? — Всё отлично, — отчитался итальянец. — Меню составили, через две недели привезут пробные блюда тебе на утверждение. Только есть одна проблема… Пока они обсуждали тайминг и нехватку времени, Саша вдруг заметил за их спинами подозрительное шевеление и клубы чёрного дыма. — По-моему, там что-то горит, — осторожно сообщил он. Его проигнорировали. — Ладно, выпишу разрешение на две недели, время с семи до пяти. Устроит? — потирал переносицу Август. — Вполне! — просиял Лоренцо. — Да ёб вашу мать, там всё горит! — заорал Саша, заставив обоих обернуться. — Oddio, non si può lasciare per un minuto! О боже, нельзя отвлекаться ни на минуту! — взвыл итальянец, бросаясь за огнетушителем. Оставив кулинаров бороться с последствиями, парочка направилась дальше. — Запиши: кулинарному клубу — освобождение от занятий и увеличение числа огнетушителей, — сухо диктовал Август, заходя в актовый зал. Драматический кружок встретил их хаосом. Едва они переступили порог, как немца грубо отпихнули, а к Саше, размахивая розой, прильнула блондинистая девица. — Не думала, что сам Романов почтит нас своим присутствием так скоро! Какие же чувства и эмоции привели вас в нашу скромную обитель? Саша растерянно покосился на Августа, лицо которого перекосило от раздражения. — Единственная страсть, способная привести его в это сборище идиотов и меланхоликов, — это заполнение отчёта, — прошипел тот, решительно вклиниваясь между ними. — Какой ты чёрствый, Вернер, — фыркнула блондинка. Саша споткнулся мыслью о фамилии. Вернер. Где-то он её уже слышал. — Какой есть! — рявкнул Август, уворачиваясь от упавшей софита. — Запиши: проверить фонари. — Ну наконец-то хоть что-то начинаешь делать! — продолжала возмущаться Виктория. — А ещё нам нужны белые перчатки, цветы, шары, косметика, гримёры, и желательно, чтобы к фестивалю… Саша честно застрочил, но Август жестом остановил его, давая понять, что половину этого бреда фиксировать не надо. — Хорошо, Виктория, мы учтём все твои пожелания, — нацепив дежурную улыбку, немец вцепился в локоть Саши, намереваясь ретироваться. — Подождите! — вскрикнула девушка. — У нас не хватает одного актёра! — Но, Вика, у нас нет никакой постановки, — вякнул кто-то из участников и тут же получил подзатыльник. — А я говорю — есть! Нам не хватает Ромео! — она плотоядно уставилась на Александра. — И я хочу, чтобы это был он. Август страдальчески вздохнул, глядя, как рыжему чуть ли не силком вручают розу. — Скажи, Саш, ты бы хотел быть моим Ромео? А я — твоей Джульеттой? — проворковала Вика. — Ну я… — замялся Саша, но за него ответил немец, бесцеремонно вырвав цветок из его пальцев. — Прости, Вик, но твой Ромео сегодня проводит вечер с Тибальтом. Боюсь, ему будет не до тебя, — отчеканил Август и, не дожидаясь реакции, выволок упирающегося Александра в коридор. В спину им понеслись гневные крики о том, какой немец ублюдок и душитель прекрасного. Дальше дела пошли быстрее. Оставшиеся кружки не требовали столь бурного вмешательства, и вскоре в планшете осталось всего три пункта. — Боевые искусства, спортивный и живопись, — доложил Саша, сверившись с записями. — Отлично, у них как раз совместное занятие, — в голосе Августа послышалось мрачное предвкушение. Из-за дверей спортзала доносился такой грохот, что они едва успели отшатнуться, когда наружу рыбкой вылетел чей-то стонущий силуэт и проехался лицом по полу. — Как мило, — прокомментировал Август с ледяной усмешкой и шагнул внутрь. Внутри Мико и её подопечные безжалостно гоняли членов спортивного клуба. — Может, лучше уйдём? — с надеждой спросил Саша. — И пропустить всё веселье? Ни за что, — отмёл немец, подхватывая за шкирку очередного пострадавшего. — О, Лип, давно не виделись! Саша с сочувствием узнал в «Липе» беднягу, которому когда-то прилетело стулом. Сочувствовать, впрочем, пришлось недолго: Август быстро закончил дела, и они вышли в коридор. — Остался клуб живописи, — сказал Саша, мечтая, как доберётся до кровати. — Его не надо. — Почему? — Я сам его проверю. Логично: Август же его президент. Поднимаясь по лестнице в кабинет, Саша решился задать вертевшийся на языке вопрос: — Ты ведь Вернер, да? Немец резко замер и обернулся с плохо скрытым напряжением в глазах. — Да. И что? — Да ничего. Просто фамилия интересная, — Саша состроил дурачка. Кажется, прокатило. В кабинете он наконец рухнул на стул. Ноги гудели. — И это каждый день? — устало спросил он, откидывая голову. — Нет. Только по понедельникам, средам и пятницам, — рассеянно уточнил Август, проглядывая его записи. — Но сегодня вторник. — Я знаю. Считай это стажировкой. Саша закатил глаза. — Я могу идти в кампус? — с надеждой спросил он, видя, что немец усаживается за стол. — Конечно. Только забери свою работу. Перед ним приземлилась увесистая стопка бумаг. Зелёные глаза расширились. — Это что? — Твоя работа как моего зама. Сделаешь и принесёшь мне завтра. — Завтра?! — взвился Саша, переводя ошарашенный взгляд с бумаг на невозмутимое лицо. — Это невозможно! — Если тебя это не устраивает, можешь в любой момент отказаться от должности, вступить в какой-нибудь клуб и не мешаться у меня под ногами, — с ласковой, почти нежной улыбкой произнёс Август. И тут Александр всё понял. Эта расчётливая змея намеренно запрягает его работой, чтобы сломать, выставить дураком и унизить. Он вскочил, хлопнув ладонями по столешнице. — Не думай, что у тебя выйдет меня сломать. Улыбка Августа сделалась шире, обнажив острые клыки хищника, почуявшего слабину жертвы. — Поверь, медвежонок, — прошелестел он, — я заставлю тебя проклясть тот день, когда ты решил сюда приехать. Продолжать перепалку было бессмысленно. Саша молча сгрёб документы и вышел прочь, чувствуя, как внутри разгорается упрямое, злое пламя. Сдаваться он не намеревался.

***

Вечером, после ужина, Саша сидел за столом и тупо смотрел на стопку бумаг. Она не была исполинской — но само её присутствие давило на плечи бетонной плитой. Вздохнув, он взял ручку и вгрызся в документацию. Где-то требовалась простая подпись немца, где-то — сложные отчёты, где-то — правки, похожие на издёвку. Август снова где-то пропадал. Просидев, как ему казалось, час или два, Саша разогнул затёкшую спину и глянул на часы. Три ночи. — Твою мать, — выдохнул он, осознав, что завтра просто не встанет, если продолжит. Здоровый сон был дороже настроения этой язвы. Сон его оборвался прямо на студенческом совете. Оливер безжалостно тряс его за плечо. — Саша, ты весь день спишь, просыпайся! Соберись, сейчас тебе отчёт сдавать. Рыжий разлепил веки, чувствуя, как голова налита свинцом. Это было уже четвёртое пробуждение за день. — Романов, отчёт, — голос Августа прозвучал как удар хлыста. Саша протянул бумаги, стараясь не шататься. Немец пролистнул страницы, брезгливо взвесил стопку на пальцах и нахмурился. — Почему не доделал? Саша поджал губы. Сказать «я спал» было стыдно. Мари уже открыла рот, чтобы заступиться, но Август осадил её ледяным взглядом. — Я принесу остаток завтра, — выдавил рыжий с уверенностью, которой вовсе не чувствовал. — Ах, завтра? Ну хорошо. Тогда завтра прихватишь и это, — и перед Сашей приземлилась стопка вдвое толще предыдущей. В уголках губ арийца появилась довольная усмешка. Саша лишь стиснул зубы, молча принимая вызов. Дни превратились в серую кашу. Работа прибывала, как вода в трюме тонущего корабля. Каждое утро он приносил готовые бумаги, и к вечеру получал вдвое больше. Август словно испытывал его на излом. За малейшую помарку — которую сам же придирчиво выискивал, — стопка летела в мусорную корзину, и приходилось начинать заново. Русский стискивал зубы и работал, не давая себе спуску. Расписание превратилось в каторгу: подъём в семь, если вообще ложился, душ, завтрак от заботливого Лоренцо, пары, совет — а там моральные унижения, обход клубов, новые поручения, и снова бумажная волокита, перетекавшая в их общую с Августом комнату, но всегда — на его половину, на его стол, в его бессонницу. Засыпал он в шесть утра, чтобы в семь снова встать по будильнику. Он потерял счёт дням. Прошла неделя, но тело ломило так, будто он месяц вкалывал на заводе без выходных. Август не гнушался ничем. Иногда не просто выбрасывал бумаги, а с ледяной усмешкой пояснял, что русский даже с такой ерундой справиться не способен. Саша мог бы спросить совета — как-никак сосед по комнате, — но тот либо отсутствовал, либо смотрел так, что любой вопрос застревал в горле. Просить помощи у кого-то ещё казалось немыслимым унижением. Пойти к директрисе? Смешно. Он скорее умрет, чем признает поражение перед этой бесхребетной псиной с манией величия. Сегодняшняя ночь не отличалась от вчерашней. Саша даже не ложился. Перед глазами плыло, строчки двоились, но он, закусив губу, дописывал последний документ. Аккуратно, словно хрупкую реликвию, уложил листы в папку, спрятал в сумку — если помнутся, ариец заставит переделывать — и наконец выпрямился. Позвоночник хрустнул, мышцы заныли. Он рухнул на кровать, прикрыл глаза… И тут же взвыл будильник. Пять минут. Ему не дали даже пяти минут. Снова душ. Завтрак, вкуса которого он не чувствовал. Пары, на которых он клевал носом. Обход. Совет. Саша сидел рядом с Оливером, безучастный, с тёмными кругами под глазами, бледный так, что веснушки казались болезненной сыпью. — У тебя всё в порядке? — Оливер тронул его за плечо. — Может, сходить за кофе? — Не люблю кофе, — хрипло отказался Саша. Его ночи держались только на упрямстве. — Ты себя до ручки доведёшь. Позволь нам поговорить с Ав… — Нет. Это моё. Не портите с ним отношения, — отрезал он. Признать, что ему хреново, означало признать своё ничтожество и проиграть врагу. Да, его тошнило, перед глазами плыло, а в висках стучал отбойный молоток, но он не сдастся. Живой — значит здоровый. Чья-то прохладная ладонь легла на его лоб. Оливер ахнул: — Да ты весь горишь! Саша, тебе нужно немедленно отлежаться! — Я нормально себя чувствую, — дёрнулся он, утыкаясь в очередную бумажку. — Разговорчики! — грянул голос Августа, и в зале мгновенно воцарилась тишина. — Романов, отчёт! Саша встал. Ноги ватные, в глазах потемнело. Все взгляды скрестились на нём. Он попытался зачитать, но слова слипались, голос срывался на невнятное бормотание. По рядам пробежал встревоженный шепоток. Август нахмурился. — Прекрати мямлить и отдай мне стопку! Голова взорвалась болью. Слёзы обожгли глаза, ноги подкосились, и Саша опёрся руками о стол, чтобы не рухнуть. — Я могу чем-то помочь? — Оливер вскочил, подхватывая его под локоть, с другой стороны, подоспел кто-то ещё. — Всё… нормально, — дышал Саша, но всё вокруг плыло, как в кошмарном сне. — Надо же, такой большой, а выдержки как у ребёнка, — донёсся ледяной голос. Это и стало последней каплей. Внутри что-то лопнуло. — Может, это ТЫ избалованный ребёнок! — рявкнул Саша с такой силой, что все вздрогнули. Он выпрямился, и слова полились потоком, перемешанные с истерикой и слезами ярости: — Я с первого дня пытаюсь тебе угодить, а тебе всё не по нраву! То нельзя, это нельзя, да что, мать твою, можно в нашей ёбаной комнате?! Ах да, я же тут никто, комната-то твоя, а меня подселили по ошибке! Так вот, знаешь, что ещё твоё? РАБОТА! Я заебался переделывать эти бесконечные бумажки! Мы оба должны этим заниматься, но, видимо, господин Вернер слишком брезглив, чтобы марать свои изысканные длинные пальчики! А я, тупой русский, должен из кожи вон лезть, чтобы понравиться бесхребетной псине с манией величия и синдромом бога! Ты слышишь, Вернер? Ты — чёртов пидорас, и я больше не буду твоей комнатной собачкой! Можешь катиться ко всем чертям, и я уйду, когда сам решу, а не когда ты соизволишь… На полуслове голос сорвался. В глазах всё поплыло, зал закружился, в горле встал колючий ком. Саша пошатнулся, отступая от стола, и плечом ударился о шкаф, пытаясь удержаться на ногах. В ушах звенело, звуки доносились как сквозь вату. К нему приблизилась знакомая фигура. — Ты закончил? — голос Августа прозвучал неожиданно ровно, без издёвки. Саша поднял мутный взгляд: перед ним стоял бледный, напряжённый немец, и в его глазах — ни злобы, ни торжества. Что-то новое, почти растерянное. — Позовите медсестру. Живо, — приказал он, и кто-то метнулся вон из кабинета. Ноги Саши подогнулись, и он почувствовал, как его подхватывают — жёстко, но цепко. Пальцы коснулись собственного лица и стали влажными. Кровь. Из носа текла тёплая струйка. Люди вокруг расплывались серыми тенями, и последнее, что он увидел, — как потемнело в глазах, утягивая его в глухую, ватную тьму. Первое, что вернулось, — боль. Тупое, распирающее гудение где-то под черепом, словно мозг стал больше костяной коробки и теперь пытался вырваться наружу. Саша с трудом разлепил веки. Сквозь мутную пелену проступил знакомый силуэт люстры. Их комната. Их потолок. Он попытался приподняться, но что-то лёгкое, почти невесомое легло на грудь и мягко, но непреклонно вернуло его обратно, в подушку. — Тебе пока нельзя вставать. Голос. Спокойный, лишённый привычной стали. Саша скосил глаза: рядом, на краю его кровати, сидел Август. Его ладонь и была тем самым лёгким весом на грудной клетке — тёплая, чуть прохладная у самых пальцев. — Что произошло? — прохрипел он, игнорируя и головную боль, и запрет. — Ты переутомил свой организм, — сухо ответил немец и тут же отвёл взгляд. Брови его сошлись на переносице. — Я переутомил тебя. В голове щёлкнуло, и воспоминания обрушились разом: бледные лица, расплывающийся зал, истеричный, срывающийся на визг собственный голос. Саша застонал и схватился за голову. Позор. Он опозорил не только себя — Августа тоже, перед всем советом. — Август, прости меня, — выдохнул он. — За то, что наговорил. На совете. Немец уставился на него с таким искренним изумлением, будто Саша произнёс что-то совершенно немыслимое. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался ураган по имени Лоренцо. — Sasha! Ci hai fatto prendere un colpo! Mai più, hai capito! Siamo quasi morti quando sei caduto! — затараторил итальянец, вцепившись в его руку, как в спасательный круг. Рядом суетился Оливер, безуспешно пытаясь оторвать буйного друга от больного. — Лоренц, отцепись! Ему покой нужен, а не твои крики и вопли! — Сашенька, ты главное поправляйся и не нервничай больше, — с мягкой заботой проговорила Мари, водружая на тумбочку огромную тарелку с фруктами. — Спасибо, но я в полном порядке, — Саша попытался придать лицу здоровое выражение, но вышло из рук вон плохо. Он никогда не умел врать, и ещё меньше любил, когда его жалели. — Не притворяйся, — строго перебила Мико, всматриваясь в его залёгшие тени под глазами и восковую бледность. — Мы видим, в каком ты состоянии. И мы знаем, кто довёл тебя до такого. Она перевела взгляд на Августа, и воздух в комнате зазвенел. — Чем ты вообще думал, когда взваливал на него столько работы?! — Я откуда мог знать, что он такой хлипкий? — пожал плечами немец. У Мико расширились глаза. — Ты вообще не чувствуешь ни капли сожаления?! Август закатил глаза и попытался подняться, но японка резким движением толкнула его обратно на край Сашиной постели. — Как можно быть таким чёрствым и бесчувственным! — Как странно, — проговорил ариец ледяным тоном, — что за столько лет общения ты заметила это только сейчас. От такого стоического хамства Мико готова была вмазать ему прямо при больном, и только присутствие Саши удержало её. Парни вытащили разъярённую девушку в коридор, а Мари выскользнула следом — заваривать успокоительный чай. Дверь закрылась, отсекая шум. Они снова остались вдвоём. Тишина повисла плотная, почти звенящая. Саша не мог заставить себя взглянуть на Августа. В голове крутился один и тот же вопрос: зачем? Зачем он пытался что-то доказать тому, кому на него наплевать? Зачем плясал под дудку, стискивая зубы? Он не верил в судьбу, не верил в бога — только в упрямство, доставшееся от отца. Но это упрямство завело его на самое дно. — Ты меня вообще слушал?! — голос Августа вырвал его из омута мыслей. Саша вздрогнул: немец стоял прямо перед ним, возмущённый. — Да, слушал. — Я, значит, ему тут извинения на блюдечке с голубой каёмочкой, а он меня даже не слушает, — процедил тот, отводя глаза. — Прости, я… Договорить ему не дали. В рот бесцеремонно втолкнули яблочную дольку — сладкую, сочную. — Заткнись. Раздражаешь своими извинениями, — Август снова сел рядом, и только сейчас Саша заметил: в руках у него нож и яблоко, с которого он тонко, почти филигранно срезал кожуру. — Это я перед тобой виноват и должен извиняться. А ты: «прости, что наговорил», «прости, что не слушал»… Да правильно ты делал, что не слушал! Правильно, что обматерил меня при всех! — он говорил, не глядя на больного, и продолжал нарезать ломтики. — Я это заслужил. На твоём месте я бы ещё вмазал так, чтоб потерялся и сам себе звёздочки ловил. Саша только и успевал жевать. Яблоки были красные, сахарные — именно такие, какие он любил с детства. — Бить тебя я не буду, — с усмешкой пробормотал он и тут же получил новый ломтик в рот. — Ешь давай. Яблоки гемоглобин повышают. Не хватало ещё, чтоб ты снова в обморок упал, — в голосе Августа сквозило привычное раздражение, но руки двигались аккуратно, почти бережно. И эта забота — неловкая, замаскированная под ворчание — была удивительно приятна. — Спасибо, — искренне поблагодарил Саша. — А почему ты сам не ешь? — Я нормальный и ем обычные яблоки, — съязвил немец. — Это ты у нас, ваше величество, кожуру не переносишь. Так и было. С детства Саша не мог есть фрукты с кожурой — та царапала горло и вызывала тошноту. Такая же особенность была у мамы, и отец всегда сам, лично, чистил ей фрукты. — А откуда ты знаешь? Рука с ножом на мгновение замерла. — Не важно, — сухо ответил Август, но в его голосе промелькнула тень неуверенности. — Ты за всё время ни разу не съел ни одного фрукта с кожурой. Постоянно чистишь. — Я не ел фрукты в университете, — тихо возразил Саша. Немец был пойман врасплох. Нож застыл над яблоком. — Да какая разница. Мне продолжать чистить, или оставить тебя в одиночестве? — он дёрнулся было встать, но Саша схватил его за руку и мягко потянул обратно. — Вот я тебя и поймал. Колись. В карих глазах мелькнуло что-то беззащитное. — Ты так просто не отстанешь? — увидев, как рыжая голова качнулась из стороны в сторону, Август тяжело вздохнул. — Мне в детстве нравилась Ирина Романова, — выпалил он, и щёки его медленно залились румянцем. — Тебе нравилась моя мама? — Саша заморгал, не веря ушам. — Мне нравились её песни, — поправил Август, отворачиваясь к стене. — И я помню, как в интервью она упомянула про эту особенность — что вы оба не едите фрукты с кожурой. Само в голове отложилось. Забей. — Мне приятно, что её кто-то помнит, — сказал Саша очень тихо, и это прозвучало так искренне, что немец наконец перестал смущаться. — Как её забыть? У неё был ангельский голос и настоящий талант, — произнёс он с мягкой улыбкой, протягивая новую дольку, и, прокашлявшись, выпрямился. Щёки его всё ещё горели. — Я… в общем, я повторю то, что говорил, пока ты был в прострации. Мне очень жаль, что я вёл себя как полный козёл. Ты не виноват в причине моей злости… То есть… не бери в голову, просто… прости. — Он смял конец фразы и уставился в пол. — И это и есть «извинения на блюдечке с голубой каёмочкой»? — уголки губ Саши дрогнули. — Не ерничай. Будь здесь остальные, ты бы вообще ничего не услышал, — пригрозил Август кухонным ножом — совершенно безобидно. — Ты их стесняешься? — Нет! Что за бред? — возмутился немец, но уши предательски покраснели. — Просто не хочу портить свой образ. — Бесчувственной мрази? — подхватил Саша, и на лице Августа впервые за вечер промелькнула тень улыбки. — Да. Бесчувственной мрази, — в его голосе прозвучала странная, едва уловимая грусть. Саша прожевал очередную дольку и решился. Раз уж сегодня вечер откровений… — Твой отец — Вильгельм Вернер? Нож скользнул по кожуре, срезая слишком толстый слой. Август помолчал. — Да. Всё встало на свои места. Вильгельм Вернер — великий детектив, легенда, гений, о котором Саша читал залпом. Человек, способный раскрыть преступление за десять минут, лишь осмотрев место происшествия. Почти Шерлок Холмс, сошедший с книжных страниц. — Это же величайший детектив всех времён! — выдохнул Саша с искренним восторгом, и тут же осёкся, увидев, как помрачнело лицо Августа. — Был великим, — поправил тот жёстко. — Он и по сей день считается лучшим, — возразил рыжий, хмурясь. — Лучшие — те, кто работают. А этот инвалид уже давно ни на что не способен, — отрезал Август и с глухим стуком отбросил нож в тарелку. — Отец, который бросил свою семью ради признания. Повисла гнетущая пауза. Саша не знал, куда деть глаза. Злиться на отца ему и самому случалось, но говорить такое о человеке, чьим талантом он искренне восхищался… — Давай ты лучше отсыпайся, — глухо произнёс Август, собирая посуду. — Уже поздно. — А ты нарушил правила, — внезапно усмехнулся Саша. Немец изогнул бровь. — Зашёл на мою сторону, позволил принести в комнату тарелку и лично кормил меня с рук. Фыркнув, Август покачал головой, но в глазах его что-то потеплело. — Сегодня исключение. — Он поднялся и вдруг остановил взгляд на подоконнике. — Кстати… откуда в нашей комнате растение? Саша мысленно застонал. Забыл. — У Анны Викторовны взял. Оно у неё умирало. — Он замолчал и добавил виновато: — Можно его оставить? — Я против растений ничего не имею, — усмехнулся брюнет. — Но твоему аспидистру не нравится солнечный свет. Неудивительно, что он завял у директрисы — он не любит солнце. — Точно! А я всё гадал, кто же Геннадий… — Геннадий? — не понял Август. — Ну, я его назвал Гена. Геннадий, — неловко пояснил Саша. Август секунду смотрел на поникшее растение, а затем кивнул ему, как старому знакомому: — Ну что ж. Приятно познакомиться, Геннадий. Он вышел, притворив за собой дверь, а Саша рухнул на подушку, натягивая одеяло до самого подбородка. — Ему тоже приятно, — прошептал он в пустоту. Впервые за всё время они поговорили по-нормальному. И это — даже после всего — было похоже на победу. Утром головную боль как рукой сняло. Саша чувствовал себя на удивление бодрым — почти счастливым. Особенно когда Лоренцо, колдуя у плиты, соорудил яичницу с помидорами и колбасой и заварил фирменный чай Оливера. Жизнь определённо налаживалась. Даже Август впервые за всё время их знакомства разговаривал без привычной колючести и, кажется, пребывал в сносном расположении духа. Идиллия рухнула в тот момент, когда без стука вошла директриса. — Саша! Как ты меня напугал! Почему я узнаю о твоём обмороке только сейчас?! Как самочувствие? Она сгребла его лицо в тёплые ладони и принялась безжалостно мять конопатые щёки. — Со мной всё хорошо, — кое-как пролепетал он сквозь сжатые губы. — Точно? — Да, не переживайте, — пискнул Саша, и женщина наконец выпустила его. — А теперь ты, Август, — лицо Анны Викторовны вмиг утратило материнскую нежность. Немец, мгновенно оценив обстановку, отпил кофе и медленно, по-кошачьи, начал обходить стол. — Анна Викторовна, я всё объясню… — А ну иди сюда! — взревела директриса, бросаясь в погоню. Август нырнул под стол, рыбкой выскользнул с другой стороны и пулей вылетел за дверь. — Догоню — убью, — выдохнула она, поправляя сбившуюся причёску. Затем повернулась к Саше: — Поскольку ты вчера перенёс сильный стресс, я освобождаю тебя от занятий на три дня. Преподаватели предупреждены. — Анна Викторовна, я правда хорошо себя чувствую, могу присутствовать… Но директриса была непреклонна. Ребята разошлись по парам, и Саша остался один. Он подменился с Мари по уборке, честно протёр все поверхности, почитал книгу, полистал телефон, поел. К полудню тишина пустого кампуса стала невыносимой. Одиночество давило на плечи. Он подумал было прогуляться в парк, но риск заблудиться среди незнакомых аллей остановил его. Оставалось одно — пойти в учебный корпус. Сверившись с расписанием, он отыскал нужный кабинет, толкнул дверь — и тут же пожалел. Этот кабинет разительно отличался от прочих. Никаких бежевых стен, парт, поднимающихся амфитеатром. Здесь царили нежно-мятные тона, сверкали белые столы, уставленные колбами, пробирками и загадочными приспособлениями. Скелет в углу скалился в своей извечной ухмылке, манекен демонстрировал внутренние органы, по стенам висели анатомические схемы. В центре, огороженная коробками, тянулась импровизированная дорожка, вокруг которой толпились студенты в белых халатах. Они азартно гудели. В толпе мелькнул знакомый чёрный затылок. Саша пробрался к Августу. — Объявляю «Гонку лабораторных крыс» открытой! — провозгласил парень у края дорожки. Свисток. Белые грызуны рванули к финишу, и толпа взорвалась воплями. Саша замер с отвисшей челюстью. Ему рассказывали, что старшекурсники любят чудить под конец учёбы, но, чтобы такое… В своей прежней гимназии он подобного не наблюдал. Победитель — кудрявый парень с оливковой кожей — подхватил крысу на руки и торжествующе вскинул голову. — Эсмеральда! Я знал, что мы победим! Готовьте деньги, сучки! — он обвёл собравшихся сияющим взглядом. Саша смутно припомнил: это же та самая жертва августовского стула. — И отдельное спасибо тебе, Август. Как всегда, выбрал самую быструю крыску. Немец пожал ему руку, но противник заметил стоящего рядом первокурсника. — Романов? Все взгляды скрестились на Саше. — Здрасте, — неловко выдавил он. — Ты какого чёрта здесь делаешь? — шикнул Август, оттаскивая его в сторону. — Я искал тебя, чтобы… Резкий звонок оборвал его на полуслове. В кабинет стремительно вошла женщина в белом халате. — Здрасте, здрасте, дорогие мои детишки! Это я, убийца манекена Татьяна Леонидовна! — бодро поприветствовала она аудиторию, но тут же заметила рыжую макушку. — О, у нас гости. — Он уже уходит, — Август попытался вытолкать Сашу к двери. — Вернер, оставьте Романова. Пусть поприсутствует, если желает. Тем более у него освобождение от занятий. Никто не против? — Аудитория одобрительно загудела. Саша остался. — Будешь мешать — выкину в окно, — пообещал Август, натягивая перчатки. — Я и не собирался, — буркнул Саша, усаживаясь напротив. Немец, как и прочие студенты, деловито раскладывал инструменты: скальпели, пинцеты, шприцы. Рядом стояли крохотные клетки, в которых копошились белые крысы. Саша переводил взгляд с одного стола на другой, и холодок осознания медленно пополз по спине. — Вы будете вскрывать мышей?! — шёпотом спросил он. — Во-первых, не мышей, а лабораторных крыс, — поправил Август, наполняя шприц. — Во-вторых, им всё равно не жить. — Но они же живые! — в горле у Саши встал ком. Он смотрел, как на соседних столах крысы одна за другой затихали, даже не пискнув. Август взял очередного грызуна. Игла приблизилась к белой шёрстке. Саша вскочил. — Нет! Он выхватил крысу из рук немца. Та, разумеется, немедленно вывернулась и метнулась под столы. Кто-то из девушек испуганно взвизгнул, выпуская свою подопытную, за ней — ещё одна. Кабинет наполнился топотом, криками и скрежетом отодвигаемых стульев. Август, не говоря ни слова, схватил Сашу за руку и выволок в коридор. — Прости, — выдохнул тот, чувствуя, как горят щёки. — Не передо мной извиняйся, а перед теми, кто сейчас поседеет из-за твоей выходки, — отрезал немец, кивая на дверь, за которой всё ещё слышались вопли. — Зачем ты вообще пришёл? — Мне в кампусе скучно, — честно признался Саша и, видя, как закатываются карие глаза, торопливо добавил: — Может, есть какая-нибудь работа в студсовете? Август помедлил, потом вытащил из кармана ключи и протянул ему. — Зайдёшь в мой кабинет, возьмёшь планшетку, сделаешь обход. Если я к тому времени не вернусь — документация в нижнем правом ящике. Запомнил? Саша радостно закивал. Уж лучше бумажки, чем тоскливое безделье. Обход он начал незамедлительно. В кулинарном клубе задержался дольше положенного: Лоренцо выставил на дегустацию миниатюрные тарелочки, и отказаться было невозможно. В драматическом — задержался не по своей воле: Виктория снова попыталась вручить ему розу, и он еле унёс ноги. Завершив список, Саша уже шагал к кабинету, когда сверился с отчётом и замер: клуба живописи в нём не было. Август всегда говорил, что проверит его сам. Но сейчас немца нет. Почему бы не сходить? Тем более рыжему давно было любопытно. Клуб живописи обнаружился в самом дальнем, неприметном закоулке, куда, казалось, солнечный свет заглядывал раз в год. Внутри было сумрачно и взъерошено: парты стояли как попало, перегораживая проходы. Саша уже решил, что здесь никого нет, но тут из-за баррикад донёсся тихий чих. — Будьте здоровы, гражданочка! — улыбнулся он, пробираясь вглубь. На полу, склонившись над огромным плакатом для фестиваля, сидела хрупкая русоволосая девушка. Та самая, из столовой. — Благодарю, — тихо ответила она, поднимая глаза. — Эмилия, если не ошибаюсь? Она удивлённо кивнула, и в её взгляде промелькнул испуг. — Да… а вам что-то нужно? — О, нет-нет, — Саша присел на корточки, стараясь выглядеть как можно безобиднее. — Я отчёт заполняю. Глава студсовета сегодня отправил меня одного. — Август обычно сам заходит, — в голосе девушки звучало недоверие. — Да, он всегда так говорил. Но раз уж я здесь… — Саша запнулся, видя, что подозрение не рассеивается. — Мне просто интересна живопись, — соврал он. — Захотел узнать, как у вас тут всё устроено. Лицо Эмилии смягчилось. — Готовимся к фестивалю, как видите, — она вновь склонилась над плакатом. — А почему одна? — спросил Саша и тут же уловил, как девушка шмыгнула носом. — Студенческий совет выделил нам очень маленький бюджет. Материалов не хватает, и мы не можем рисовать все вместе. В груди у Саши что-то неприятно сжалось. — Почему бюджет неравный? Разве он не должен быть одинаковым для всех? И потом… Август — ваш президент и глава совета. Почему он об этом не позаботился? Разговорившись с девушкой, он выяснил то, что заставило его изнутри закипеть: клуб живописи годами висел на волоске, и возмущаться им было не позволено — глава совета считал, что другим нужнее. Но ведь именно эти ребята оформляли весь университет к праздникам. Это было несправедливо. И Саша не мог оставить всё как есть. Вернувшись в кабинет Августа, он не обнаружил хозяина. Вздохнув, положил планшетку на стол. Взгляд упал на крутящийся стул немца, и, недолго думая, Саша плюхнулся в него. Кто бы устоял перед колёсиками? Под столом обнаружился мини-ящичек с конфетами и банкой кофе — Саша усмехнулся этой забавной детали и оттолкнулся от пола, раскручиваясь на стуле. Точь-в-точь как в детстве, когда он забирался в отцовский кабинет и крутился до головокружения. Но сейчас, даже прикрыв глаза, он не мог отогнать мыслей о несправедливости. Почему Август обделяет собственный клуб? Почему милая и дружелюбная Эмилия выглядит такой зашу… Стул резко остановили. — И что это мы тут устроили? Над ним нависал хозяин кабинета, и взгляд его не предвещал ничего хорошего. — Почему ты обделяешь клуб живописи? — выпалил Саша вместо ответа. Август опешил. — Это тебя не касается. И я первый задал вопрос. — Я твой заместитель и имею право знать, — стоял на своём рыжий, не двигаясь с места. Немец закатил глаза, но, видя упрямство, провёл ладонью по лицу. — Клуб живописи не востребован. Я не закрываю его только из жалости. Если я начну выделять им равный бюджет, это вызовет недовольство остальных. — А что, если устроить голосование? — с наивной горячностью предложил Саша. — Узнать мнение других клубов. Вдруг они не против? — Это давно устоявшаяся система, — отрезал Август. — Своим вмешательством ты только создашь проблемы. Оставь всё как есть. Саша опустил голову, но внутри всё кипело. Сдаваться он не собирался. Ещё в гимназии он ненавидел такие вещи. Сверстников дискриминировали за статус, за деньги, за родителей, которые не вращаются в светских кругах. Его это всегда бесило, но он не мог ничего сделать — максимум тайком проявлять дружелюбие, чтобы не навлечь гнев отца. Теперь же он сам был частью совета, и отступить значило предать что-то важное в себе. Вечером, когда сосед снова куда-то исчез, Саша сел за стол и составил обращение. Рукопись, как ему казалось, вышла идеальной.

«Главе Студенческого совета Августу Вернеру

от студента первого курса юриспруденции и криминалистики

Романова Александра Николаевича

Заявление.

Прошу Вас провести голосование на собрании студенческого совета в присутствии всех глав клубов и их заместителей по вопросу распределения равенства бюджета.»

Он зачитал текст Геннадию, который уже весело зеленел на окне. — По-моему, идеально. Поставив подпись, Саша на цыпочках прокрался к стороне Августа, нашёл сумку с документами для собрания и аккуратно подложил своё заявление, стараясь не нарушить порядок. В прошлый раз сосед раскрыл его вторжение из-за того, что одеяло на кровати было примято. Теперь он действовал предельно осторожно, хоть перфекционизм немца его и забавлял — он не раз видел, как тот свирепеет из-за ручки, скатившейся со стола. Звук открывающейся двери заставил его молниеносно метнуться обратно, схватить с полки первую попавшуюся книгу и принять расслабленный вид. — Ты сегодня рано, — заметил Саша, не отрываясь от страницы. — Куда ты всё время уходишь? — Не твоё собачье дело, — бросил Август, усаживаясь за свой стол. Он открыл сумку, вытащил документы и наткнулся на лишний лист. Пробежал его глазами. Улыбнулся краем губ тому, что «идеальная» рукопись была не так уж идеальна, но бумагу откладывать не стал. Всё же благое дело, хоть и безнадёжное. Но упорство он ценил. — Кто-то не в духе, — усмехнулся рыжий, краем глаза наблюдая за его реакцией. Август промолчал, но в уголках его губ всё ещё пряталась тень улыбки. На собрании, вопреки неверно оформленному прошению, Август всё же зачитал его — сухо, не упоминая автора. — Что за бред? Равный бюджет? — тут же взвилась Виктория. — Я из кожи вон лезу, чтобы выбить гримёров, а кому-то, видите ли, краски с кисточками подавай! — У нас постоянно ломается аппаратура, без повышенного бюджета мы просто встанем, — поддержал её глава музыкального клуба. — Август, что за идиотизм?! Попробуй моим ребятам скажи — они бунт устроят, — вклинился лидер спортивного. — А по-моему, отличная идея, — громко произнёс Оливер, и зал взорвался. Шум, крики, готовые перерасти в потасовку. — Молчать! — ладонь Августа хлестнула по столу так, что все вздрогнули и затихли. — Голосование будет, нравится вам это или нет. По залу прокатился сдавленный ропот. Саша, поймав быстрый взгляд немца, засиял изнутри — он победил. Пока. — Начнём с того, кто всё это затеял, — Август поманил его пальцем и вручил планшетку. — Романов, обойдёшь всех по кругу, зафиксируешь каждый голос под запись, после — подписи. Начинай с себя. Саша выпрямился во весь рост, чувствуя, как колотится сердце. — «За», — вывел он первую отметку и двинулся по кругу. «2/0» — Лоренцо и его заместитель не колебались ни секунды. «2/2» — клуб музыки проголосовал против. «4/2» — Оливер хлопнул его по плечу и назвал идею отличной, Мари молча кивнула вслед. «4/4» — жертва августовского стула бросила короткое «нет». Спортсмены. «6/4» — Мико и её зам из боевых искусств проголосовали «за». «6/6» — Виктория картинно извинилась перед «своим Ромео» и демонстративно поджала губы. Саша хмурился, пересчитывая. Нога в ногу. Оставались садоводы и сам клуб живописи. На садоводов он почти не надеялся — у них огромный объём работ по парку… Как вдруг девушка-садовод мягко улыбнулась: — Мы «за». Давно пора было выровнять клуб живописи.

«8/6».

Внутри у Саши всё взметнулось. Они победили. Он добился. — Против, — прозвучал голос Августа, спокойный и ледяной. Саша замер. — Что? — Я против, — повторил немец, поднимаясь. — Итого: восемь — семь. Саша в панике обернулся к Эмилии, сидевшей в дальнем углу. Та метнула короткий взгляд на Августа и опустила голову. — Если Август против, то я тоже, — прошептала она. — Всё равно равный счёт! — с вызовом бросил Саша. — Ты забываешь, что ты мой заместитель, — в голосе Августа зазмеилась усмешка. — А значит, твой голос — мой. Получается, восемь — девять. Краска прилила к щекам Саши, кулак сжал планшетку так, что хрустнул пластик. Несправедливость была почти физической — удар под дых. И что самое отвратительное — он действительно не имел права голоса. Не глава клуба. Заместитель главы совета. Глотка немца. Собрание закончилось. Саша сидел, уронив голову на стол, и не хотел никого видеть. К нему неслышно приблизились лёгкие шаги. — Спасибо, Саша, что попытался, — тихий голос Эмилии. Он не стал спрашивать, почему она проголосовала против. Не хотел давить. Но того, на кого он собирался надавить, он ещё найдёт. Попрощавшись с девушкой и пообещав — почти поклявшись, — что добьётся равенства, Саша поднялся. Улыбка сползла с его лица. Шаг стал чеканным, решительным. Он направлялся в кабинет главы. — Почему ты проголосовал против?! — он влетел, даже не заметив, что в кабинете Август не один. — Твои истерики я послушаю позже. Выйди, — отрезал немец. Саша сжал челюсть так, что заныли зубы. Мужчина напротив — преподаватель, мистер Джефферсон, — изумлённо приподнял брови, но договорить не успел. Саша буквально вывел его за шкирку, пробормотав извинения, захлопнул дверь и запер её. — Ты совсем спятил?! — Август подобрался, вставая из-за стола и напряжённо следя за каждым движением. — Я почти добился равного бюджета! — Саша начал обходить стол. — «Почти» не считается, — фыркнул брюнет, зеркально двигаясь по другой стороне. — Ты видел, как оформил заявление? Я мог его вообще не принимать. — То есть ты мне ещё и поблажку сделал? Спасибо, — в голосе Саши звенела ярость. В Августа полетел первый попавшийся под руку предмет с полки немца — кубок, награда за какие-то заслуги Августа. — Успокойся, истеричка! — немец пригнулся, уклоняясь от второго. — Я спокоен! — рыкнул Саша и перемахнул через стол. Август рванулся к двери, но русский настиг его, схватил за плечо и повалил на пол. Началась возня — дикая, почти детская. В воздух летели бумаги, книги, подушки с дивана; противники перекатывались, рыча друг другу оскорбления. — Ты дурак! Ребячливый, безмозглый дурак! — шипел немец, пытаясь вывернуться. — Своим голосованием ты бы ничего не изменил, только всем головную боль устроил! — А ты просто себялюбивый, равнодушный халатный пень! — парировал Саша, заламывая его запястья. Силой и массой он, как и в прошлый раз, взял верх и в итоге вжал Августа в диван. Тяжело дыша, они замерли. Вокруг царил хаос. Наконец, обмякнув, парни отпрянули друг от друга и рухнули на диван с двух сторон. — Как мне добиться равенства бюджета? — спросил Саша, глядя в потолок. Голос звучал глухо, но решимость в нём не иссякла. — Ты влезешь в огромные неприятности, — выдохнул Август, запрокинув голову на спинку. — Я так просто не отступлю, — Саша повернул к нему голову. Немец посмотрел на упрямца, и в его взгляде что-то дрогнуло — то ли раздражение, то ли невольное уважение. — Ты можешь собрать голоса напрямую среди студентов. Отдельная петиция, — нехотя признался он. Саша просиял так, словно ему только что вручили ключи от города. — Я добьюсь своего. Август лишь закатил глаза и обвёл рукой разгромленный кабинет. — Прибирай давай мой кабинет, мистер Справедливость. Саша оглядел комнату, над которой знатно надругался, и вздохнул. Приборка предстояла до ночи. Но сейчас это было уже неважно. В груди горел азарт.