Детективы

Тишина в доме была густой, почти осязаемой, нарушаемая лишь редким шорохом ветра за окном и мерным, успокаивающим дыханием Саши из спальни. Полночь давно миновала, но сон обходил Августа стороной, оставляя наедине с гулким эхом дневных эмоций и тревожащими обрывками образов из кабинета психолога. Та терапия была взрывом, извержением. Теперь же требовалось что-то иное. Не катарсис, а документирование. Архивация призраков. Он встал с бесшумностью, приобретённой в детстве, когда лишний звук мог привлечь нежелательное внимание. В кладовой, на антресолях, пылилась старая, но крепкая папка из чёрной кожи. Он снял её с почтительным движением, как археолог извлекает артефакт. Внутри лежало не детское барахло, а профессиональный набор: графитные карандаши, выстроенные в ряд по мягкости от неумолимо твёрдого 9H до бархатисто-чёрного 8B; белоснежные ластики-клячки, способные впитать любую ошибку; замшевые ретушёвки; папка с листами плотной, зернистой бумаги, ждущей прикосновения. Он разложил инструменты на большом дубовом столе у окна, превратив его в алтарь предстоящему действу. Включил настольную лампу с зелёным стеклом — свет, падающий резким конусом, выхватывал из тьмы только белую плоскость бумаги и его собственные длинные, нервные пальцы. Он сел, выпрямил спину. Дыхание стало ровным, глубоким, как перед началом сложной операции или важных переговоров. Ты не новичок, — холодно напомнил он себе, беря в руки карандаш 2H для предварительного наброска. Здесь нет места спонтанным брызгам души. Здесь требуется протокол. Портрет призрака — это, прежде всего, свидетельское показание. Точно. Без прикрас. Без истерики. Его рука, привыкшая выводить безупречные линии органов, мышц, костей и каллиграфические росчерки подписей, зависла над бумагой. И опустилась. Не робко, а с твёрдой решимостью. Первой он вызвал из небытия мать. Но не образ целиком — он выбрал деталь, ту, что годами выжигалась в его памяти. Он рисовал её руки. Крупным планом. Лежащие на полированной поверхности стола в гостиной, сплетённые в замок — не в молитве, а в безысходном ожидании. Карандаш скользил, рождая на бумаге каждую выпуклость сустава, каждую тонкую, словно нарисованную тушью, прожилку. Он выводил тень от врезавшегося в плоть обручального кольца, которое стало слишком широким для исхудавшего пальца. Тщательно, с почти болезненной точностью, прорисовывал мельчайший узор на кружевной манжете блузки — узор, который он тысячу раз видел в полутьме, когда она сидела так, не двигаясь часами. Он штриховал фон, делая его глубоким и пустым, чтобы руки, эти прекрасные, безжизненные инструменты печали, висели в безвоздушном пространстве. В процессе не было всплеска эмоций. Была леденящая, методичная концентрация. Он не рисовал мать — он проводил аутопсию её безмолвия. И когда работа была закончена, перед ним лежал не рисунок, а клиническое заключение: диагноз — медленная душевная смерть от отсутствия любви. Он отложил лист, и пальцы его, для разнообразия, потянулись к карандашу 4B. Отец. Опять же, не человек, а функция. Август выбрал фрагмент — глаза и переносицу. Ракурс был сложным, почти вызовом его собственному мастерству: взгляд, направленный чуть в сторону и вверх, поверх головы невидимого собеседника, к некоему абстрактному идеалу успеха или призрачному одобрению предков. Карандаш вырисовывал не возрастные морщины, а борозды, высеченные постоянным, невидимым напряжением воли. Тень от высокой спинки кресла-трона рассекала лицо пополам, превращая одну половину в безликий световой блик, а другую — в густую, непроглядную тьму, из которой едва угадывался контур скулы. В освещённом глазу, самом центре композиции, Август с помощью растушёвки и ластика оставил крошечное, холодное пятно-блик — отражение окна. Пустое, как взгляд рыбы. Рисунок был беспощадным и бесстрастным, как медицинская иллюстрация. Глядя на него, Август чувствовал не ненависть, а леденящую отстранённость. Он изучал механизм, а не человека. Последним был Освальд. Но не чудовище из ночных кошмаров, не кровавый фантом. Август изобразил его со спины. Фигура в безупречно сшитом пиджаке, с узкими, но мощными плечами, уходила в глубь листа. Август мастерски использовал линейную перспективу: тёмный, сужающийся коридор, уводящий в никуда; единственный источник света падал сверху, подсвечивая лишь затылок и воротник рубашки, оставляя всё остальное в зловещем полумраке. Он сосредоточился на материальности: на едва уловимых складках дорогой ткани на спине, на идеальной линии волос на затылке, на тени, падающей от уха. Это был призрак, лишённый лица, а значит, наделённый всеми лицами одновременно. Самый страшный образ — это тот, который дополняет твоё собственное воображение. И Август, с почти садистской тщательностью, выписал только намёк, рамку для ужаса. Он положил последний карандаш. Его руки оставались чистыми, на столе не было ни соринки. Три привидения, три властелина его внутреннего ада, были выманены из глубин, обезврежены техникой и заперты в клетки безупречных линий. Не было катарсиса, не было слёз. Была только глубокая, костная усталость и странное, холодное чувство власти. Он призвал их, рассмотрел под микроскопом своего таланта, препарировал и заархивировал. Они больше не могли бесчинствовать в закоулках его памяти как аморфные, всепроникающие страхи. Теперь у них были имена, формы, границы. И эти границы он провёл сам. Он медленно, с торжественной аккуратностью, собрал три рисунка в чёрную папку. Поднялся, подошёл к книжному шкафу и поставил её на полку. Рядом с той, коричневой, из кабинета психолога, где лежали хаотичные, исступлённые отпечатки его боли. Два архива. Два метода войны. Эмоциональный взрыв и холодная аналитическая осада. Оба были правдой. И оба теперь были снаружи. Он выдохнул, и в выдохе этом, казалось, ушла часть того леденящего веса, что давил ему на грудь годами. Саша проснулся от непривычного запаха — не просто кофе, а чего-то сладкого, сдобного, с корицей. И от тихого скрежета графита по бумаге. Он вышел на кухню и замер. На холодильнике, прикреплённые не детскими магнитиками, а элегантными стальными держателями для ножей, висели три небольших, но безупречно выполненных рисунка тушью. Первый: он сам, спящий, в полный профиль. Рот слегка приоткрыт, ресницы отбрасывали тени на щёки, одна прядь волос падала на лоб. В каждом штрихе сквозила не просто точность, а какая-то бесконечная, сокровенная нежность, которую даже мастерство не могло полностью скрыть. Второй: Вейма в момент своего вчерашнего эффектного появления — развевающиеся полы пальто, летящие волосы, выражение дерзкой, весёлой победы на лице, запечатлённое как на лету. Третий: они с Августом, сидящие спиной к зрителю на широком подоконнике, их силуэты сливались в один тёплый, неразделимый комок на фоне закатного неба. Август стоял у плиты, помешивая в кастрюльке овсянку с яблоком и корицей. На нём были только мягкие спортивные штаны, и спина, обычно такая прямая и напряжённая, казалась расслабленной. — Утренняя гимнастика, — сказал он, не оборачиваясь, его голос был слегка хриплым от ночного бдения. — Чтобы рука не забыла, как это делается. Не придавай значения. Саша подошёл к холодильнику и коснулся кончиками пальцев стекла, под которым был закреплён его спящий портрет. Сердце ёкнуло от чего-то сладкого и щемящего. — Август… Это же… — он искал слова, но они терялись в потрясении. — Ты же гений. Почему ты не рисовал раньше? — Потому что раньше не было объекта, достойного такой точности, — тихо ответил Август, наконец повернувшись к нему. В его глазах, уставших, но ясных, читалась лёгкая, почти мальчишеская неуверенность, смешанная с гордостью. — Или не было смелости смотреть на что-то хорошее так пристально. Боялся сглазить. Саша, не в силах вынести это расстояние, пересёк кухню и обнял его сзади, прижавшись лицом к его лопатке, вдыхая запах кожи, корицы и сна. — Теперь не бойся, — прошептал он. — Смотри сколько хочешь. Весь этот день прошёл под знаком этой новой, раскованной творческой энергии Августа. Он был подобен человеку, заново открывшему у себя дар речи. Тонкий блокнот для скетчей не покидал его рук. Он ловил моменты, как бабочек: Саша, с нахмуренными бровями и высунутым от усилия кончиком языка, пытающийся починить капающий кран; причудливая тень от вазы на стене, образовавшаяся под утренним солнцем; его собственное отражение в запотевшем от дождя окне — размытое, таинственное, иное. Это была не терапия, а чистая, детская радость от игры линией, от возможности запечатлеть мимолётную красоту мира, который вдруг перестал быть враждебным. Их прикосновения в этот день были такими же лёгкими, осознанными и художественными. Август мог отложить блокнот, подойти к Саше, читающему на диване, и, не говоря ни слова, взять его за подбородок, повернуть лицо к свету, изучая игру теней, а потом, вместо того чтобы сделать набросок, поцеловать его именно в ту точку на лбу, где светлая полоска солнца пересекала бровь. Объятия его были не цепкими и отчаянными, а исследовательскими — он как бы обмерял пространство, которое они занимали вдвоём, изучал, как изгиб его спины совпадает с изгибом Сашиного плеча, как тепло одного тела дополняет тепло другого. Это было похоже на продолжение его художественного сеанса, только живой, тёплой, пульсирующей реальностью, которая отвечала ему сдавленным смешком, довольным вздохом и ещё более крепкой хваткой. На этот раз она не взрывала дверь, а появилась с такой театральной небрежностью, словно вышла из-за кулис собственного бесконечного спектакля. В руках она держала две огромные сумки, набитые продуктами, а на лице — выражение человека, вознамерившегося совершить кулинарный переворот. — Внимание, несмышлёная публика! — провозгласила она, водружая сумки на кухонный стол с грохотом, способным разбудить мёртвых. — Сегодня под моим чутким руководством вы постигнете тайну настоящего шварцвальдского вишнёвого торта. А потом мы его погребём в недрах наших желудков с подобающим траурным достоинством. Кухня вновь превратилась в эпицентр весёлого бедствия, но на сей раз со сладким уклоном. Август, к всеобщему изумлению и собственному смущению, позволил Саше надеть на себя фартук — не свой строгий чёрный, а какой-то древний подарок Веймы, дурацкий, с принтом в виде разъярённого чеснока и надписью «Кухонный диктатор». В этом нелепом облачении, с рукавами, засученными до локтей, он с убийственной серьёзностью взялся за песочное тесто, будто собирался не пирог печь, а чертить план укреплений. Вейма, в домашнем и так же в парном фартуке с плачущей луковицей «Жертва кухонного диктатора» напоминающая теперь гладиатора перед боем, устроилась с вишнями и венчиком для сливок. — Тоньше, я сказала! — рявкнула она, заглядывая через его плечо. — Это тесто, Август, а не твой характер! Его надо раскатывать с любовью, а не с железной логикой! — Помнится, твоя «любовь» к тесту в одиннадцать лет закончилась тем, что миксер взлетел к люстре, как реактивный снаряд, а мы три часа отскребали фарш для пельменей с потолка зимнего сада, — невозмутимо парировал Август, но в уголках его глаз заплясали предательские морщинки смеха. — Так что я, пожалуй, доверюсь логике. — Это был акт творческого протеста против кухонного конформизма! — фыркнула Вейма и, ловким движением, размазала по его щеке столовую ложку взбитых сливок. Август, не отрывая взгляда от раскатываемого пласта, ответил ударом на удар: припудрил её безупречно уложенную чёлку облачком муки прямо из просеивателя. Саша, исполнявший роль «главного по духовке и генератору позитива», заливаясь смехом, снимал это на видео. Август, заметив объектив, сделал грозную гримасу, но это только усилило хохот, а когда Вейма, отряхиваясь, утопила половник в миске со сливками, он не выдержал и сам рассмеялся — громко, свободно, отбросив голову назад. Приготовление превратилось в весёлую перепалку, перемежаемую вытащенными из небытия дурацкими историями детства: как Вейма пыталась покрасить садового гнома в розовый цвет и окрасила вместе с ним кота; как Август в семь лет составил подробный бизнес-план по продаже лимонада по просьбе Веймы, включив в него пункт о страховании от «повышенной кислотности и риска гражданских исков». Воздух был густ от запаха ванили, тающего сливочного масла и тёрпкой вишни. Было тесно, шумно, на столе царил творческий беспорядок, и на всём лежал золотой отсвет простого, немудрёного, такого хрупкого и драгоценного счастья. Испечённый торт оказался, вопреки всем ожиданиям и законам физики, шедевром. Они ели его, сидя на пушистом ковре в гостиной вокруг низкого столика, как дети на пикнике, отламывая огромные, несуразные куски руками и запивая крепким, ароматным чаем. Сытость и покой обрушились на них почти одновременно. И тогда, как по мановению дирижёрской палочки, три пары глаз устремились к стопке с дисками. — Мы должны посмотреть фильм! — потребовала Вейма, облизывая пальцы. Ситуация повторилась, но с одним фундаментальным отличием. Едва начались трескучие титры и зазвучала пафосная оркестровая музыка, Август, не глядя, перекинул руку через спинку дивана. Это был не вопрос, не предложение — это был акт утверждения. Саша, как железные опилки к магниту, мгновенно придвинулся, устроившись в образовавшейся нише, его бок плотно прижался к Августу. Вейма, забравшая себе второй угол дивана и закинувшая ноги на журнальный столик, лишь многозначительно приподняла бровь, но промолчала, уткнувшись лицом в бархатную подушку, чтобы скрыть довольную, чуть сентиментальную улыбку. Август смотрел на экран, где уже разворачивалась нелепая предыстория зомби-апокалипсиса, но его пальцы были далеки от пассивности. Они медленно, почти лениво, водили по плечу Саши — не просто поглаживая, а будто вырисовывая невидимые узоры, повторяя контуры мышц, ощущая под подушечками текстуру хлопковой футболки и тепло кожи под ней. Это было неприкрытое, спокойное, почти собственническое обладание. Признание, не требующее слов. И когда на экране герой, споткнувшись о собственный ботинок, полетел в объятия к особо зубастому мутанту, и Саша, залившись беззвучным, сотрясающим всё тело смехом, прижался лбом к его плечу, Август просто наклонил голову. Он не стал искать его губы, не стал отвлекать от фильма. Он просто прикоснулся губами к его виску, к той точке, где пульсировала живая, горячая кровь. Легко. Мимоходом. Как дышат. Как живут. И в этот самый миг, в гуще всеобщего смеха, под хруст вишнёвых косточек на фарфоровых тарелках, под идиотские вопли актёров с экрана, мир внезапно обрёл кристальную ясность. Были призраки. Они сидели в чёрной папке на полке, зафиксированные, изученные, обезвреженные мастерством. Было прошлое — тяжёлое, непростое, но теперь оно было не тюрьмой, а архивом. А здесь, на этом продавленном диване, под одним потёртым пледом, пахнущем корицей, вишней и домашним теплом, — было настоящее. Громкое, липкое от крема, нелепое, бесконечно дорогое, осязаемое. И Август держал его в своих руках — одной обнимая смеющееся, тёплое тело Саши, другой сжимая чашку с почти остывшим чаем, — и чувствовал с пронзительной остротой: вот оно. Самое сложное, самое противоречивое, самое прекрасное и хрупкое произведение искусства, которое ему когда-либо доведётся создавать. И он, наконец, был готов быть не только его автором, но и его частью. Фильм закончился финальными титрами под трек в стиле синтвейв, который был на три порядка лучше всего, что происходило на экране последние полтора часа. Вейма громко, с преувеличенной театральностью зевнула, растягивая каждый звук, как будто её челюсти были на шарнирах. — Ну всё, — заявила она, с трудом отрываясь от подушки и потягиваясь так, что у неё хрустнули позвонки. — Мой мозг, и без того пострадавший от общения с вами, теперь окончательно превратился в кисель от этого шедевра. Я капитулирую. Отбываю на второй этаж в свои апартаменты. А вы тут… ведите себя прилично. Или неприлично, но тихо. — Она бросила на них прощальный, полный намёка взгляд и, грациозно спотыкаясь о край ковра, поплелась к лестнице, напевая что-то бессвязное под нос. Дверь наверху притворилась с мягким щелчком. В гостиной воцарилась другая тишина — тёплая, интимная, наполненная лишь потрескиванием поленьев в камине если бы он был и их синхронным дыханием. Саша всё ещё лежал, прижавшись к Августу, наслаждаясь тяжестью его руки на своём плече и абсолютным покоем, разлитым в воздухе. Август не двигался несколько минут, просто глядя в потолок, где плясали тени от торшера. Потом его пальцы, до этого лениво водившие по рукаву Саши, замерли. — Саша, — тихо позвал он. — Есть кое-что. Что я хочу тебе показать. И… кое-что, что я хочу сделать. В его голосе была непривычная серьёзность, которая заставила Сашу приподняться и посмотреть ему в лицо. Никакой паники, только сосредоточенная, почти торжественная решимость. — Что такое? — спросил Саша, садясь прямо. — Подожди тут. Август поднялся и ушёл в спальню. Саша слышал, как открывается шкаф, сдвигается что-то тяжёлое. Через минуту Август вернулся. В его руках была папка. Он поставил её на журнальный столик перед диваном и сел рядом с Сашей, но не прикасаясь к нему, создав небольшую дистанцию для важности момента. — То что я рисую и то что ты видишь это одно, — начал он, не глядя на папку. — Эмоциональный выброс. Контролируемый. Но есть… это. — Он медленно расстегнул завязки. — Для терапии. Для… протокола. Чтобы увидеть их не как чувства, а как объекты. Чтобы изучить. Он вытащил три листа и положил их перед Сашей на столешницу из тёмного стекла. Безупречная графика заиграла в мягком свете лампы. Саша затаил дыхание. Он видел руки матери — такие живые в своей мёртвой скорби, что по коже побежали мурашки. Видел ледяной, пустой взгляд отца, разрезанный пополам тенью. И увидел… спину. Уходящую в тёмный коридор. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Он понял всё, не зная деталей. Холодный ужас, смешанный с бешеной гордостью за Августа, сжали его горло. Он не осмеливался прикоснуться к рисункам, словно они были заряжены болью. — Боже, Август… — выдохнул он. — Это… невероятно. И страшно. — Да, — кивнул Август, его голос был ровным, но Саша видел, как напряжены мышцы его шеи. — Я их изучил. Заархивировал. Они больше не имеют власти надо мной в том виде, в каком были. — Он сделал паузу, собираясь с духом. — И теперь я хочу сделать следующий шаг. Я хочу их уничтожить. Саша резко поднял на него глаза. — Сжечь? Все эти работы? Но они же… часть тебя. И они прекрасны в своём ужасе. — Именно поэтому, — твёрдо сказал Август. — Они — законсервированная боль. Архив страха. Я не хочу, чтобы они висели на стене как трофеи. И не хочу, чтобы они пылились в шкафу как мина замедленного действия. Их нужно трансформировать. Превратить в нечто иное. В пепел. А пепел… он нейтрален. Из него может вырасти что-то новое. — Он наконец посмотрел на Сашу, и в его глазах была не просьба о разрешении, а приглашение стать соучастником. — Поможешь мне? Сегодня. Сейчас. Пока Вейма спит. Идея была безумной, опасной и абсолютно логичной. Саша почувствовал, как в груди загорается странное, почти ликовательное чувство — не разрушения, а освобождения. — Конечно, — сказал он без колебаний. — Конечно, помогу. Воздух во внутреннем дворике загородного дома был не просто прохладным — он был леденяще влажным, пропитанным запахом разлагающейся листвы, сырой земли и далёкого, призрачного дыма. Луна, бледный серп, пряталась за рваными облаками, словно стыдясь предстоящего действа. В центре утрамбованного пятачка стояла старая жестяная бочка из-под масла, выкаченная из глубины полуразрушенного сарая, — тёмный, цилиндрический алтарь. Рядом с ней, сложенная в безмолвную, упорядоченную пирамиду, лежала добыча прошедших дней: не только три безупречных графических портрета из чёрной папки, но и те, более ранние, истеричные работы из кабинета психолога, несколько холстов, написанных маслом в самые тёмные ночи, и даже исписанные дрожащей рукой листы из блокнота. Лица призраков, комнаты страха, абстракции ярости и отчаяния — всё это было приговорено к казни через огонь. Саша смотрел на эту груду, а потом на Августа, стоявшего рядом с простой металлической зажигалкой в руке. Лицо немца в лунном свете казалось высеченным из бледного мрамора — бесстрастным, но в глубине широко раскрытых карих глаз ещё отражались и танцевали последние, не усмирённые до конца отблески только что пережитого внутреннего шторма. Его фигура была напряжена, как тетива лука, но это была не нервная дрожь, а концентрация перед прыжком в бездну. — Последний шанс передумать, — тихо, почти шёпотом, сказал Саша, и его голос растворился в ночной тишине. — Это же… не просто рисунки. Это куски твоей жизни. Пусть и страшные. Может, не всё? Может, что-то оставить? Как свидетельство… того, через что ты прошёл? — Я и так всё ношу с собой, — ответил Август вслух, и в его голосе не было ни сомнений, ни сожаления, лишь твёрдая, отточенная, как скальпель, решимость. — Но память — внутри. А эти вещи — снаружи. Они как… заражённая повязка на старой ране. Её нужно не хранить в шкатулке, а сжечь, чтобы рана зажила начисто, без шрама от самой повязки. Нужно превратить их в пепел. Чтобы они больше не были «вещами», которые можно потрогать, испачкать, найти. Чтобы они стали просто воспоминанием о дыме. А дым рассеивается. Саша кивнул. Он больше не спорил. Он понял. Это было не вандализм, а священнодействие. Август протянул ему зажигалку. Их пальцы соприкоснулись — холодный, шершавый металл и тёплая, живая кожа. Саша щёлкнул колёсиком. В густеющих сумерках, с тихим, сухим щелчком, вспыхнуло маленькое, оранжево-голубое сердце пламени. Оно казалось хрупким, беззащитным перед грудой бумаги и холстов, и в то же время — бесконечно могущественным, несущим в себе силу первобытной стихии. Он наклонился, почувствовав, как холодная сырость земли проникает сквозь джинсы к коленям, и поднёс огонь к уголку верхнего листа — того самого, леденяще точного портрета Освальда со спины, уходящего в перспективу тёмного коридора. Сначала ничего не происходило. Бумага только задымилась тонкой струйкой, почернела, свернулась пузырём. Потом по самому краю побежала тонкая, живая, жадная нить огня. Она шипела, будто злясь на сопротивление плотной бумаги, а затем, набрав силу, с сухим, зловещим треском перекинулась на соседний лист — на изображение скорбных рук матери. Огонь пожирал их с какой-то особой, медленной нежностью. Затем пламя добралось до холстов. Краски зашипели громче, застрекотали, выпуская в ночь едкий, химический коктейль запахов: жжёной органики, старого лака, палёного масла и чего-то ещё, невыразимо горького. Огонь разгорался не мгновенно, а нарастая, как гнев, поднимаясь к чёрному небу высоким, колышущимся, гипнотизирующим столбом. Свет от него был тёплым, живым, мерцающим — он освещал их лица, выхватывая из темноты резкие скулы Августа, напряжённую линию его губ и широко раскрытые, отражающие пламя зелёные глаза Саши. Они стояли плечом к плечу, молча наблюдая, как сгорает материальное воплощение их кошмаров. Жар бил в лицо, отгоняя осенний холод, и Саша чувствовал, как по его спине бегут мурашки — не от страха, а от торжественной торжественность момента, от осознания, что он присутствует при рождении чего-то нового из пепла старого. — Ты… невероятный, — прошептал Саша, и голос его дрогнул, сдавленный комом в горле — комом из гордости, сострадания и безмерного уважения. Он осторожно, как бы боясь сломать хрупкую паутину этого откровения, взял Августа за руку — Самый сильный и самый… живой человек, которого я знаю. Август не ответил на комплимент. Слова казались ему сейчас слишком громкими, слишком неуместными. Он просто обмяк, позволив всей своей тяжести, всем накопленным годами усталости, боли и напряжению упасть на Сашу. Его голова опустилась на Сашино плечо, он закрыл глаза, чувствуя на лице иссушающий жар огня, а под щекой — твёрдую, надёжную, живую опору. В этот миг он не выглядел победителем. Он выглядел как солдат после долгой, изматывающей битвы, который наконец-то добрался до окопа своих, сбросил каску и позволил себе роскошь быть просто человеком — измученным, уязвимым, но живым. — ВЫ ЧТО, ЕБАНУЛИСЬ, ОКОНЧАТЕЛЬНО И БЕЗВОЗВРАТНО?! У ВАС ТАМ КРЫША НА БОЛТАХ, И ЕЁ СНОСИТ В СТРАНУ АБСОЛЮТНОГО ИДИОТИЗМА?! — Оглушительный, пронзительный, срывающийся на визг крик, полный неподдельного животного ужаса и чистейшей ярости, разорвал гипнотическую тишину ночи, как ткань. Из дома, как торнадо, закутанное в шелковый халат с драконами, вылетела Вейма. Она была босиком, её чёрные волосы взлохмачены сном, лицо искажено гримасой, в которой смешались паника, бешенство и полное, абсолютное непонимание происходящего перед её глазами. — Твою мать, Август! Саша! Я в следующий раз вы тут на костре из ваших психоделических картин шаманить будете, соседского кота в жертву приносить?! Чтоб я ещё раз вас, двух взрослых, вменяемых, вроде бы, идиотов, одних, без присмотра, оставила! — Она металась вокруг бочки, размахивая руками, словно пытаясь отогнать не только пламя, но и саму ауру их коллективного безумия. — Вы на что смотрите?! У нас тут, на минуточку, забор! Деревянный! И соседи! С детьми, собаками и, не дай бог, видеокамерами! Вы совсем с катушек слетели, вам вызвать скорую для мозга или сразу экзорциста?! Не дожидаясь вразумительного ответа которого в принципе не могло последовать, она, фыркнув от ярости, ринулась обратно в дом, хлопая дверью так, что стекла задребезжали. Через мгновение она выскочила обратно, волоча за собой большое пластиковое ведро, доверху наполненное водой, которая расплёскивалась и лилась ей на босые ноги. Не целясь, с силой, достойной метательницы молота, она выплеснула содержимое прямо в центр бочки, в самое пекло. Реакция была мгновенной и драматичной. Огонь взвыл, зашипел с таким яростным, обиженным звуком, будто его оскорбили в самое сердце, выпустил огромный, белый, удушающий клуб пара, смешанного с пеплом, чёрным дымом и хлопьями гари, и почти потух, оставив после себя лишь чёрное, отвратительно дымящееся и булькающее месиво и едкий запах мокрой гари, вперемешку с гарью сухой. Саша и Август, до этого застывшие в своей созерцательной позе у костра своих страхов, отпрянули от брызг и нахлынувшей волны горячего пара. Они переглянулись, откашливаясь. И в широко раскрытых, слезящихся от дыма глазах друг у друга увидели одно и то же: чистый, беспримесный, сюрреалистичный абсурд. Сначала тихонько, сдавленно, а потом всё громче и неудержимее, они начали смеяться. Это был не весёлый смех, а смех нервной разрядки, смех на самой грани истерики, смех над гротеском всей ситуации: торжественное, почти сакральное сожжение внутренних демонов, прерванное разъярённой сестрой в халате с драконами, прибежавшей с ведром воды, как на тушение пожара в общежитии. Они смеялись, схватившись за животы, давясь слезами и дымом, смеялись так, что Вейма сначала смотрела на них в полном, абсолютном недоумении, а потом, с глухим, безнадёжным стоном, поставила пустое ведро. Она стояла, дрожа от холода и адреналина, облитая водой, с чёрными разводами сажи на щеке. Затем с достоинством, на которое ещё была способна, достала из кармана халата смятую пачку сигарет, вытряхнула одну, чиркнула дрожащей рукой зажигалкой и, наконец, сделав глубокую, успокаивающую затяжку, выдохнула струйку дыма прямо в сторону дымящейся, жалкой бочки. — Конченые, — пробормотала она, но в её охрипшем голосе уже не было прежней ярости. Была усталая, почти материнская покорность судьбе, которая подарила ей такого брата и такого… попутчика. — Абсолютно, беспросветно конченые. Я теперь за вами, как за малыми, неразумными детьми, следить должна. Нянька при дурачках. Саша, утирая последние смешные слёзы и откашливаясь от гари, посмотрел на Августа. Адреналин ещё бил в висках, и ему внезапно, дико захотелось закурить — не потому, что нравилось, а чтобы поставить жирную, бунтарскую точку в этом сюрреалистичном вечере. — Август, ты не против? — кивнул он в сторону сигареты в руках Веймы. — Да ради бога, — пожал плечами Август, сам всё ещё слегка подрагивавший от смеха и нервной дрожи. В углу его рта играла непослушная улыбка. — Травись, если охота. Вейма фыркнула, выпуская дым аккуратными, презрительными колечками. — Сам-то давно бросил, адепт чистых лёгких и светлых мыслей? — язвительно спросила она, подмигивая Саше через дымовую завесу. — Что? — Саша резко, чуть не вывихнув шею, повернулся к Августу. В его голове мелькнули образы: деловые встречи, клубы сигаретного дыма, Август в дыму… — Ты курил? Когда? Почему ты никогда…? Август отмахнулся, как от надоедливого, но привычного комара. — В определённый… жизненный период. И в определённых, очень специфических кругах. Вынужденная социальная необходимость, часть неформального дресс-кода. Но сам процесс и запах мне всегда были физиологически противны. — По неписаному, но железному этикету в тех самых кругах, — подхватила Вейма с напускной, лекторской серьёзностью, закуривая вторую сигарету от первой, — если все закурили синхронно, как по команде, то некурящий либо молча уходят, либо, скрипя зубами, берёт предложенную сигарету. Чтобы не нарушать коллективный гипноз, не выделяться и не навлекать на себя… ненужные вопросы. Священное правило стаи. Выживание в среде хищников. — Хотел бы я это увидеть, — усмехнулся Саша, с трудом представляя себе Августа в толпе таких же, как он, «вынужденных курильщиков», томно выпускающего дым с видом усталого циника, а не философа. — Поверь, — сухо, и уже без тени улыбки, отрезал Август. Его взгляд стал остекленевшим, ушедшим в те самые «круги», куда Саше хода не было. — Среди тех людей, где это правило было не шуткой и не бравадой, а вопросом базового доверия, лояльности и иногда — физического выживания, ты бы оказаться не захотел. Никогда. И хорошо, что окажешься. Тяжёлая, густая тишина снова повисла в воздухе, на этот раз нарушаемая лишь тихим потрескиванием остывающих углей в бочке да редким всхлипом ночной птицы. Дым, теперь уже не едкий, а горьковато-древесный, с примесью сырости, стелился по двору, смешиваясь с запахом осенней ночи, влажной земли и… свободы. Позже, когда огонь окончательно угас, оставив после себя лишь кучку мокрого, чёрного пепла, а бочка остыла до температуры окружающего воздуха, они, промёрзшие и пропахшие дымом, вернулись в дом. В гостиной, в тепле и свете, их ждала длинная, изощрённая, но уже привычная тирада от Веймы по поводу «неадекватной пиромании», «полного отсутствия инстинкта самосохранения у представителей вырождающегося рода Вернеров и примкнувших к ним сомнительных личностей» и её «пламенных планов вызвать на дом не психиатра, а сразу пожарного инспектора и священника для группового очищения». Но даже её слова, острые и колкие, звучали теперь на фоне — на фоне той невероятной лёгкости, которая, как чистый кислород, воцарилась в душе Августа. Пусть ритуал был прерван, пусть бочку залили, как костёр хулиганов. Главное было сделано. Намерение было объявлено вслух. Пламя коснулось бумаги. И демоны, даже не сгоревшие дотла, почувствовали на себе жар этого намерения. Они отступили, растворились в дыму, ушли туда, откуда пришли — в прошлое. А в освободившемся пространстве, в уютной, пропахшей чаем и вишнёвым пирогом гостиной, остались только трое: уставшая, ворчащая, но бесконечно любимая сестра; любимый человек, смотрящий на него глазами, в которых отражалось не осуждение, а понимание; и он сам — Август Вернер. Уже не пленник собственных страхов, не хранитель архива ужасов, а просто человек. Человек, сидящий в глубоком кресле, слушающий нотацию, с едва уловимой, но самой настоящей, живой, беззащитной улыбкой на своих обычно столь строгих губах. И в этой улыбке была целая вселенная. Вселенная, которая только что родилась из пепла. Утро в загородном доме начиналось не с пения птиц, а с запаха кофе, который был настолько плотным и насыщенным, что казалось, его можно потрогать. Вейма, уже одетая — безупречно скроенный блейзер цвета морской волны и юбка-карандаш, подчёркивающая каждую линию, — стояла у кофемашины, как жрица у алтаря. Её маникюр сдержанного бордового оттенка контрастировал с хромированным рычагом, который она опустила с филигранной точностью. — Der Tag beginnt mit Ordnung und Kaffee, — провозгласила она, не обращаясь ни к кому конкретно. День начинается с порядка и кофе. Её взгляд, острый, как бритва, скользнул по кухонному столу, где завтракал её брат. Август сидел, отгороженный от мира островком идеальной позы: спина прямая, локти прижаты к бокам. Перед ним на белой фарфоровой тарелке лежал идеальный круассан — золотистый, с лёгким глянцем, рассыпчатые крошки миндальной посыпки лежали на нём, как драгоценная пыль. Он не ел. Он производил хирургическую операцию. В его правой руке — небольшой нож для масла, в левой — вилка. Лезвие ножа бесшумно, под идеальным углом, отделило от круассана кончик, не повредив при этом ни одного из внутренних, воздушных слоёв. Саша, блуждавший по кухне в растянутой футболке и трениках, с волосами, торчащими в разные стороны, наблюдал за этим ритуалом с откровенным благоговением, смешанным с лёгким ужасом. Он только что обнаружил, что масло в холодильнике слишком твёрдое, и теперь грел его в ладонях, как первобытный человек. — Ты знаешь, — начала Вейма, поднося к губам чашку с дымящимся эспрессо, её голос прозвучал с преувеличенной, почти театральной задумчивостью, — в мире существуют люди, которые просто откусывают круассан. С диким, необузданным порывом. С хрустом. Они не анализируют слои. Они наслаждаются хаосом вкуса. Август, не поднимая глаз от своего «пациента», аккуратно положил отрезанный кусочек на кончик вилки. — В правильно приготовленном круассане, — произнёс он ровным, лекторским тоном, — триста восемьдесят пять слоёв теста. Хаотичное разгрызание приводит к неравномерному распределению масла и воздуха во рту, создавая текстурный диссонанс, близкий к… каше. Я стараюсь избегать кашеобразных состояний в еде. И в жизни. — А я, — парировала Вейма, присаживаясь на высокий барный стул и закидывая ногу на ногу, — стараюсь избегать людей, чей завтрак требует предварительного чертежа и разрешения от инженерного совета. Но, как говорится, was nicht passt, wird passend gemacht. Что не подходит, то будет подогнано. Видимо, это и есть наше семейное проклятие — доводить всё до абсолюта. Даже поедание выпечки. Август наконец поднял на неё взгляд. В его карих глазах, обычно таких непроницаемых, промелькнула тень чего-то — не улыбки, но её далёкого, искажённого отражения. — Я ценю твою заботу о моих пищевых привычках, Вейма. Однако моя методика гарантирует максимальное сенсорное восприятие каждого компонента. — Ну конечно, — фыркнула она, допивая кофе одним глотком и ставя чашку с решительным стуком. — Ладно, мои дорогие чудаки. Мне пора вскармливать преступников законом, пока он не заголодал до смерти. Вы же тут… — она сделала паузу, окинув их пронзительным взглядом, в котором смешались забота, скепсис и усталая нежность, — постараетесь не устроить сегодня пожар, потоп или философский диспут о природе слоёного теста? Ограничьтесь, пожалуйста, мирным сосуществованием. — Мы приложим все усилия, чтобы соответствовать твоим скромным ожиданиям, — сухо ответил Август, но уголок его рта дрогнул вопреки железной воле. Вейма, скривив губы в подобие улыбки, нацепила огромные солнечные очки, забрала портфель из тончайшей кожи и выплыла из кухни. Её уход был похож на то, как из комнаты выносят источник сильного магнитного поля — воздух словно заколебался, а затем улёгся, стал тише, спокойнее, но и… пустее. И теплее. Тишина, воцарившаяся после её ухода, была не мёртвой, а живой, дышащей. Её наполняли тихие, бытовые звуки: скрип паркета под ногами Саши, гул холодильника, далёкий крик вороны во дворе. Саша устроился в своём любимом углу большого дивана, укрывшись мягким, потёртым пледом из шерсти альпака. На коленях у него — ноутбук, на экране которого он с почти религиозным трепетом изучал сканированные страницы. Это были не просто записи — это были заметки Вильгельма Вернера, отца Августа, сделанные во время расследования одного сложнейшего дела о транснациональном мошенничестве. Для Саши, это был Святой Грааль. Сухой, лаконичный язык, безупречная логика, как скальпель рассекающая хаос улик, холодные, точные выводы. Он вчитывался в каждую строку, мысленно споря с автором, восхищаясь им, пытаясь догнать ход его мысли. В нескольких метрах от него, на светлом, почти белом паркете гостиной, раскинулся другой мир. Август, сбросивший утреннюю официальность, сидел на полу, поджав под себя ноги. Он расстелил перед собой большой лист плотной, шероховатой бумаги. Вокруг него, как магические инструменты, лежали графитные карандаши разной мягкости, кусочки угля, пастель. Он не рисовал призраков. Он рисовал жизнь. Старый, могучий дуб за окном, который стоял на страже этого дома, наверное, дольше, чем все они были живы. Его голые, причудливо изогнутые ветви, тянущиеся к низкому, свинцовому небу, казались на бумаге то ли нервной системой гиганта, то ли картой неведомых путей. Август работал в полной, глубокой тишине, погружённый в процесс так, что забывал о времени, о пространстве, о себе. Чашка с чаем, которую Саша почтительно поставил рядом с ним час назад, стояла нетронутой, и парок над ней давно рассеялся. Саша время от времени отрывался от экрана и смотрел на него. В профиле Августа, освещённом холодным светом из окна, не было ни тени привычного напряжения. Была лишь сосредоточенная, чистая поглощенность. Это был не тот Август, который выстраивал себя несколько недель назад по кусочкам. Это был человек наедине с миром, который он пытался понять и зафиксировать через линию и тень. И в этом была какая-то невероятная, тихая красота. Прошло ещё полчаса. Сумерки за окном сгущались, окрашивая небо в сиренево-серые тона. Саша, затёкший и проголодавшийся, решил сделать перерыв. Он встал, потянулся, кости похрустели удовлетворительно, и подошёл к Августу. — Эй, мастер, — тихо сказал он, — чай-то совсем ледяной. Давай я свежий сделаю? Август вздрогнул так, будто его выдернули из глубокого сна или из другого измерения. Его тело, до этого застывшее в одной позе, резко дёрнулось. Локоть, описывая непреднамеренную дугу, задел фарфоровую ручку чашки. Произошло всё почти в замедленной съёмке: чашка качнулась, опрокинулась с мягким, но звенящим «тук» о край листа, и тёмно-янтарная, уже холодная жидкость хлынула на бумагу. — Чёрт! — вырвалось у Саши, и он инстинктивно отпрыгнул, как от чего-то кипящего. Сердце ёкнуло паникой. — Август! Всё в порядке? Не обжёгся?! Он уже видел в воображении красные пятна, боль, испуг в этих карих глазах. Но Август просто смотрел на растекающуюся лужу, смывающую тушь и пастель с ветвей нарисованного дуба, с таким же отстранённым, почти научным любопытством, как будто наблюдал за интересным физическим экспериментом. — В порядке, — произнёс он наконец, и его голос был удивительно спокойным, даже слегка удивлённым. — Чай уже остыл как ты и сказал. Саша выдохнул, и напряжение ушло, сменившись облегчением и лёгким раздражением на самого себя за панику. Он уже бежал на кухню, бормоча под нос: — Ничего, ничего, вытрем, главное — ты цел… Эх, дуб твой, жалко… — Дуб переживёт и не такое, — философски заметил Август, медленно поднимаясь. Вода пропитала рукав его тёмно-синей футболки и часть бедра шорт, оставив тёмные, неаккуратные пятна. — Бумага и пигмент — куда более хрупкие материалы. Паркет, впрочем, тоже жалко. Я пойду переоденусь и принесу ветошь получше. Август поднялся наверх в свою комнату, быстрыми, эффективными движениями сменил промокшую одежду на простые чёрные треники и футболку. Скомкав мокрые вещи, он спустился не в кухню, а в гараж. Стиральная машина стояла в маленькой подсобке, рядом с верстаком, заваленным старыми инструментами и банками с краской. Он загрузил бельё, отмерил порошок с химической точностью, выбрал программу. Монотонный, ритмичный гул машинки заполнил прохладное, пахнущее маслом и пылью пространство. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда его взгляд, отточенный годами на поиске несоответствий, зацепился за деталь. На верстаке стояла старая картонная коробка из-под оргтехники. Её крышка была сдвинута, из-под неё торчали какие-то пучки проводов и уголки журналов. Беспорядок. Вейма, очевидно, что-то искала здесь утром и не удосужилась привести всё в порядок. Неприемлемо, — мелькнуло у него в голове, и он, движимый врождённой и приобретённой страстью к порядку, подошёл, чтобы поправить крышку и убрать коробку в более подходящее место. Но когда он приподнял картонную створку, то увидел не только хлам. Сверху, прикрывая собой старые каталоги, лежал толстый, тяжёлый том в переплёте из потемневшей от времени кожи. На обложке тиснением, уже почти стёршимся, угадывались слова: «Familie Werner». Семейный альбом. Он замер. Рука, привыкшая к точным, выверенным движениям, на мгновение повисла в воздухе. Потом, почти против воли, потянулась и вытащила альбом. Он был тяжёлым, как плита. Пыль пахла не просто забвением, а чем-то горьким и сладким одновременно — забытыми праздниками, ушедшими людьми, застывшим временем. — Август? — из гостиной донёсся голос Саши, в котором прозвучала лёгкая тревога. — Ты как там? Не утонул в гараже? Август не ответил сразу. Он стоял, прижимая к груди тяжёлую кожаную книгу, чувствуя, как под её весом что-то сдвигается внутри него. — Всё в порядке, — наконец откликнулся он, и его голос прозвучал приглушённо. — Иду. Он вернулся в гостиную, где Саша уже справился с лужей и теперь сидел, свернувшись калачиком на диване, с книгой по криминалистике. Увидев альбом в руках Августа, он приподнял бровь. — Что это? Ты нашёл сокровище? — Скорее, археологическую находку, — сухо сказал Август, садясь рядом, но оставляя между ними небольшую дистанцию, как будто альбом был заряженным устройством. — Вейма, видимо, решила покопаться в семейных залежах. И забыла спрятать концы в воду. Он открыл альбом. Первый звук — тихий скрип переплёта, рассохшегося от времени. И запах — запах старой бумаги, клея, далёких лет. Первые страницы были выцветшими, но безупречными в своей классичности. Молодые родители. Вильгельм Вернер — не отец-ледышка ещё, а уверенный в себе, статный мужчина с пронзительным взглядом, но в уголках его глаз запечатлелась не привычная суровость, а что-то похожее на гордость. И она. Мать. Грета. На снимке она смотрела не прямо в объектив, а куда-то чуть в сторону, и её улыбка была лёгкой, задумчивой, почти невесомой. В её глазах ещё не поселилась та пустота, которую Август запомнил навсегда. Рука Вильгельма лежала на её плече — не как владение, а скорее как опора. — Боже, — прошептал Саша, заворожённо глядя на снимок. — Она была… невероятно красивой. — Да, — коротко согласился Август, и его палец чуть дрогнул, прежде чем коснуться края фотографии, не самой женщины, а просто бумаги. — Она была. Потом появился он. Малыш Август. На одном фото — годовалый, с пухлыми щеками и огромными, серьёзными карими глазами, смотрел на мир с выражением глубокомысленного недоумения. На другом — лет трёх, в маленьком костюмчике и галстуке-бабочке, пытался собрать пазл, который был размером с него самого, и его брови были сдвинуты в сосредоточенной гримасе. — Ой, — не сдержался Саша, тыча пальцем в фото, где Август в коротких штанишках и полосатой рубашке стоял, засунув большие пальцы за подтяжки, с видом миниатюрного управляющего банком. — Да ты же был просто… ну просто прелесть! Смотри, какие ямочки! И этот взгляд! Ты уже тогда всем видом показывал: «Я тут главный!» Август скривился, и на его обычно бледных щеках выступил лёгкий румянец. — «Прелесть» — это эпитет для котят и кроликов, Саша. Это было преждевременное развитие ответственности. И осознания того, что мир не вращается вокруг твоих желаний. Но Саша заметил, как взгляд Августа не скользит, а застревает на фотографиях, где он был с Веймой. Вот они, совсем маленькие, кутаются в один огромный плед на диване, Вейма что-то шепчет ему на ухо, а он слушает. Вот они катаются с ледяной горки на санках, лица раскрасневшиеся от мороза и восторга, рты раскрыты в беззвучных, застывших в крике радости. Вот Вейма в школьной форме, с упоением пытается завязать Августу, галстук школьной формы. На этих снимках не было и тени будущих трещин, будущих потерь, будущего льда. Было просто детство. Нормальное, шумное, иногда счастливое детство. И глядя на эти выцветшие прямоугольники, Август чувствовал в груди не ностальгию — слишком горьким было послевкусие, чтобы тосковать. Скорее, странную, щемящую благодарность. Благодарность за то, что эти моменты вообще были. За то, что они запечатлены. За то, что где-то, в параллельной вселенной, эти двое детей на фотографиях всё ещё смеются, не подозревая, что их ждёт. — Вы были неразлучны, — тихо сказал Саша, глядя на фото, где они с Веймой строят замок из песка на каком-то северном курорте. — Какое-то время, — поправил Август. Его голос был мягче, чем обычно. — Потом пути начали расходиться. Но да. Было время, когда она была… моим единственным союзником. Даже если этот союзник постоянно пытался накормить меня землёй из цветочного горшка, выдавая её за шоколад. Они листали дальше. Подростковый Август на соревнованиях в академии Ямамото — стройный, собранный, непобедимым взглядом победителя. Вейма на своём первом сольном выступлении по скрипке — в экстравагантном наряде, с вызовом в глазах, обращённым ко всему миру. Взрослеющие, отдаляющиеся, но всё ещё связанные невидимой, упрямой нитью крови и этих общих, запечатлённых мгновений. И вот они дошли до последней страницы. Вернее, не до последней по хронологии, а до той, что была вклеена отдельно, на плотном картоне, как особо памятная. Или, как стало ясно сейчас, — как надгробная плита над одним периодом жизни. Фотография была сделана на территории поместья «Розы Майер». Качество снимка было отличным, но цвета казались какими-то неестественно яркими, почти ядовитыми. На заднем плане — ухоженный, стерильный сад с подстриженными до миллиметра кустами и светлый, холодный фасад особняка в стиле неоклассицизма. На переднем плане — четверо. Слева — дядя Генрих, брат Греты, владелец поместья. Он стоял, слегка откинувшись, с бокалом белого вина в руке, и улыбался. Улыбка была широкой, безупречной, но до глаз не доходила. Глаза были острыми, оценивающими. Рядом с ним, чуть позади, — мать. Она была одета в элегантное светло-синее платье, но оно висело на ней, как на вешалке. Её лицо было матово-бледным, губы подкрашены, но улыбка на них была натянутой, кривой, как шрам. Она смотрела не в объектив, а куда-то в пространство между фотографом и дядей, и её взгляд был абсолютно пустым, стеклянным. С другой стороны от дяди — Август. Совсем мальчишка. Он стоял по стойке «смирно», в строгом, взрослом тёмно-синем костюме, белой рубашке и галстуке. Его лицо было непроницаемой маской хорошо выдрессированного юного дипломата. Ни тени эмоций. Только ровный, прямой взгляд в объектив. Взгляд солдата, выполняющего приказ. И четвёртый. Освальд. Он стоял чуть позади и слева от Августа. Молодой, уверенный в себе, в безупречном костюме. Одна его рука лежала на плече Августа — жест, который в другом контексте можно было бы счесть дружеским, покровительственным. Теперь же, зная всё, он виделся как клеймо, как знак собственности, как тяжёлая, невидимая цепь. На лице Освальда была лёгкая, уверенная полуулыбка. На обороте, аккуратным, уже знакомым почерком матери, была надпись: «1 июня. Первый день после решения. Поместье Генриха. Надеемся на новое начало.» Воздух в тёплой, уютной гостиной стал вдруг густым, тяжёлым, трудным для дыхания. Саша замер, не в силах оторвать взгляд от этой идеальной, отравленной картинки. Он чувствовал, как холодок пробегает по его спине, а в горле встаёт ком. — «Новое начало», — произнёс Август тихо, совершенно без интонации. Его палец медленно, почти не касаясь, провёл по фотографии — от пустого лица матери к своему собственному, застывшему в маске, затем к руке Освальда на своём плече. — Так оно и началось. Самый длинный день в моей жизни. Который, как выяснилось, вовсе не день, а целая эпоха. — Ты… помнишь этот день? — спросил Саша, и его собственный голос показался ему хриплым, посторонним. — Помню запах роз, — сказал он вслух, и его голос был ровным, как будто он диктовал отчёт. — И тишину. Мать не произнесла за весь вечер ни слова. Она была как красивая фарфоровая кукла, которую поставили на нужное место. Помню вес той руки на плече. Он был… конкретным. Физическим. Как гиря. И помню чувство… не страха. Предательства. Как будто все правила мира, которые я к тому времени уже тщательно изучил и принял, вдруг были отменены. И мне выдали новую, чудовищную инструкцию. Без объяснений. Просто: «Теперь так. Выполняй. Не задавай вопросов». Он замолчал, продолжая смотреть на снимок, словно пытался разгадать какую-то загадку, скрытую в этих четырёх застывших фигурах. — Странно, — произнёс он наконец, и в его голосе впервые появилась лёгкая, живая неуверенность. — Я смотрю на это сейчас, и… не чувствую того ужаса. Той паники, что была тогда и ещё недавно. Только… грусть. Огромную, тихую грусть. И жалость. К ней. К той девочке, которой она была, и которая оказалась в этой ловушке. К тому мальчику на фото, который решил, что его долг — стать частью стены этой ловушки. Ко всем нам. Запертым в этой идеальной, мёртвой, ядовитой картинке под названием «Новое начало». Саша не нашёл слов. Он просто обнял его за плечи, притянул к себе, чувствуя, как напряжено, как хрупко это тело под его руками. Август на этот раз не сопротивлялся, не отстранялся. Он позволил голове упасть на Сашино плечо, закрыл глаза, как будто устал от вида этой фотографии. — Ты вырвался, — прошептал Саша ему в волосы. Голос его дрожал от эмоций, которые он не мог назвать. — Из этой картинки. Ты не остался там навсегда. — Не до конца, — честно, с той же усталой прямотой, ответил Август. Его дыхание было тёплым на шее Саши. — Часть того мальчика, наверное, навсегда осталась там, в том дне, среди роз и тишины. Но… да. Основная часть меня — здесь. С тобой. Дышит. Чувствует. А не там, в том вечном, застывшем «первом дне после». Они ещё немного посидели так, в тишине, пока тяжёлое чувство не начало понемногу рассеиваться. Потом Август выпрямился, взял альбом и медленно, с каким-то окончательным движением, закрыл его. Звук смыкающихся страниц был мягким, но твёрдым. Как закрытие книги. Не той, которую хочется перечитывать. — Знаешь, что мне сейчас отчаянно, физически хочется? — спросил он, и в его глазах, когда он посмотрел на Сашу, снова появился свет — не яркий, но живой, настоящий. — Что? — Просто выйти. На улицу. Гулять. Дышать воздухом. Просто холодным, свежим, осенним воздухом. Пойдём? Саша улыбнулся. Он почувствовал, как что-то тяжёлое и тёмное, что принёс с собой альбом, отступает, тает под простым, ясным, таким человеческим желанием — желанием жить здесь и сейчас. Желанием шагать вперёд, а не оглядываться на застывшие картинки. — Пойдём, — согласился он, вставая и протягивая руку. — Но сначала надень что-нибудь потеплее, а то тебя и так сегодня чаем облили, теперь ещё и ветром просквозит. Будет мне потом с тобой возиться, больного. Август, вставая, позволил себе лёгкую, почти неуловимую, но самую настоящую улыбку. Он взял протянутую руку, и его пальцы сцепились с Сашиными — крепко, уверенно. — Это был единичный производственный инцидент, связанный с потерей ситуационной осведомлённости во время творческого процесса, — заявил он с напускной серьёзностью. — Ну конечно, — усмехнулся Саша, тянул его за собой к прихожей, где висели их куртки. Воздух за порогом был не просто прохладным — он был жидким и резким, как лезвие, заряженным влагой и запахом гниющих листьев, свежевскопанной земли и далёкого дыма. Небо, низкое и серое, словно свинцовая крышка, поглощало последние отблески дня. Они вышли без плана, движимые неясным желанием растрясти остатки домашней теплоты, оставить стены позади. Улицы спального района были пустынны; в окнах домов горели жёлтые, уютные квадратики света, похожие на аккуратные витрины чужого, недоступного счастья. Редкие фонари зажигались один за другим, отбрасывая на мокрый асфальт расплывчатые, дрожащие ореолы, в которых танцевали первые, одурманенные светом мошки. Они шли молча, плечо к плечу, шаги их отстукивали синхронный, медитативный ритм по влажному асфальту. Тишина между ними была плотной, насыщенной, как бульон; в ней не было нужды в словах. Но по мере того как последний дом оставался позади, а перед ними раскрывалась тёмная пасть лесной тропы, окаймлённой высокими, шепчущими соснами и голыми, скорбными ветвями берёз, атмосфера сменилась. Лесной воздух был ещё холоднее, пах смолой, грибной сыростью и тайной. И в этой первобытной тишине, нарушаемой лишь шорохом их собственных шагов по ковру из хвои и прошлогодней листвы, пробудилось что-то давно забытое, детское, дикое. Первым сорвался с цепи Саша. Он пнул лежавшую на тропе шишку — сухую, твёрдую. Та, весело поскрипывая, покатилась в темноту. — Бьешь пенальти? — спросил Август, и в его обычно ровном голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая усмешка, похожая на шелест той самой листвы. — Отрабатываю точность удара, — парировал Саша, но его глаза уже искали новую цель. И он её нашёл: небольшую, но пышную горку ярко-жёлтых кленовых листьев, сметённых ветром в углубление у корней старого дуба. Без лишних раздумий он сделал два разбегающихся шага и с торжествующим криком «Ух!» плюхнулся в неё боком, подняв целое облако шелестящего, золотистого хаоса. Август остановился как вкопанный. Он наблюдал за этим действом с выражением лица, в котором смешалось недоумение, лёгкое осуждение и — глубоко в глубине карих глаз — искорка того самого, редко выпускаемого на волю озорства. — Ты проводишь стресс-тест на структурную целостность лиственного покрова? — поинтересовался он, делая осторожный шаг к краю «эпицентра». — Провожу тест на чистую, беспримесную весёлость! — объявил Саша, уже вовсю валяясь в листьях и запуская их пригоршнями в темнеющий воздух. Они падали обратно, цепляясь за его волосы, куртку. — А ну-ка, присоединяйся! Или боишься нарушить безупречную линию своего пальто? — Я, скорее, озабочен возможным наличием под данным биоматериалом представителей местной фауны, — отозвался Август, но его взгляд скользнул по смеющемуся лицу Саши, по его растрёпанным волосам, и что-то в нем дрогнуло. — А также вероятностью повредить позвоночник при падении с такой… энергичной амплитудой. — Тру-си-шь! — пропел Саша, растягивая слово, и прежде чем Август успел изречь следующее логичное возражение, он стремительно вскочил на ноги, схватил его за руку и с силой, рождённой внезапным азартом, потянул вниз. Август, совершенно не ожидавший такого вероломства, издал короткий, больше похожий на удивленный выдох звук, потерял равновесие и тяжело рухнул рядом, подминая под себя хрустящее великолепие осени. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием и далёким криком ночной птицы. Они лежали бок о бок, уставившись в чернеющий между ветвей кусок неба, оглушённые внезапной близостью, абсурдностью позы и холодом влажной земли, проступающим сквозь слои листьев и ткань одежды. Потом Август фыркнул. Звук был сдавленным, невольным. Потом тихое, хрипловатое покашливание перешло в настоящий, низкий смех. Он смеялся, лежа на спине, и его плечи слегка подрагивали. — Ну вот, — проговорил он сквозь смех, выплевывая травинку, попавшую в угол рта. — Полный компромисс. Достоинство Вернера, похороненное под слоем лиственной биомассы. Нас могут увидеть. — Кто? — Саша повернулся на бок, подперев голову рукой, и его лицо в сумерках светилось белоснежной улыбкой. — Филин? Или, может, ёж, который сейчас тихо ржёт в кустах, глядя на нас? Он не удержался и рассмеялся сам — громко, открыто, его смех разорвал лесную тишину, как камень — гладь воды. И это стало сигналом. Дурачество, начатое нечаянно, превратилось в настоящую битву. Они, как десятилетние мальчишки, стали швыряться друг в друга охапками листьев, пока не покрылись с ног до головы жёлтыми, оранжевыми и багряными лоскутами. Август, к изумлению Саши, оказался проворным и изобретательным противником. Он не просто уворачивался — он делал это с грацией, унаследованной от лет фехтования: лёгкий наклон корпуса, отшаг в сторону, и заряд летел в пустоту. А его ответные удары были меткими: раз — и горсть холодных, мокрых листьев за шиворот у Саши; два — и пригоршня сырой хвои летела ему в лицо. Именно в разгар этой немой, весёлой войны с осенью небо решило вступить в игру. Первая капля — тяжелая, холодная, как слеза — упала Саше прямо на переносицу. Он моргнул. Вторая шлёпнулась на его губу. Третья — на лоб. Он поднял голову. И в этот миг небо прямо над ними словно разверзлось. Не начало дождя, а сразу его яростная, зрелая стадия. Тёплый, осенний, невероятно плотный ливень обрушился на лес единым, оглушительным потоком. Капли били по листьям, по земле, по их курткам с таким свирепым стуком, что через несколько секунд они уже не слышали собственного смеха. Вода лилась стеной, мгновенно превращая лёгкую куртку Саши в тяжёлую, ледяную кожу, а элегантное пальто Августа — в бесполезный, промокший насквозь мешок. — Бежим! — закричал Саша, но его крик был съеден рёвом воды, захлебнулся в потоках. Но они не побежали. Они застыли на месте, ослепленные и оглушенные, а потом… снова рассмеялись. Бежать было некуда — дом далеко, укрытия нет. Да и бессмысленно — они уже были мокрыми до нитки, до костей. Они стояли посреди лесной тропы, превратившейся в мгновенье ока в бурлящий ручей, под ледяными струями, смывавшими с них листья, пыль, остатки разума. И это было не страшно. Это было освобождающе. Дико. По-звериному просто. Саша запрокинул голову, открыл рот, подставив лицо неистовым потокам, и закричал. Кричал не слово, а просто звук — животный, радостный, победоносный вой против самой стихии. Август, стоявший в двух шагах, стирая воду с ресниц ладонью, смотрел на него. Его лицо, на мгновение освещённое синеватым светом далёкой молнии, выражало чистое, немое потрясение. Потрясение перед этой безумной, первобытной радостью, которой он, кажется, никогда в жизни себе не позволял. Они побрели обратно, уже не стараясь укрыться, шлёпая по лужам, которые возникали под ногами с магической скоростью. Лес провожал их грохотом, темнотой и всесокрушающей влагой. Вернувшись на освещённые фонарями улицы, они увидели, что дождь вымел из них и последние следы жизни. Мир теперь принадлежал им двоим, редким фонарям, чей свет дрожал и множился в чёрном, зеркальном асфальте, и бешеному, непрекращающемуся потопу с неба. Под одним таким фонарем, висящим на скрипучем кронштейне и создававшим вокруг них дрожащий, золотой островок в серой, движущейся стене дождя, Август остановился. Вода стекала с его тёмных волос тонкими, ледяными ручейками на лицо, на скулы, на губы. Он вытер лицо рукой, но это было бесполезно. Потом посмотрел на Сашу. Тот стоял, съёжившись от холода, но с лицом, все ещё сияющим от восторга, с листьями, прилипшими к мокрым вихрам, с глазами, отражавшими золото фонаря и всю безумную прелесть мира. И Август потянулся к нему. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, но уверенно. Поцелуй под дождём был иным. Не таким, как в тишине спальни или в тепле кухни. Он был влажным — губы скользили, солоноватыми от дождевой воды и смеха, холодными снаружи и пылающими изнутри. Они целовались посреди пустой, залитой потопом улицы, не обращая внимания на грохот, на потоки, на возможные чьи-то взгляды из-за занавесок. Это был поцелуй, лишенный всякой осторожности, всякой оглядки, всякой логики. Поцелуй, который не спрашивал разрешения и не давал обещаний. Просто потому, что в этот миг, под этим фонарём, в этом хаосе воды и тьмы, они были единственными двумя живыми точками во вселенной. И эти точки должны были соприкоснуться. Дом встретил их не молчанием, а почти что укоризненным шипением — это был звук капель, падающих с их одежды на кафель прихожей. Они ввалились внутрь, оставив за собой на паркете целые озера, похожие на следы каких-то фантастических амфибий. — Господи, мы похожи на… на утопленников, которых только что вытащили, — фыркнул Саша, пытаясь отжать прядь волос, с которой стекала вода прямиком за воротник. — На утопленников, которые добровольно нырнули в цунами и ещё радовались процессу, — поправил его Август, снимая пальто с таким видом, будто снимал с себя гирю. Тяжёлая ткань шлёпнулась на пол с мокрым, неприличным звуком. — А ты не замерз? — спросил Саша, и его голос внезапно стал серьёзным, почти тревожным. Он шагнул ближе, прикоснувшись тыльной стороной ладони сначала к щеке Августа, потом к его рукам. Кожа была не просто холодной — она была ледяной, как мрамор на зимнем ветру. — Всё, немедленно, сию секунду переодеваемся! Ты же только недавно… — он запнулся, не желая произносить лишних слов о больницах и таблетках, — твой иммунитет сейчас не в лучшей форме! Осень, дождь, переохлаждение… Снимай всё! Он, не дожидаясь возражений, начал стягивать с Августа промокшую насквозь, прилипшую к телу водолазку. Та сопротивлялась, как вторая кожа. — Саша, я не ребёнок и не хрупкая ваза, я… — Молчи! — приказал Саша с такой горячностью, что Август на секунду замер, поражённый этой внезапной, почти материнской тиранией в его голосе. — Сейчас заболеешь, и будет мне с тобой возиться! Снимай! Всё! Он действовал с решимостью полевого медика под обстрелом: стянул с него водолазку, затем мокрые джинсы, оставив Августа стоять в промокшем насквозь белье и носках посреди лужи. Потом, не откладывая, разделся сам, швырнув свою мокрую одежду в раковину рядом с его. Завернул Августа в первый попавшийся под руку огромный, сухой плед из грубой шерсти, согретый солнцем на спинке кресла, и почти затолкал его в гостиную. — Сиди! Не двигайся! Никаких сквозняков! Я чай сделаю! С лимоном, мёдом и… чем там ещё от простуды? Имбирём! Август, закутанный, как египетская мумия, сидел на диване и смотрел, как Саша мечется по кухне, гремит чайником, открывает и закрывает шкафчики в поисках мёда, роется в ящике с приправами в поисках имбиря. Уголки его губ, все ещё холодные, дрожали от сдерживаемой, широкой, невероятно тёплой улыбки. — Ты знаешь, — сказал он тихо, когда Саша вернулся, неся два дымящихся, ароматных круга, — я бы сейчас, наверное, совершил небольшое преступление ради порции той самой лазаньи Лоренцо. С его тремя сырами, идеальным соусом бешамель и тем самым ароматом базилика, который пропитывает всё насквозь. Она… согревала не только желудок. Казалось, тепло от неё расходилось по всему телу. Саша замер с подносом в руках, его лицо, озабоченное и влажное от пара, вдруг осветилось, как от внутренней вспышки. — А давай приготовим! — выпалил он. — Прямо сейчас! Не ту, конечно, шедевральную, как у Лоренцо, но… свою! Домашнюю! Настоящую! У нас есть мука, сыр, томаты… — он уже мысленно пробегал по полкам кухни. — Ну, почти всё! А что нет — импровизируем! Кухня, ещё пахнущая дождём с их мокрой одежды, вскоре наполнилась иными, куда более вкусными ароматами. Она снова превратилась в лабораторию, но на сей раз — алхимическую, где главными ингредиентами были не точность, а азарт и желание сделать что-то хорошее вместе. Они работали в странном, но идеальном тандеме. Саша, с азартом неофита, колдовал над фаршем, подрумянивая лук и чеснок до золотистого цвета, добавляя томаты и травы с щедростью, которая заставила бы Лоренцо схватиться за сердце. Август, сбросивший плед, занял позицию у разделочной доски. В его руках нож превращался в продолжение мысли: пласты пасты для лазаньи получались тонкими, почти прозрачными, а сыр натирался в воздушную, пушистую гору, каждый кусочек — идеального размера. Они спорили о количестве мускатного ореха в соусе бешамель Саша — «щепотку!», Август — «одну восьмую чайной ложки, иначе перебьёт вкус», смеялись над катастрофической попыткой Саши открыть банку с цельными томатами без открывашки, он пытался использовать ложку как рычаг, и чуть не забрызгал весь потолок, и кухня наполнилась не просто запахами чеснока, расплавленного сыра и специй, а той самой атмосферой — шумной, немного беспорядочной, безмерно уютной — которая и есть суть домашнего счастья. Пока лазанья томилась в духовке, наполняя дом благоуханием, которое обещало рай, они устроились в гостиной с бокалами недорогого, но приятного, бархатистого красного вина. На большом экране замерцал какой-то боевик — не претензия на искусство, а именно что фон, гремящий и мигающий декорацией к их вечеру. Взрывы, нелепые односложные реплики, лихие погони на машинах, которые никогда не переворачиваются. И вот на экране случилось то, что и должно было случиться в таком фильме. Герой, мускулистый и непобедимый, оказался в окружении десяти головорезов. Один из них, во время его удара ногой в живот, сумел схватить его за голень. И тогда герой, вместо того чтобы попытаться вырваться обычным способом, совершил нечто фантасмагорическое: используя захват как точку опоры, он мощно подпрыгнул, в воздухе совершил стремительный поворот и его свободная нога, описав смертоносную дугу, со всего размаха ударила нападающего прямо в висок. Саша фыркнул так громко, что поперхнулся глотком вина. — А-а-а, вот! Опять это! Это ж надо такое придумать! — воскликнул он, откашливаясь и указывая на экран пальцем. — Такое «голливудское каратэ»! В жизни это невозможно! Попробуй провернись так, когда тебе ногу держат — тебе же коленный сустав в клочья разнесут, а не ты кого-то! Август, развалившись в углу дивана с бокалом в руке, медленно оторвал взгляд от вина, в котором играли отблески экрана. — Ты сомневаешься в технической подготовке исполнителя данного приёма? — спросил он с лёгкой, почти незаметной ухмылкой, играющей в уголках его губ. — Я сомневаюсь в законах физики, Август! — Саша жестикулировал бокалом, рискуя расплескать вино. — Я не сомневаюсь ни в Мико, ни в Лоренцо, ни в тебе, и уж, прости Маркс, ни в программе подготовки академии Ямамото! Я говорю о том, что это — кино! У них там каскадёры, тросы, двадцать дублей и компьютерная графика! — Мико, — произнёс Август задумчиво, делая небольшой глоток, — теоретически, могла бы. Если бы сочла это тактически оправданным и… эстетически приемлемым. Но она предпочитает более прямые и менее зрелищные пути решения конфликтов. Что же до самого приема… — он поставил бокал на столик, — при идеальном контроле центра тяжести, достаточной гибкости суставов и точном расчете импульса… технически выполним. Ключевое слово — если захват приходится не на сустав, а на мышцу бедра, и если противник, осуществляющий захват, не ожидает такого развития событий. Саша повернулся к нему всем корпусом, уставившись с немым, преувеличенным недоверием. — Погоди. Ты хочешь сказать, что ты так можешь? — Я говорил, — поправил его Август мягко, но с тем самым блеском в глазах, который появлялся, когда речь заходила о сферах его компетенции, — что моя техника скорее заключается в защите и перенаправлении силы противника. Блок, уход, использование его же инерции. Это эффективнее и безопаснее. Но… базовую технику, разумеется, помню. И да. При условии соответствующей разминки и отсутствии риска повредить мебель… в принципе продемонстрировать мог бы. — Не может быть, — простонал Саша, закатывая глаза, но в его собственном взгляде уже вспыхнуло азартное любопытство. — Ты меня разыгрываешь. Это чтобы отвлечь меня от того, что ты замёрз. В ответ Август молча, с кошачьей грацией, поднялся с дивана. — Останься здесь. На одну минуту. Он вышел из гостиной, и Саша слышал, как его шаги поднимаются по лестнице на второй этаж. Он сидел, недоуменно глядя на пустой дверной проем, прислушиваясь к странным звукам — будто что-то передвигают, открывают дальний шкаф. Через пару минут Август вернулся. В его руках были две старые, но явно качественные ракетки в чехлах и… ярко-красный защитный шлем для боя. — Что… что это? — выдавил Саша, указывая на шлем. — Я был почти уверен, что Вейма ничего не выбрасывает, — сказал Август, ставя ракетки на пол. — Особенно если предметы связаны со спортивными амбициями семьи или могут «пригодиться». Шлем, — он потрогал его пластиковую поверхность, — на всякий случай. Для защиты головы. Твоей. — Он надел его на голову, подбородочный ремешок щёлкнул с сухим, деловым звуком. В этом нелепом, ярком шлеме, в трениках и футболке, Саша выглядел одновременно комично и невероятно серьёзно, как пилот экспериментального аппарата. — А ракетки… на них отрабатываются удары, ты поддержишь одну. — Для меня? — Саша вскочил на ноги. — Ты будешь на мне показывать? — Ты будешь имитировать захват ноги, — терпеливо объяснил Август, как инструктор особо непонтливому курсанту. — Аккуратно. Чтобы создать точку контакта и условную «ногу», за которую держатся. Там где предполагаемая голова будет ракетка. А я продемонстрирую механику движения. Без какого-либо контакта с твоей персоной, будь спокоен. Саша смотрел то на Августа, то на ракетки, то на его абсолютно невозмутимое, сосредоточенное лицо. И медленно, неудержимо, по его лицу поползла широкая, безумная, восторженная улыбка. — Ты совершенно, абсолютно, клинически сумасшедший, — прошептал он с благоговением. — И гениальный в своём безумии. Ладно! Показывай своё «доказательное боевое искусство»! Он взял предложенную ракетку. Август, поправил высоту руки, отодвинул кофейный столик, освободив пространство в центре комнаты, и занял стойку. Не тупую, широкую стойку киношных бойцов, а узкую, собранную, готовую к мгновенному движению в любую сторону. — Итак, — его голос звучал немного приглушенно, но чётко. — Ситуация: противник атакует прямым ударом в среднюю часть корпуса. Я осуществляю блок, но он захватывает мою ногу здесь, — он указал на середину бедра, — выше колена, чтобы лишить равновесия. Твоя задача — создать стабильное, но не агрессивное сопротивление. Воспроизвести захват. Понятно? — Понятно, сэнсэй, — с пафосом поклонился Саша, вставая в указанную позицию. И тогда Август начал движение. Оно не было похоже на взрывную, вычурную кинопостановку. Оно было похоже на решение сложной геометрической задачи телом. Он не просто подпрыгнул. Он использовал точку контакта. Его тело, как единый механизм, сгруппировалось, свободная нога сделала короткий, мощный толчок от пола, корпус скрутился с силой и скоростью отпущенной тугой пружины. Вращение было быстрым, но контролируемым, и его «ударная» нога описала короткую, хлёсткую, идеально прямую траекторию со звуком хлопка по ракетке. Весь комплекс занял, возможно, полторы секунды. И в нём не было ни грамма пафоса, бравады или «зрелищности». Была только холодная, отточенная, пугающе эффективная механика. Саша застыл с открытым ртом, все ещё держа ракетку у его бедра. — Боже правый… — выдохнул он. — Ты и вправду… Это же… это работает… Август выпрямился. Его волосы были слегка взъерошены, на лбу выступила лёгкая испарина. На его лице была та самая, редкая, победная и при этом немного смущённая улыбка, которую Саша успел полюбить больше всего на свете. — Я же говорил — принцип выполним. Хотя в реальной конфронтационной ситуации, повторюсь, я бы предпочёл более надёжный и менее энергозатратный способ. Эффективность превыше эстетики. Саша бросил ракетку на диван и рассмеялся, схватившись за голову руками. — Я теперь буду смотреть все боевики только в твоей компании! Чтобы ты давал профессиональную оценку каждой драке! Это же невероятно! Ты — ходячий справочник по прикладному насилию! Их прервал настойчивый, благоуханный сигнал — таймер на духовке. Запах готовой лазаньи, густой, сырный, согревающий душу, затопил гостиную, затмив собой даже запах дождя и мокрой шерсти. Они посмотрели друг на друга — один в дурацком красном шлеме, который он всё ещё держал в руке, второй с теннисной ракеткой у ног, оба — босые, в домашней одежде, с лицами, сияющими от смеха и этого странного, совершенного вечера, — и снова рассмеялись. Август положил шлем на книжную полку, рядом с той самой чёрной папкой, как новый, абсурдный трофей мирной жизни. А потом они пошли на кухню, чтобы разрушить золотистую, пузырящуюся корочку лазаньи, спорить о нелепостях в доигрывающем на фоне фильме и просто быть. Быть вместе в этом тёплом, сырном, пахнущем чесноком и счастьем убежище. Боевик сменился на ещё более нелепый сиквел, где законы баллистики и анатомии были отменены раз и навсегда. Экран мигал вспышками выстрелов, а звуковая дорожка гремела натужными взрывами и скрипучими репликами. Саша, погрузившийся в мягкие подушки дивана и согретый вином, лазаньей и близостью Августа, чувствовал себя в идеальной точке между расслабленностью и лёгким возбуждением. Он поднял руку, указывая пальцем на героя, который, скользя под пулемётным огнём, совершил сальто назад и с двух рук уложил троих нападавших. — А вот это? — спросил он, голос его звучал слегка хрипло от смеха, сыра и довольства. — Эта акробатика с двойным выстрелом? Это тоже входит в программу «Выживание для продвинутых»? Или это уже чистая магия? Август, расположившийся рядом в позе, сочетавшей расслабленность и врождённую собранность, следил за экраном с выражением лица, которое могло бы сойти за научный интерес, если бы не лёгкая усталая усмешка в уголках губ. Он держал бокал, медленно вращая его, чтобы вино оставило на стекле багровые «ноги». — Такая последовательность действий выполнима, — произнёс он размеренно, — при соблюдении трёх условий: противники согласны замирать по команде, гравитация в помещении отключена, а у героя вместо костей — титановые шарниры. Механика же сальто назад с группировкой… элемент базовой акробатики. Его отрабатывают для развития координации и владения телом. — То есть ты так тоже можешь? — в голосе Саши зазвучали знакомые Августу нотки — смесь искреннего любопытства, восхищения и того самого, озорного подначивания, которое всегда заставляло Августа выходить за пределы собственных строгих рамок. Август медленно повернул голову. В зелёных глазах Саши, отражавших мигающий свет экрана, горел не просто вопрос. Там плясали искры азарта, желания снова стать свидетелем того поразительного превращения, когда холодный, аналитический ум Августа воплощался в безупречную, почти пугающую физическую форму. Когда он переставал быть просто Августом и на секунду становился оружием, произведением искусства и загадкой одновременно. — Тело помнит определённые паттерны движений, — ответил он, выбирая слова с осторожностью дипломата. — Даже если сознательная практика давно прекращена. Мышцы и сухожилия хранят память. — «Помнит», — передразнил его Саша, его улыбка стала шире, почти наглой. Он приподнялся на локте, чтобы быть ближе. — Значит, может. Так давай! Покажи это сальто! Без выстрелов, просто сальто! Прямо здесь, между диваном и кофейным столиком! Август мягко, но недвусмысленно покачал головой. Он поставил бокал на столик с тихим, но весомым звуком, будто ставя точку в споре. — После твоей лазаньи, в которой, я уверен, содержалась дневная норма калорий для небольшого взвода? Рискнуть получить не сальто, а острый приступ панкреатита в процессе исполнения «базового элемента»? Благодарю за предложение, но я вынужден отказаться. Я, знаешь ли, дорожу функциональностью своей пищеварительной системы. Саша не сдавался. Он придвинулся ещё ближе, так что их плечи и бёдра соприкоснулись. От него пахло вином, чесноком и чем-то безошибочно своим — тёплым, живым. Он смотрел на Августа снизу вверх, и в его взгляде была та самая, щенячья настойчивость, против которой устоять было почти невозможно. — Ну, если не покажешь, тогда… научи. Научи меня. Хоть чему-то простому. Как правильно падать, чтобы не расшибиться. Или как вывернуться, если взяли в захват. Август испустил долгий, негромкий выдох. В этом звуке не было раздражения — была усталость от долгого дня, от эмоций, и в то же время какая-то глубокая, тихая нежность, которая возникала только рядом с Сашей. — Саша, ты не освоишь даже базовый страховочный перекат за один вечер. Для этого нужны месяцы, чтобы тело забыло инстинктивные, вредные реакции и запомнило новые. У тебя нет мышечной памяти. Ты будешь просто неуклюже падать, рискуя познакомиться с острым углом столика на неприятно близком расстоянии. — А я и не рвусь в чемпионы! — возразил Саша, его глаза блестели. — Просто хочу… понять. Прочувствовать. Как это — двигаться так, как двигаешься ты и Мико. — Он замолчал на секунду, и его голос стал тише, задумчивее. — Отец, помнишь, я рассказывал? В детстве водил меня на рукопашку. «Мужчина должен уметь дать сдачи», — говорил. Я отходил года три. Не гений, конечно, но… азы вроде бы были. Август медленно кивнул. Его взгляд стал отстранённым, аналитическим, будто он заново просматривал кадры из прошлого. — Да. Я помню. В кабинете у Анны Викторовны. Твоя атака. Она была… решительной. Но построенной на импульсе, а не на технике. Центр тяжести смещён, корпус раскрыт, вес на передней ноге. Видна школа, да. Но не её суть. Не экономия движения, а его растрата. Саша не обиделся. Напротив, он тихо рассмеялся, и на его лице вспыхнула тёплая, ностальгическая улыбка. — Ага, я тогда от тебя так отлетал, что искры из глаз чуть не посыпались. Ты даже не пошевелился как следует. Просто… будто волной смахнул. Я тогда лежал на полу и думал: «Вот это да. Вот это уровень». Вот так вот, оказывается, выглядит настоящая подготовка. Он говорил без тени досады, с чистым, почти благоговейным восхищением. И это восхищение, смешанное с открытым, игривым вызовом, сработало, как щелчок тумблера в глубине Августа. Задетое самолюбие мастера? Или просто тёплое желание разделить с ним что-то из своего мира — мира, где тело было не источником боли, а совершенным инструментом? Август откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди, и долго, изучающе смотрел на Сашу. В полумраке комнаты его карие глаза казались почти чёрными, непроницаемыми. — Ты действительно этого хочешь? Не для галочки? Не просто чтобы посмотреть? — Да! Честно! — Саша даже привстал на коленях на диване, его лицо было таким искренним и одухотворённым, что с ним было невозможно спорить. Тишина повисла на несколько секунд. Потом уголок губ Августа дрогнул в едва уловимой, почти хищной усмешке. — Ладно. Но мы делаем всё по правилам. И ты слушаешься беспрекословно. Понял? — Понял, сэнсэй! — Саша почти выскочил с дивана, глаза его горели. Август встал с той же плавной, экономичной грацией. Он отодвинул кофейный столик к стене, освобождая пространство в центре комнаты. — Тот приём из фильма — чистая бравада. Но он основан на реальном принципе: использование инерции противника против него самого. — Он повернулся к Саше. — Ты будешь атаковать меня. Просто иди и попытайся схватить за грудки. Как в плохом кино. Саша, с энтузиазмом новичка, сделал неуклюжий выпад и потянулся к футболке Августа. В тот момент, когда его пальцы почти коснулись ткани, Август двинулся. Не отстраняясь, а навстречу. Его левая рука легла поверх рук Саши, прижимая их к его же груди, а правая, согнутая в локте, описала короткую, резкую дугу. Не удар — просто движение предплечьем, которое мягко, но неотвратимо легло Саше на горло, заставив его запрокинуть голову. Всё заняло меньше секунды. Саша замер, широко раскрыв глаза, полностью обездвиженный и потрясённый. — Вот и весь «фокус», — тихо сказал Август, отпуская его. — Никаких сальто. Просто вход в атаку и контроль. Теперь твоя очередь. Запомни движение. Он стал терпеливым, дотошным учителем. Разложил приём на микродвижения: куда ставить ногу, как переносить вес, под каким углом сгибать локоть. Заставил Сашу отрабатывать каждый элемент по десять, по двадцать раз, в замедленном темпе, поправляя его стойку, положение плеч, даже взгляд. — Удар, — говорил он, — начинается не в кулаке, а в пятке. Оттолкнись от пола, передай импульс через раскрученное бедро, плечо, и только в последний момент выпусти силу в костяшки. Смотри. Он показал прямой удар в воздух. Не было слышно даже свиста — только резкий, сухой хлопок в конечной точке, когда его рука полностью выпрямилась и тут же вернулась обратно. Это было красиво и страшно. Саша старался изо всех сил. Он пыхтел, потел, кулаки его сжимались неправильно, а удары выходили угловатыми. Но Август не смеялся. Он был безжалостно точен и бесконечно терпелив. — Локоть не опускай. Голову не наклоняй вслед за ударом. Снова. И снова. Потом были захваты. Август показывал, как вывернуться, если взяли за запястье, за предплечье, за одежду на груди. Каждый раз принцип был один — не тянуть на себя, а использовать силу противника, добавлять к ней своё движение, делать болезненный рычаг на его суставе или просто выскользнуть, как угорь. — Боль — это не цель, — пояснял он, ловко выкручивая Саше руку за спину в очередном упражнении, но не причиняя боли, лишь обозначая возможность. — Цель — контроль. Или освобождение. Боль — просто убедительный аргумент. Через полчаса Саша был мокрый от усердия, его мышцы горели, но на лице сияла улыбка настоящего, неподдельного восторга. Он смог! Не по-настоящему, конечно, но он почувствовал принцип, ощутил, как тело может двигаться иначе. — Боже, — выдохнул он, опускаясь на корточки, чтобы перевести дух. — Это же… целая наука. Ты как живой учебник. Август, стоя над ним, слегка запыхавшийся, смотрел на него. И в его взгляде, помимо привычной аналитической оценки, было что-то новое — удовлетворение? Гордость? — Базовые принципы. Кислородное голодание мозга от восторга — плохой советчик в бою. Давай, вставай. Саша, пытаясь повторить, чувствовал себя деревянным, угловатым. Его попытка напоминала скорее падение мешка с картошкой. Август, не смеясь, поправлял его с терпеливой настойчивостью хирурга, обучающего студента: «Голову к груди. Не задирай. Подбородок прижми.». И вот, в один из таких моментов, когда Саша снова потерял равновесие и начал заваливаться, Август не просто подхватил его. Он мягко, но с неоспоримой уверенностью провёл контрприем, направляя его падение, мягко прижимая его спину к ковру, своей рукой фиксируя его локоть — чистый, безупречный контроль над «противником». Их тела соприкоснулись во всей полноте — одно гибкое, прохладное, точное в каждом движении; другое — горячее, упругое, полное жизни и неожиданной силы. Их дыхание сплелось в один короткий, прерывистый звук. Саша замер под ним. Он лежал, глядя вверх в лицо Августа, и мир сузился до этого лица, до этих глаз, в которых уже не было инструктора, оценивающего технику. Там была тьма. Глубокая, горячая, знакомая и пугающая тьма желания. Воздух в комнате, и без того тёплый, стал густым, тяжёлым, сладким и дурманящим, как самый крепкий ликёр. — Ты… — начал Саша, но его слова утонули, когда Август наклонился. Его губы нашли не рот Саши, а чувствительную кожу под его челюстью, у сонной артерии, где пульс бился частой, сумасшедшей дробью. Поцелуй не был нежным. Он был влажным, жгучим, полным немого, но властного требования. Это был поцелуй, который стирал границы между учёбой и реальностью, между игрой и правдой. Больше не было речи о приёмах. Были руки, которые уже не поправляли, а срывали. Футболки полетели через комнату. Поцелуи стали жадными, беспорядочными, лишёнными всякой осторожности, всякой памяти о прошлых страхах. Они сползли с условного «поля боя» на мягкий ковёр, потом, сплетаясь и борясь уже в новом, древнем танце, добрались до дивана. Саша, запыхавшийся, с кожей, пылающей от прикосновений и стыда, и восторга, оказался сверху, опираясь на локти по обе стороны от головы Августа. Он смотрел вниз, в это красивое, теперь раскрасневшееся лицо, на котором читалась та же всепоглощающая потребность. Но глубоко в глазах, как тень на дне колодца, все ещё мерцала старая, знакомая настороженность. Саша приостановился. Его пальцы, замерли. Его собственное дыхание было частым, прерывистым, кровь гудела в ушах, но сквозь этот шум пробивался тихий, настойчивый голос заботы. Он опустил голову, прикоснулся лбом ко лбу Августа. — Август, — прошептал он, его губы почти касались его губ. Голос был хриплым от страсти, но в нём звучала трещина страха. — Если я… если мы сейчас… ты точно… готов? Со мной? Он не договаривал. Не нужно было. «Здесь» означало не в этой комнате, с шершавым ковром под коленями и мерцающим экраном телевизора. «Здесь» означало в этом моменте, в этом теле, с ним, Сашей, а не с призраками, которые могли материализоваться из теней, из памяти, из самого ощущения уязвимости. Август закрыл глаза. Длинные, влажные ресницы легли на скулы. Он сделал глубокий, с усилием вдох, как будто пробиваясь к поверхности из глубины. Потом открыл их. Взгляд был ясным. Затемнённым страстью, да, но ясным. В нём была решимость. — Всё в порядке, — выдохнул он, и его голос был низким, хриплым, почти чужим. — Я здесь. Я в порядке. Но… — его взгляд на секунду скользнул мимо Саши, к арочному проёму, ведущему в прихожую и на лестницу. — Вейма. Она может вернуться неожиданно. Здесь… слишком публично. Давай перейдём в комнату. Это было не отказ. Это было разумное, практичное предложение, прикрывающее дрожь, которую Саша почувствовал под своими ладонями. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Они поднялись, не разрывая полностью контакта — руки все ещё цеплялись за руки, взгляды искали друг друга, — и, словно в тумане, прошли через гостиную в спальню Августа. Дверь закрылась за ними с тихим, но безоговорочным щелчком, отсекая внешний мир. В спальне царил иной полумрак. Не тёплый, жёлтый свет торшера, а холодный, синеватый отсвет уличного фонаря, падающий из окна и рассекающий комнату на полосы света и глубокой тени. Напряжение не исчезло, но переплавилось, приобретя новый, более интимный, более трепетный оттенок. Август, остановившись посреди комнаты, вдруг заговорил. Его голос прозвучал странно отстранённо, как будто он читал инструкцию с листа, которую сам же и составил. — Есть… один вариант, — начал он, глядя не на Сашу, а куда-то в пространство за его плечом. — Поза. Которая… мне кажется, могла бы сработать. Если ты, конечно, не против. Там… я не буду видеть тебя целиком. Возможно, так будет… проще. Он произносил эти слова с убийственной, леденящей логикой. «Проще». Как будто они разбирали сложную математическую задачу. Но Саша слышал подтекст, читал его в напряжённой линии плеч, в том, как пальцы Августа непроизвольно сжались в кулаки и разжались. «Проще» означало «безопаснее». Меньше триггеров. Меньше шансов, что в полумраке, в пылу страсти, его мозг совершит роковую подмену, наложит одно лицо на другое. Сердце Саши сжалось от острой, режущей боли — боли от этой необходимости просчитывать каждый шаг, от этого страха, который сидел в любимом человеке глубже, чем любое желание. Но вместе с болью пришла и волна такой нежности, что перехватило дыхание. — Конечно, — сказал он быстро, почти торопливо, стараясь, чтобы в его голосе не дрогнула ни одна нота. — Конечно, давай попробуем. Как… что нужно сделать? Август провёл его к кровати. Его движения были немного скованными, как у человека, идущего по тонкому льду. Он лёг на живот, повернув голову набок, чтобы щекой лежать на подушке. Затем жестом, скорее предполагающим, чем приглашающим, показал Саше занять позицию сзади, сверху. Это была поза, в которой он отдавал контроль. Но в ней не было пассивности — было огромное, пугающее доверие. И сознательный, отчаянный уход от прямого визуального контакта, который мог стать роковым. Саша, стараясь быть максимально нежным, внимательным, почти что молитвенным, последовал его невысказанному руководству. Первые минуты всё было… не просто хорошо. Было потрясающе. Август отвечал на его прикосновения — сначала настороженно, потом всё более уверенно. Его дыхание, сначала прерывистое, выровнялось, стало глубже, тело под ладонями Саши постепенно теряло стальную напряжённость, обретая долгожданную податливость. Казалось, эксперимент удался. Они нашли обходной путь. Построили хрупкий мост через пропасть страха. Но потом, в самый пронзительный, самый уязвимый момент, когда Саша, увлечённый, опьянённый близостью и этой кажущейся победой, на секунду забыл об осторожности, он почувствовал это. Не резкое движение. Не толчок. Изменение было тоньше, страшнее. Тело под его руками не просто замерло. Оно окаменело. Не как живое существо, напрягшееся, а как предмет. Статуя. Дыхание Августа, только что ровное и горячее у него на плече, оборвалось. Не выдох, не вдох — просто прекратилось, застряв где-то в горле, перекрытое невидимой заслонкой ужаса. Саша мгновенно остановился, отстранился, как от раскалённого металла. — Август? Ответа не было. В синеватом свете из окна Саша видел его профиль. Глаза были широко открыты, зрачки расширены до черноты, но взгляд был пустым, остекленевшим. Он не смотрел на стену. Он смотрел сквозь неё. Куда-то туда, где его не было. Потом по его щеке, от внешнего уголка глаза, медленно, почти невесомо, покатилась слеза. Она была прозрачной, тихой, абсолютно беззвучной. За ней — вторая. Они текли по безупречной, бледной коже, оставляя влажные тропинки, и казались в этом молчании громче любого крика. Всё его тело было напряжено до дрожи — мелкой, неконтролируемой, как в лихорадке, — но он не двигался. Не пытался вырваться, оттолкнуть, убежать. Он просто лежал. Застывший. Погребённый заживо в мгновенно нахлынувшем, безмолвном кошмаре. Паника, охватившая Сашу, была иного качества, чем прежде. Не адреналиновый взрыв, не желание действовать. Это был леденящий, парализующий ужас. Белая, беззвучная пустота в голове. Это было не как в прошлый раз, с борьбой и криками. Это было тише. Глубже. Страшнее. Это выглядело как… как внутренняя смерть. Он боялся даже дохнуть, боялся, что любое движение, любой звук окончательно разобьёт хрупкую, уже разбитую скорлупу реальности, в которой застрял Август. — Август, — его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным, полным слепого, животного страха. Он не решался прикоснуться. — Милый, это я. Саша. Я здесь. Посмотри на меня. Пожалуйста. Дыши. Просто… дыши. Но статуя молчала и плакала. И Саша с ледяной ясностью понял: призрак, которого они так старательно обходили, которого пытались перехитрить позой и полумраком, нашёл их. Пробрался не через глаза, а через что-то иное — через память кожи, через запах, через само ощущение беспомощности в определённой позиции. Он был здесь. В этой комнате. И он забрал Августа с собой, оставив Сашу наедине с холодным, плачущим телом и всепоглощающим чувством собственного бессилия. Они сидели на краю широкой кровати, поглощённые полосой синеватого, почти призрачного света, что просачивалась сквозь неплотно задёрнутые шторы от уличного фонаря. Этот свет рассекал полумрак комнаты на две неравные части, оставляя их лица в тени, а холодный луч ложился на одеяло и часть стены, где висела абстрактная гравюра — бессмысленные линии в хаотичном порядке. Саша сидел сзади, обнимая Августа, прижимая его спину к своей груди, подбородком упираясь в макушку его всё ещё влажных от слёз волос. Его ладони лежали на плоском, холодном животе Августа, чувствуя под тонкой тканью футболки каждый прерывистый вздох, каждое микроскопическое подрагивание мышц. Август не сопротивлялся, его тело было тяжёлым, обвисшим, как у марионетки с перерезанными нитями. Но в этой расслабленности не было покоя — было полное, опустошающее истощение, истощение души, вывернутой наизнанку. Его глаза, широко раскрытые и сухие теперь, были устремлены в одну точку на стене, туда, где луч света встречался с темнотой. В них отражалось холодное сияние, превращая карие радужки в стеклянные, невидящие диски, лишённые всякой глубины, всякой мысли. Он смотрел, но не видел. Дышал, но не жил. Тишина в комнате была не просто отсутствием звука. Она была материальной, густой, как смола. Её нарушал лишь приглушённый, далёкий гул ночного города — ровный, безличный фон, и их собственное, неровное дыхание: одно — глубокое, намеренно успокаивающее, другое — поверхностное, прерывистое, как у раненого зверя. Минуты растягивались, каждая — в тягость. И вдруг эту тишину разрезал голос Августа. Не шёпот, не стон. Резкий, сухой, лишённый всякой вибрации, человечности звук. Как треск ломающейся под ногой ветки в мёртвом лесу. — Прости. Одно слово. Но в нём содержалось всё: стыд за слёзы, за собственную слабость, за этот публичный, унизительный крах. Извинение за то, что он существует в таком состоянии. За то, что снова стал обузой, проблемой, разбитой вазой, которую нужно собирать по кусочкам. За то, что испортил хрупкую, только что налаженную гармонию вечера. Саша сжал объятия так сильно, что, казалось, хотел впитать его в себя, спрятать в самое безопасное место под своими рёбрами. Он прижался губами к его макушке, к тёплой, живой коже под влажными прядями, вдыхая его запах — теперь смешанный с горьким ароматом слёз и страха. — Тихо, — прошептал он прямо в его волосы, и его голос был тихим, но твёрдым, как скала. — Ничего. Всё в порядке. Он сделал паузу, чувствуя, как под его ладонями учащённо бьётся сердце Августа. В голове пронеслись слова их психолога, Маргариты Сергеевны, сказанные на последнем совместном сеансе: «Если сможете — проговаривайте момент срыва сразу. Не давайте страху и стыду уйти внутрь, превратиться в молчаливую мину. Даже если это будут обрывки. Даже если это будет больно. Вытаскивайте это наружу, в свет, пока оно горячее». Саша набрал в грудь воздуха, наполненного запахом его любимого человека и собственного страха. — Милый… — начал он осторожно, как сапёр, приближающийся к неразорвавшейся бомбе. — Ты… хочешь об этом поговорить? Прямо сейчас? Как Маргарита Сергеевна советовала… попробовать проговорить момент, если есть силы. Не замыкать это в себе. Не давать ему вырасти. Август не ответил. Его тело в объятиях Саши дрогнуло, будто от внутреннего, леденящего озноба. Потом он медленно, с невероятным усилием, покачал головой. Но это был не отказ. Это было движение человека, пытающегося стряхнуть с себя наваждение, отогнать навязчивый, мерзкий образ. — Я… отключился, — выдавил он наконец. Голос был хриплым, чужим, лишённым привычных интонационных красок. Как голос робота, зачитывающего неудачный код. — Только мы начали… я почувствовал твой вес сзади. Твоё тепло. И… щелчок. В голове. Всё. Я не здесь был. Он замолчал, и в тишине было слышно, как он с трудом глотает воздух, словно давясь невидимой горечью. — Я в том кабинете, — продолжил он, и каждое слово теперь падало, как тяжёлый, окровавленный камень. — Он… Освальд… у него был ритуал. Всегда. Сначала закрывал дверь. На ключ. Два щелчка. Чётких, металлических. Сначала основной замок — глухой, тяжёлый удар. Потом дополнительный — тонкий, звенящий. «Чтобы никто не помешал нашему… особому уроку, August». — Он произнёс это с леденящей, пародийной интонацией, от которой у Саши по спине пробежали мурашки. — Потом подходил. Не спеша. Садил меня на кожанный диван. Старый, чёрный. Он скрипел под весом. Пах кожей, воском для мебели и… его одеколоном. «Parfums de Marly Haltane». Древесно-фужерный аромат, в котором сочетаются пряные акценты, цитрусовая свежесть и лёгкие зелёные ноты. Я до сих пор… не переношу этот запах. Саша замер. Он слушал, и его собственная душа сжималась в тугой, болезненный узел. — У меня… ещё до всего этого, — голос Августа стал тише, монотоннее, будто он зачитывал клиническое заключение по своему делу, — случались панические атаки. Сильные. Не мог дышать. Трясло. Он знал. В верхнем ящике его стола всегда лежали таблетки. Белые, маленькие. Сильные транквилизаторы. — Август сделал короткую, судорожную паузу. — Он… приоткрывал мне рот. Своей рукой. Большой палец упирался в мои нижние зубы… И засовывал таблетку. На корень языка. Говорил спокойно, почти ласково: «Это поможет тебе успокоиться, мой мальчик. Ты должен быть спокоен. Расслабься». Потом… ждал. Сидел рядом. Гладил мои волосы. Проводил пальцами по щеке. Говорил что-то… тихое, бессвязное. О моих успехах, о будущем, о доверии. Пока таблетка не начинала действовать. Пока стены не начинали плыть, а голос его не превращался в далёкий, безразличный гул. Пока мир не становился… ватным, безопасным. И я уже не мог… как следует понять. — Голос Августа на секунду сорвался, превратившись в хриплый, надтреснутый звук, полный абсолютного, детского ужаса. — Потом… потом было проще. Развернуть на этом скрипучем диване. Когда я уже не мог как следует сопротивляться. Не понимал до конца… что именно происходит. Где заканчивается «урок» и начинается… другое. Он замолчал. Сказал самое страшное. Выложил на холодный свет уличного фонаря самое сокровенное, самое растерзанное место своей души. И теперь просто сидел, абсолютно безжизненный, в объятиях Саши. Пустая оболочка, из которой только что выскребли всю боль, весь ужас, оставив лишь холодную, звенящую пустоту. В Саше что-то взорвалось. Не слезы — они придут позже, тихие и горькие. Сначала пришла ярость. Белая, ослепляющая, первобытная ярость, от которой кровь ударила в виски, сжались челюсти, а кулаки сами собой сомкнулись так, что ногти впились в ладони. Он видел это. Словно кинокадры, промелькнули перед его внутренним взором: бледное, испуганное лицо подростка; длинные, ухоженные пальцы, насильно разжимающие челюсти; белая таблетка, скользящая на язык; спокойные, лживые глаза на фоне книжных полок; скрип чёрной кожи. Он чувствовал беспомощность, ватность, отравленное спокойствие, за которым скрывалось чудовище. И он понял с абсолютной, кристальной ясностью: если бы Освальд стоял сейчас был в этой комнате, он, Александр Романов, задушил бы его собственными руками. Не в порыве, а медленно, хладнокровно, наблюдая, как жизнь покидает эти пустые, подлые глаза. Он сделал бы это без малейшей тени сожаления. С наслаждением. Но Освальда не было. В комнате был только его жертва. Его Август. Разбитый, опустошённый, всё ещё дрожащий глубокой внутренней дрожью выжившего, который даже сейчас, в безопасности, носил в себе тюрьму того кабинета. Саша выдохнул. Выдох был долгим, дрожащим, будто он пытался вытолкнуть из лёгких всю чёрную ярость, всю отраву ненависти. Он не мог позволить ей остаться внутри, она была бесполезна, она жгла только его. Вместо этого он обнял Августа с новой силой — нежной, но невероятно крепкой, как будто хотел физически, костями и мышцами, выстроить вокруг него неприступную крепость, щит от всех призраков прошлого. — Я бы убил его, — прошептал он губами, прижатыми к виску Августа. Это была не гипербола, не эмоциональная вспышка. Это была тихая, стальная клятва, произнесённая в темноте. Голос его был низким, ровным, и от этого звучал ещё страшнее. — Если бы он был здесь… я бы задушил его. Своими руками. И мне было бы плевать на последствия. Потом он осторожно отстранился ровно настолько, чтобы взять Августа за лицо. Его большие, тёплые ладони легли на холодные, влажные от слёз скулы, пальцы вцепились в волосы у висков. Он мягко, но настойчиво повернул его лицо к себе, заставив встретиться взглядами. Глаза Августа всё ещё были стеклянными, пустыми, но где-то в самой их глубине, за мороком ужаса, Саша уловил крошечную, слабую точку осознания. Осознания того, что его здесь держат. Что его видят. Слышат. Что за него, за его боль, готовы убить. Саша наклонился и поцеловал его. Не в губы — в пространство между бровями, на переносице. Долгим, тёплым, сухим поцелуем, в который он вложил всё, что не мог выразить словами. — Всё, — тихо, но очень чётко сказал Саша, отрываясь. Его собственный голос дрогнул. — Всё, хватит. Никаких больше слов. Никаких воспоминаний на сегодня. Они своё уже сделали. Теперь — тишина. Теперь — сон. — Он осторожно, как с драгоценной хрустальной вазой, уложил Августа на подушки, помог ему устроиться под прохладным одеялом, поправил его так, чтобы ему было мягко, уютно. — Просто закрой глаза. Дыши. Я здесь. Я буду прямо тут, пока ты не уснёшь. И буду здесь, когда ты проснёшься. Всегда. Он скинул свою футболку и, оставшись в одних боксёрах, лег рядом. Не отвернувшись, а снова обняв, прижавшись спиной к его груди, создав вокруг него живой, дышащий, тёплый барьер из своего тела. Он чувствовал, как постепенно, миллиметр за миллиметром, леденящее напряжение начинает покидать мышцы Августа. Как его дыхание, сначала рваное и поверхностное, становится глубже, ровнее, хотя и не совсем спокойным. Как пальцы, вцепившиеся в простыню до белизны костяшек, медленно, нехотя разжимаются. Саша лежал, глядя в темноту перед собой, слушая, как бешеный стук его собственного сердца постепенно замедляется, уступая место глухой, тяжёлой усталости и той самой, всепоглощающей ярости, которая теперь осела в нём холодным, твёрдым камнем. Он думал о кожаном диване, о двух щелчках замка, о белой таблетке на языке, о спокойном голосе, лгущем об уроках. И клялся. Не вслух, а про себя, в гулкой тишине своей души. Он клялся, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не допустит, чтобы кто-то снова причинил боль этому человеку. Никогда. А если кто-то посмеет… он вспомнит ту клятву, что дал в темноте. И выполнит её. Холодно и без сожалений. Потому что за спиной у него теперь было не просто любимое существо. Была его самая главная, самая хрупкая и самая неприкосновенная территория. Солнце разливалось по кухне густым, липким мёдом, цепляясь за крупинки пыли, что лениво танцевали в снопе света от окна. Оно золотило край кружки Веймы, кралось по скатерти и выхватывало из полумрака знакомые детали: скол на тарелке, блик на ноже. Вейма сидела за столом, уже облачённая в свой доспех для отдыха — чёрные, обтягивающие штаны и просторную футболку с полустёршимся логотипом какой-то забытой группы. В её руках шуршала газета, но острый, насмешливый взгляд уже скользнул с новостных колонок к дверному проёму, будто поджидая привычное представление. И оно началось. Вползли, скорее, чем вошли, сонные и растрёпанные. Саша и Август. Они шли, почти сросшись у плеча, в той типичной утренней позе двух тел, которые за долгую ночь забыли свои границы. Саша, мягкий и неоформленный от сна, зевнул, потирая кулаком глаз, как ребёнок. Август же, чья обычно безупречная причёска сегодня напоминала гнездо взволнованной птицы, двигался на автомате. Его пальцы, ещё не до конца проснувшиеся, нащупали кофейник, совершая священный утренний ритуал. — Ах, вот и они! — голос Веймы прозвучал нарочито громко, разрезая тишину, как нож масло. — Сиамские близнецы после ночного марафона по стране снов. Вы так мило синхронизированы, что я даже усомнилась — вы два человека или один, но очень, очень растяжимый. Прямо не разлей вода. Или, в вашем случае, не разлепи. Август, не оборачиваясь, с тихим стуком поставил кружку и налил себе кофе. Чёрная струя шипела, ударяясь о фарфор. — Утро, Вейма, — произнёс он хрипловато от сна, — не время для твоей токсичной наблюдательности. Сохрани её для допросов и несчастных правонарушителей. — О, я всего лишь беспристрастный летописец, братец, — она прихлебнула свой кофе, прищурившись. — Факт первый: вы спите в обнимку, как пара декоративных хомячков, боящихся потерять друг друга в просторной клетке. Факт второй: ты сегодня выглядишь менее похожим на загримированный для светского раута труп. Делаю выводы. Они обнадёживающие. Саша, уже покрасневший, но при этом широко и смущённо улыбающийся, потянулся к шкафу за хлопьями. Движение его было плавным, привычным в этом пространстве. — Мы просто… очень хорошо выспались. Это всё. — Вижу, вижу, — протянула Вейма, разглядывая их обоих взглядом опытного следователя. — Ну что ж, наслаждайтесь этим сиропным спокойствием. Сегодня мой выходной в вашем скромном приюте для влюблённых. Весь день буду тут, как банный лист. А ночью — смена. Город должен спать спокойно, пока я разгребаю последствия чьей-то первобытной идиотии. После завтрака, больше похожего на тихий ритуал, Вейма с грохотом захлопнула дверцу практически пустого холодильника и объявила военную необходимость. Они втроём высыпали на улицу. День был ясным, прохладным, воздух звенел от свежести, пахнув влажной землёй и первыми опавшими листьями. Вейма шагала впереди, напевая под нос бессвязную, бодрую мелодию и раскачивая ключами. Саша и Август шли чуть позади, плечи их иногда соприкасались, а пальцы, изредка находили друг друга, цеплялись на мгновение и снова отпускали. — Кстати, о твоей работе, — вдруг нарушил тишину Август, подхватив обрывок её вчерашнего рассказа. — Ты должна была взять того дурака с разбитой витриной под стражу сразу, а не читать ему получусовую лекцию о гражданской ответственности и эстетике городского пространства. — А ты, — парировала Вейма, не оборачиваясь и лишь повысив голос, — должен был по семейному пути и стать детективом, но ты же не пошёл по этому не учи учёного. Я видела его глаза, Август. Он раскаивался. Искренне. — Раскаяние, — холодно отчеканил Август, ускоряя шаг, — не заменяет протокола и процедуры. Они существуют, чтобы не дать нам раствориться в хаосе. — А процедура, — фыркнула Вейма, наконец обернувшись к нему, её глаза сверкали азартом, — не заменяет человечности. Хаос иногда куда человечнее стерильного порядка. Спор нарастал, как снежный ком, катящийся с горы. К тому моменту, как их ноги ступили на потрепанный асфальт парковки у супермаркета, они уже вовсю препирались о методах психологического давления, законности приёмов и границах дозволенного. Для наглядности Вейма, с актёрским пылом, схватила Августа за запястье, демонстрируя «классический незаконный захват с целью подавления воли». И тут произошло то, чего она, вероятно, не ожидала. Август, с молниеносной, отработанной реакцией, мягко вывернулся, его движения были экономны и точны. Лёгким движением он поставил сестру в положение лёгкого контроля, его пальцы мягко, но неотвратимо сжали её сустав. Вейма не растерялась. Она хихикнула, выскользнула, как угорь, и легонько, с хлопком, шлёпнула его по плечу открытой ладонью. — Ой, прости, не удержалась! — крикнула она, отпрыгивая на безопасное расстояние, и на её лице расцвела озорная, победная улыбка. — Сила инерции, знаешь ли! В глазах Августа промелькнула тень — не гнева, а того самого, давно забытого азарта. Он сделал шаг в её сторону, и началась короткая, совершенно несерьёзная возня. Толчки, отбирание сумки, притворные попытки заломить руку. Они напоминали не взрослых людей, а двух здоровенных щенков, выясняющих, кто главный на этом куске двора. Саша остановился в стороне, прислонившись к холодному фонарному столбу, и просто смотрел. Смотрел, как Август, обычно собранный, сжатый в себе, как пружина, оттаивал. Как смеялся, по-настоящему смеялся, и глаза его теряли привычную стальную твёрдость, становясь живыми, яркими. На лице Саши расцветала такая тёплая, безмятежная улыбка, что несколько прохожих, спешивших по своим делам, невольно оборачивались и тоже улыбались. Это было маленькое чудо. И Саша ловил каждый его миг, словно боясь упустить. Вернувшись с трофеями, Вейма снова захватила кухню, объявив о грандиозных планах приготовить «нечто такое, от чего вы оба заплачете. От счастья и от того, что больше ни кусочка не влезет». Вскоре дом наполнился благоухающим хаосом: шипение масла, аромат подрумянивающегося лука, острый запах чеснока и густое, тёплое дыхание специй. Саша устроился в гостиной, утонув в мягком уголке дивана с ноутбуком. Свет экрана выхватывал его сосредоточенное лицо. Август занял своё привычное место у окна, где последние лучи солнца рисовали на полу длинные тени. Но сегодня на холсте проступал не уличный пейзаж. Угольный камень в его уверенных пальцах выводил на грубой бумаге знакомые, дорогие черты: спящий профиль Саши на смятой подушке, линию обнажённого плеча, таинственный изгиб ресниц, отбрасывающих тень на щеку. Рисунок дышал тихой, сокровенной нежностью, каждый штрих был признанием. Вейма, громко помешивая что-то в кастрюле, кричала из кухни, нарушая зачарованную тишину: — Эй, вы там, Ромео и… ещё один Ромео! Не слишком ли погрузились в созерцание прекрасного? Помощь не нужна? Хотя нет, стойте, как вкопанные! Картина идиллии не должна быть нарушена моим циничным присутствием! Август, не отрываясь от работы, наклонился чуть ближе к мольберту и тихо, так тихо, что слова были едва уловимым шелестом, сказал, будто делясь великой тайной: — Она сегодня ночью уезжает. На целые сутки. В его голосе висел лёгкий, едва уловимый подтекст. Намёк. Возможность. Саша почувствовал, как по спине, от копчика до самого затылка, пробежали знакомые, сладкие мурашки. Но он лишь кивнул, не поднимая глаз от светящегося экрана, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Угу. Знаю. Август замолчал, но через некоторое время, сделав несколько завершающих штрихов, встал и подошёл к дивану. Он сделал вид, что ищет книгу на полке, наклонился. Его губы почти коснулись раковины уха Саши, дыхание стало тёплым, влажным пятном на коже. — Ты сегодня невероятно сосредоточен, — прошептал он, и в шёпоте этом был целый спектр — и вопрос, и ласка, и лёгкий укор. Саша вздрогнул, поднял на него глаза. Улыбнулся, но улыбка получилась быстрой, скомканной, как будто он пойман за чем-то недозволенным. — Да, экзамены на носу, — пробормотал он, снова утыкаясь в экран, будто там были спрятаны ответы на все вопросы, в том числе и на тот, что висел в воздухе между ними. — Нужно повторить ещё кое-что. Август медленно выпрямился. Лёгкая, почти невидимая тень промелькнула в его глазах, затуманив на мгновение их ясность. Вейма, накормив их до отвала и навешав последних язвительных напутствий «Окна мою я, так что не устраивайте оргии на подоконниках!», с грохотом захлопнула дверь. Рёв её машины стих вдалеке, и дом поглотила та особенная, густая тишина, что наступает только после ухода самого шумного, самого звонкого своего обитателя. Август молча, тщательно убрал всё со стола. Саша так же молча вымыл посуду, стоя у раковины и глядя, как струя воды смывает пену в слив. Движения их были слаженными, отточенными за месяцы совместной жизни, но воздух в комнатах стал другим — плотным, вязким, наэлектризованным невысказанным. Август несколько раз ловил на себе взгляд Саши, отражавшийся в тёмном кухонном стекле, но тот каждый раз поспешно отводил глаза, будто обжёгшись. Когда Август, проходя мимо, попытался обнять его сзади, прижаться к спине, Саша позволил. Даже на мгновение расслабился. Но затем мягко, неуклонно высвободился, пробормотав что-то про брызги и мокрый фартук. Холодность была тонкой, как паутина, почти неуловимой для постороннего взгляда. Но для Августа, настроенного на частоты Саши с точностью камертона, она была оглушительной, как рёв сирены. Он почувствовал, как внутри, где только недавно было тепло от смеха и близости, что-то сжимается, леденеет, превращаясь в тяжёлый, неудобный ком. Они оказались в гостиной. Тишина висела тяжёлым бархатным занавесом, давя на уши. Наконец, Август не выдержал. Он остановился посреди комнаты, под светом торшера, превращавшего его в одинокую, резко очерченную фигуру, и глянул прямо на Сашу, пронзая его этим взглядом. — Что происходит, Саша? — Что? — тот откликнулся слишком быстро, делая вид, что с огромным интересом изучает корешок старой книги на полке. — Ничего. Всё в порядке. — Не ври мне, — голос Августа был низким, тихим, но в нём зазвенела опасная, отточенная сталь. — Ты избегаешь меня с той самой минуты, как Вейма уехала. Ты избегаешь любых намёков. Любого… продолжения. Любого шанса остаться наедине по-настоящему. Саша обернулся. Его лицо было напряжённым, губы плотно сжаты. — Я не избегаю! Просто… ты же сам говорил, что нужна осторожность. Что не стоит торопиться. Я просто… даю тебе пространство. Воздух. — Ты даёшь мне не воздух, — отрезал Август, и его слова падали, как льдинки. — Ты выстраиваешь ледяную стену. В чём дело? Я перестал тебя привлекать? Или… — он сделал болезненную, разрывающую паузу, будто вытаскивая из себя занозу, — после той ночи описания… после моих слёз… ты считаешь меня сломанным? Грязным? Испорченным? Саша побледнел так, что веснушки на его носу стали похожи на рассыпанный коричневый песок. — Нет! Чёрт, Август, как ты можешь такое даже думать… — Тогда что?! — голос Августа сорвался, впервые за долгие месяцы в нём прозвучала настоящая, неконтролируемая, дикая боль. Он сделал шаг вперёд. — Почему ты смотришь на меня, как на хрустальную вазу, которая вот-вот разобьётся от громкого звука? Я твой мужчина или музейный экспонат? Саша закусил губу, почувствовав, как ледяные слова Августа пронзают его насквозь. Неприязнь к себе за свою трусость подступила комом к горлу. Он видел, как дрожат ресницы Августа, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки — признаки надвигающейся бури, которую Саша так боялся спровоцировать. И именно этот страх сейчас их и губил. — Подожди, — его голос прозвучал тише, но тверже, чем прежде. Он не сделал шага навстречу — физическое приближение всё ещё казалось ему минным полем, — но протянул руку ладонью вверх, жестом, полным неловкого примирения. — Просто… подожди. Август замер, его взгляд, острый и раненый, был прикован к этой открытой ладони, будто Саша предлагал ему не воздух, а что-то реальное, но хрупкое. — Я не думаю о тебе так. Никогда, — Саша говорил медленно, подбирая слова, как осколки. — Ты для меня не «сломанный». Ты… самый сильный человек, которого я знаю. И самый прекрасный. Просто… — он закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями. — Моя осторожность — это не отторжение. Он посмотрел прямо на Августа, пытаясь вложить в этот взгляд всю свою искренность. — Дай мне сегодня вечер. Просто дай подготовится к лекциям. А потом… потом давай просто поговорим. Просто сядем и поговорим. Обещаю. Это было не ответом на его вопрос «что?», а просьбой об отсрочке. Август это почувствовал. Напряжение с его плеч не ушло, но яростный блеск в глазах немного притушился, сменившись усталой горечью. Он молча кивнул, коротко и резко, как будто отрезая себя от дальнейших слов. Развернулся, чтобы уйти в свою комнату, в своё привычное укрытие. — Август, — тихо окликнул его Саша, уже нырнув обратно в свет экрана, но не в силах отпустить его вот так, на этой ноте. — Ты… не будешь сейчас рисовать? Август остановился в дверном проёме, не оборачиваясь. Его силуэт казался особенно одиноким и резким на фоне тёплого света гостиной. — Настроение пропало, — прозвучал его голос, плоский и безжизненный. — И образ стёрся. — Стой! Давай… давай просто сыграем, — отчаянно предложил Саша, его взгляд метнулся по комнате и наткнулся на старый, пыльный шахматный набор Веймы на верхней полке. — Чтобы… успокоиться. Отвлечься. Вот. Ты же хочешь внимания. Август молча кивнул, хмурясь. Лицо его стало каменной маской, в которой жили только глаза — тёмные, горящие. Они достали доску, расставили фигуры на доске с громким, сухим стуком. Игра пошла в гробовой тишине, нарушаемой лишь резкими щелчками дерева по дереву. Напряжение между ними сгущалось, становилось почти осязаемым, казалось, ещё чуть-чуть — и воздух вспыхнет голубым пламенем от статики. Август играл яростно, агрессивно, атаковал небрежно, словно наказывая и фигуры, и себя за собственную уязвимость. Его королева гибла в первой же атаке, брошенная в бой без прикрытия. Саша же играл робко, нерешительно, постоянно отступал, жертвовал пешками, лишь бы избежать прямого столкновения, оставляя своего короля без защиты. — Ты нарочно проигрываешь? — спросил наконец Август, не поднимая глаз с доски. Его голос был плоским, ледяным. — Нет! Я просто… думаю. — Ты просто боишься сделать любой сильный ход, — перебил его Август. — На доске. И в жизни. Ты боишься. Это прозвучало как пощёчина. Саша замолчал, сжав губы. Август сделал последний, сокрушительный ход. Его ладья, словно таран, прошла через всю доску. — Шах, — произнёс он безжизненно. А через секунду, поставив коня: — И мат. Он поднял глаза. В них не было триумфа. Была лишь усталая, бесконечная пустота. — Игра окончена. Так же, как, похоже, и наш разговор. Потому что я понял. Ты боишься не меня. Ты боишься меня спровоцировать. Ты боишься, что твоё прикосновение, твоё желание, твоя страсть снова вызовет у меня… тот самый приступ. Или ещё что хуже. Ты видишь во мне теперь не партнёра, а пациента. Ходячую бомбу замедленного действия, к которой нельзя даже подойти близко, не то что прикоснуться. Он встал так резко, что стул с оглушительным грохотом опрокинулся на пол, отскочил и замер. — Знаешь что? Можешь не беспокоиться. Я сам себя изолирую. От греха подальше. Он развернулся и ушёл наверх, его шаги отдавались тяжёлыми ударами в тишине дома. Через мгновение Саша услышал громкий, демонстративный, окончательный щелчок замка в его комнате. Саша несколько минут сидел как вкопанный, оглушённый тишиной, которая вдруг обрушилась на него всеми тоннами своего веса. Потом что-то внутри сорвалось с цепи. Он бросился наверх, по ступеням, по две за раз. Стучал в дверь. Сначала осторожно, почти робко. — Август! Открой, пожалуйста! Давай поговорим нормально! Затем сильнее, отчаяннее. — Август! Выйди! В ответ из-за двери ударил оглушительный, рвущий барабанные перепонки аккорд тяжёлого рока. Август вывернул ручку колонки на максимум. Музыка была не мелодией, а стеной звука, ясным и грубым сообщением: «Я тебя не слышу. И слышать не хочу». Это стало последней каплей. Вся ярость, весь страх, всё отчаяние, копившиеся неделями, смешались в Саше в одну чёрную, кипящую лаву. Он изо всех сил, забыв про боль, ударил кулаком по массивной деревянной двери. Раздался глухой, страшный удар. — Август. — музыка — К чему это ребячество? — музыка — Август! — музыка — ВЫКЛЮЧИ! НЕМЕДЛЕННО! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! Музыка смолкла так же внезапно, как и началась. Воцарилась звенящая, давящая тишина, хуже любого шума. Потом щёлкнул замок. Дверь не открылась, она распахнулась, будто под ударом взрыва. На пороге стоял Август. Бледный, как полотно на его мольберте. Его руки мелко, предательски тряслись, но глаза… Горили. Горели сухим, безумным пламенем обиды, боли и непонятого гнева. — Чего ты хочешь?! — крикнул он, и голос его сорвался на хрип. — Чего ты добиваешься, Саша?! Ты хочешь, чтобы я был «нормальным»? Чтобы я никогда не паниковал, не вспоминал, не кричал по ночам? Чтобы я не был сломанным? Так не бывает! Я ТАКОЙ! Я такой, какой есть, со всеми этими трещинами! И если ты не можешь с этим жить, если ты теперь видишь во мне только проблему, ходячую травму, которую нужно беречь от сквозняков, — так и скажи! Но не надо строить из себя святую сиделку, которая боится лишний раз до пациента дотронуться! — Я НЕ БОЮСЬ ТЕБЯ! — закричал в ответ Саша, и слёзы, которые он так старательно сдерживал, хлынули из его глаз горячими, солёными потоками. Он не пытался их смахнуть. — Я БОЮСЬ ТЕБЯ РАНИТЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПОНИМАЕШЬ?! Я боюсь, что моё прикосновение, моё желание, моя любовь снова вернёт тебя в тот ад! Я видел, как ты плакал! Как ты замирал, глядя в одну точку! Я не хочу быть причиной этой боли! Никогда! Лучше уж вообще не прикасаться, лучше уж сойти с ума самому, чем стать для тебя… новым Освальдом! Последнее слово повисло в воздухе между ними. Оно было тяжёлым, липким, страшным. Август отшатнулся, будто от физического удара в грудь. Вся ярость, всё напряжение спали с него разом, оставив лишь потрясение и леденящую пустоту. Он облокотился о косяк, словно не в силах держаться на ногах. — Ты… — он прошептал, и голос его был хрупким, как тонкий лёд. — Ты сравниваешь себя… с ним? — Я боюсь стать триггером! — рыдал Саша, не в силах больше сдерживать рыдания, сотрясавшие его тело. Он говорил сквозь слёзы, захлёбываясь. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя и хочу тебя, я вспоминаю твои глаза в ту ночь. Они были пустыми, Август. Пустыми! И всё внутри меня сжимается в комок. Я люблю тебя так сильно, что это физически больно. И я так, до паники, боюсь причинить тебе ещё хоть каплю этой боли! Август молчал. Стоял и смотрел на него. На этого большого, сильного парня, который сейчас плакал, сгорбившись, как потерянный ребёнок, от одного только страха сделать больно тому, кого любит больше жизни. И что-то в Августе надломилось. Не гнев, не обида — а та самая, холодная, высокомерная защитная стена, которую он возвёл вокруг своего сердца много лет назад. Она рассыпалась в прах. Он медленно, очень медленно шагнул вперёд. Не для атаки. Для капитуляции. И обнял его. Просто обнял. Крепко, по-настоящему, прижимая к себе всей силой, чувствуя, как Саша дрожит в его объятиях, как слёзы того впитываются в ткань его футболки. — Глупец, — прошептал он ему в волосы, и его собственный голос дрогнул, сдавил горло. — Ты не Освальд. Ты никогда им не был и не будешь. Ты — свет. Мой свет. И даже если твой свет иногда будет выжигать мои старые, не зажившие шрамы… это будет исцеляющая боль. Не та. Никогда — та. Он отстранился ровно настолько, чтобы взять Сашу за лицо, заставить его поднять мокрое, распухшее от слёз лицо. — Слушай меня. Я не хочу, чтобы ты ходил на цыпочках вокруг моих страхов. Я не хочу быть хрустальной вазой в твоих глазах. Я хочу быть твоим мужчиной. Со всеми моими трещинами, со всем моим тёмным прошлым. И если я когда-нибудь снова сломаюсь… ты соберёшь меня. Как уже делал. Обещай, что доверишься мне. Доверишься нам. Не отгораживайся от меня этой добротой. Она убивает. Саша, всхлипывая, кивал, не в силах вымолвить ни слова. Он прижался к его ладоням, чувствуя их живое тепло, их лёгкую шершавость, их реальность. — Прости, — выдохнул он, захлёбываясь. — Прости, я просто… тебя люблю. И так испугался. — Знаю, — тихо сказал Август, притягивая его к себе снова, целуя в висок, в мокрые ресницы. — И я прошу прощения. За эту вспышку. За этот дешёвый театр. Я был напуган твоей отстранённостью больше, чем любыми призраками из прошлого. Я подумал, что ты разлюбил. Они стояли так в полумраке коридора, обнявшись, пока дыхание не выровнялось, а слёзы не высохли на щеках, оставив лишь стягивающую кожу соль. Потом Август мягко, без слов, повёл Сашу обратно в спальню. Не в свою, запертую комнату, а в их общую. Они легли, не раздеваясь, просто держась за руки в темноте, слушая, как бешеные удары сердец постепенно успокаиваются, замедляются и начинают биться в один, спокойный, выверенный ритм. — Я люблю тебя, — прошептал Саша в темноту, и его голос был уже твёрже. — Всё. Даже твои срывы. — И я тебя, — ответил Август, и это было клятвой, высеченной в камне. — Даже когда ты играешь в шахматы как полный дилетант и видишь монстров в моих глазах вместо себя. Завтра… завтра мы начнём заново. С самого утра. Без страха. Без этих стен. Согласен? — Согласен, — прошептал Саша, и впервые за весь этот долгий, мучительный день его улыбка, невидимая в темноте, стала лёгкой, настоящей и безгранично счастливой. И ночь, начавшаяся со скандала и щелчка замка, закончилась тихим примирением, сплетёнными пальцами и молчаливым обещанием. Обещанием завтрашнего дня, в котором найдётся место не только осторожной нежности, но и смелости быть собой. Просто быть. Вместе. Солнце на этот раз пробивалось сквозь щель в ставнях не липким, тяжёлым мёдом, а жидким, прохладным сиропом. Оно заливало спальню не золотом, а бледным, почти белым светом, выхватывая из полумрака знакомые очертания: спинку кровати, груду книг на тумбочке, изгиб ноги под тонкой простынёй. Август спал, уткнувшись лицом в подушку, погружённый в бездонные глубины сна, куда не добирался ни один кошмар. Одна рука его, выброшенная из-под одеяла, бессознательно искала в прохладном воздухе тепло, пальцы слегка шевелясь. Саша лежал рядом, уже проснувшийся, и наблюдал. Это было его любимое тайное занятие. Он следил за тем, как ресницы Августа, длинные и прямые, отбрасывали на бледные щёки крошечные, дрожащие тени. За тем, как губы, плотно сжатые наяву, сейчас были мягко приоткрыты. В комнате стоял густой, уютный запах — ещё не сваренного, но уже молотого кофе, смешанный с тишиной. Тишиной, которая была не пустотой, а наполненным, дремлющим веществом. Он придвинулся ближе, чувствуя, как пружины матраса тихо поскрипывают. Сначала просто прикоснулся губами к обнажённому, гладкому плечу, ощутив под ними тёплую кожу и едва заметные веснушки. Потом переместился к шее, чуть ниже уха — к тому самому, запретному и чувствительному месту, одно прикосновение к которому заставляло Августа вздрагивать и издавать тихий, сдавленный звук где-то в глубине горла. — Ммм… — из-под подушки донёсся низкий, хриплый от сна стон. Тело под одеялом потянулось, выгнулось кошачьей дугой, слепо ища источник тепла и ласки. — Ещё пять минут, солнце… всего пять… Голос был густым, невнятным, полным тёплой лени. — Нельзя пять минут, — прошептал Саша в ответ, его губы продолжали своё медленное, ленивое путешествие по знакомой территории. Он целовал кожу так, словно читал по ней слепую карту, где каждое пятнышко и шрам были дорогими ориентирами. — Сегодня день Маргариты Сергеевны. Ровно в десять. Ты сам написал в календаре. Тело Августа под одеялом напряглось — почти незаметно, но для Саши, прижатого к нему всем телом, это было как внезапное замирание ручья. Он не открыл глаз, только его рыжие, чуть растрёпанные брови сдвинулись, образовав между ними маленькую, недовольную складку. — Ненавижу, — проворчал он, но уже повернулся на бок, лицом к Саше, не открывая век. Его глаза под тонкой кожей век быстро бегали туда-сюда. — Она опять будет спрашивать про сны. А я их не запоминаю, честное слово. Как пустую плёнку прокручиваю. Может, перенесём? Скажем, что… я заболел. Или ты. В его прищуренных глазах, когда он наконец приподнял веки, читалась не злость, а капризная, почти детская неохота. Нежелание покидать этот тёплый, безопасный кокон и отправляться в путешествие по закоулкам собственной памяти. — Не перенесём, — мягко, но с той непреклонной твёрдостью, которая появлялась у Саши в редкие, но важные моменты, сказал он. Его пальцы погрузились в рыжие вихры на голове Августа, приглаживая их, успокаивая. — Ты сам сказал в прошлый раз, что последние сеансы… помогают. Не просто так. А помогают нам дышать легче. Он намеренно сделал паузу, подчеркнув последнее слово, вложив в него весь смысл: нам — это хрупкий мост между ними, нам — это общие ночи без кошмаров, нам — это смех на кухне и спокойные прикосновения. Август вздохнул — глубоко, с присвистом, как будто готовился нырнуть в холодную воду. И открыл глаза полностью. В их зелёной глубине, обычно охраняемой стальными решётками иронии, сейчас была обнажена вся уязвимость, которую он позволял себе показывать только здесь, в этой постели, в полосе рассветного света. — Ладно, — сдался он, и в этом слове была усталая покорность судьбе. — Но только если после, в качестве вознаграждения за моё невероятное мужество, мы заедем в кондитерскую на Преображенской. За круассанами. С миндальной пастой. Не с джемом. Именно с пастой. — С миндальной пастой, — без тени сомнения подтвердил Саша, и улыбка, широкая и беззаботная, озарила его лицо. Он наклонился и поцеловал Августа не в губы, а в уголок рта, где уже таилась ответная усмешка. — Закрепляем договор. Обещаю. Он скользнул рукой под простыню, нашёл тёплый, гибкий изгиб талии и обнял, притянув к себе так близко, что между ними не осталось и намёка на пространство. Август ответил на объятие мгновенно, с тихим, довольным вздохом зарывшись лицом в шею Саши, в его запах — сон, мыло и что-то неуловимо родное. Они так лежали несколько минут, в тихом, тёплом переплетении конечностей, слушая, как на кухне кофеварка переходит от бульканья к уверенному, шипящему финалу. Поцелуи, которые Саша продолжал оставлять на его виске, щеке, стали глубже, медленнее, обрели вкус и цель. Это уже не было просто утренним приветствием. Рука Саши легла на тёплый, знакомый изгиб спины Августа, его пальцы вписались в промежутки между рёбрами, чувствуя под кожей ровный, учащающийся стук сердца. Дыхание Августа стало прерывистым, его рука опустилась с бедра Саши ниже, ладонь прижалась к его позвоночнику, притягивая ещё ближе, и… Дверь в спальню с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. — Эй, спящее царство! У вас там тонет мой самый ценный… — голос Веймы, громовой и бодрый, оборвался так же резко, как и начался, словно кто-то перерезал провода колонкам. Саша, действуя на чистой, животной панике — той самой, что Август в нём когда-то взрастил и которой теперь сам же стал объектом, — среагировал быстрее мысли. Одним стремительным движением он накрыл Августа с головой одеялом, скомкав его в огромный, пуховый кокон, а сам откатился на край кровати, приняв невинную позу спящего ангела. Под внезапно нагромождённой горой одеяла что-то дёрнулось, потом замерло, издав глухое, нечленораздельное ворчание. — Вейма, какого чёрта?! — раздался приглушённый, но оттого не менее взбешённый голос Августа из глубины пуховых слоёв. Он звучал так, будто его владелец говорил из-под двухметровой толщи земли. На пороге, застыв в позе нелепого памятника Самоуверенности, замерла Вейма. В одной руке она сжимала дымящуюся кружку, в другой — связку ключей, поблёскивавших в утреннем свете. На её лице, обычно таком насмешливом и уверенном, застыла редкая, диковинная смесь искреннего извинения и дикого, едва сдерживаемого любопытства. Её глаза, округлившись, метались от Саши, притворно потягивающегося, до загадочного одеяльного бугра. — Упс, — брякнула она, но взгляд её не отводился от «бугра». — Простите, голубки мои ненаглядные. Дверь была приоткрыта на палец, я подумала… ну, знаете, что вы уже на ногах. Моя вина. — Выйди, — прорычало из-под одеяла уже без слов, одним сплошным, низкочастотным звуком ярости и унижения. — Выхожу, выхожу! Сию секунду! — Вейма подняла свободную руку в жесте полной капитуляции, начала пятиться, не спуская глаз со сцены преступления. — Кофе, кстати, на столе. И… в качестве искупления и акта высшего раскаяния, я готова сегодня выступить в роли вашего личного водителя. До Маргариты Сергеевны и обратно. Бесплатно. Без комментариев. Молча, как рыба. Дверь прикрылась с тихим щелчком, куда более деликатным, чем её открытие. В комнате воцарилась тишина, но теперь она была другого качества — наэлектризованная, неловкая, густая от смущения. Потом из-под края одеяла, медленно и осторожно, как перископ подводной лодки в опасных водах, показалась взъерошенная рыжая голова. Август был пунцовым. Краска стыда и гнева залила его щёки, уши, даже шею. Он выглядел так, будто его только что вытащили из кипятка. Саша, отлежавший бок и пытавшийся восстановить ровное дыхание, смотрел на него. И тихий, сдавленный смешок, прорвав все барьеры, вырвался у него из груди. Он фыркнул, закрыл лицо рукой, но плечи его предательски затряслись. — Не смей, — прошипел Август, но гнев в его глазах уже таял, вытесняемый другой, более знакомой Саше эмоцией — самоиронией. В уголках его рта дрогнули, пытаясь скрыть улыбку. — Ни единого звука, Саш. Клянусь, я… — Я ничего! — Саша поднял руки, сдаваясь, но живот его уже схватывало от беззвучного хохота. — Она просто… она просто вписалась в сюжет. Как дежурная комедийная реприза. В самый… кульминационный момент. — Я её убью, — беззлобно, даже с какой-то мечтательной интонацией заявил Август, наконец высвобождаясь из одеяльного плена и сбрасывая с себя пуховые оковы. — Медленно. С помощью её же собственных ключей. Это будет выглядеть как несчастный случай. Кабинет был тёплым, уютным, пахло не просто древесиной книжных полок, а старой, добротной вишней, травяным чаем с нотками ромашки и чем-то неуловимо спокойным — возможно, воском от свечи, что догорала в дальнем углу. За широким окном моросил осенний дождь, превращая город в акварель, смытую водой, где небо сливалось с крышами серой, мерцающей пеленой. Доктор Маргарита Сергеевна сидела в своём глубоком кресле цвета вытертого бархата, спокойная и непроницаемая, как озеро в безветренный день. Август сидел напротив, на краешке жёсткого, но удобного кресла. Он держался непривычно прямо, однако без своего обычного, стального стержня в спине — тот, казалось, был временно изъят. Он даже позволил плечам слегка опуститься, пальцы его не сжимались в кулаки, а лежали расслабленно на коленях. — Итак, прошла неделя, — её голос был ровным, профессионально-дружелюбным, без малейшего давления. Он лился, как дождь за окном. — Как вы себя чувствуете, Август? Что принесла эта неделя? Август помолчал, собираясь с мыслями, его взгляд блуждал по кабинету, цепляясь не за доктора, а за акварель на стене — размытые синие и зелёные пятна, на которых с трудом угадывался лес, утонувший в тумане. Он искал в них свой собственный, внутренний пейзаж. — Лучше, — наконец сказал он, и слово это прозвучало почти с удивлением. — Значительно. Приступов… или, вернее, навязчивых образов — стало меньше. Почти не было. Если не считать нескольких случаев. — Расскажите о них, если готовы. — Это было… не так интенсивно, как раньше, — начал он медленно, выстраивая слова с осторожностью сапёра, обезвреживающего мину. — Не полное погружение. Не тот полный спектакль с запахами, звуками и параличом. Скорее… мимолётная тень. — Август сделал паузу, его горло сглотнуло. — это было два раза, первый более-менее, но второй сильно парализовал. Я… смог справится. Без таблеток. В его голосе, обычно таком сдержанном, прозвучала лёгкая, почти неуловимая нота гордости. Для него, для человека, которого однажды такой запах мог пригвоздить к месту на час, это было подвигом, достойным медали. — Это прекрасный, очень важный прогресс, — кивнула Маргарита, делая короткую, аккуратную пометку в блокноте, который лежал у неё на коленях, а не на столе — барьер между ними был минимален. — А в целом, эмоциональный фон этой недели? Что преобладало? Август снова замолчал. На его лице, обычно таком мастерски контролируемом, промелькнуло что-то неуверенное, почти робкое. Он смотрел в свои ладони, как будто читал в линиях на них. — Спокойный, — прошептал он. — Чаще всего — просто спокойный. А иногда даже… — он искал слово, словно боясь его произнести, боясь спугнуть хрупкое состояние, — счастливый. Да. Чувствую себя… свободнее. Как будто дышу не через плотную, мокрую тряпку, а полной, чистой грудью. И у меня появилось что-то… что-то своё. Что не имеет ни малейшего отношения к прошлому, к долгу, к чужим ожиданиям. Отдельная комната в доме моей жизни. И она… не пустует. — Это «что-то» — самый ценный ресурс для восстановления, — заметила Маргарита, и в её глазах мелькнуло одобрение. — Попробуйте описать его для меня. Это место? Занятие? Или… человек? Август на мгновение встретился с её взглядом — прямым, спокойным, лишённым осуждения — и быстро, словно обжёгшись, отвёл его к акварели. Уголок его рта дрогнул, пытаясь сдержать неподобающую улыбку. — Человек, — выдохнул он, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое и значимое, как признание. Он не стал развивать тему. Не назвал имени. Маргарита не стала настаивать, не задала ни одного уточняющего вопроса. Она просто дала ему паузу, понимая всем своим профессиональным нутром, насколько это откровение для него стоило, какой это был риск — впустить кого-то, даже терапевта, в эту святая святых своего нового, хрупкого счастья. — Вы упомянули о триггере, который вас беспокоит, — мягко, почти по касательной, перевела она разговор, когда поняла, что он готов продолжать. — Это старый или что-то новое? Август напрягся. Спокойствие, только что разливавшееся по его плечам, покинуло его. Пальцы снова переплелись на коленях, костяшки побелели. — Новый. Или… старый, но в новом, совершенно невыносимом контексте. Он не просто беспокоит. Он… ломает. Ломает то самое хорошее, что есть. — Голос его сорвался, в горле встал тугой, болезненный ком. Как говорить об этом? Как облечь в связные слова тот ужас, ту несправедливость, которые он, сам того не желая, причинил Саше? Как объяснить, что его собственная травма превратилась в оружие, направленное на самого дорогого человека? — Попробуйте описать ситуацию, в которой он возникает, — предложила Маргарита, её голос был якорем в нарастающем волнении пациента. — Без подробностей, если это слишком тяжело. Просто контурно. Место, время, ваше состояние до. — Это… личное, — выдавил Август, и его голос стал тише, глуше, уходя куда-то внутрь, в темноту. — Очень личное. Там, где должно быть… хорошо. Маргарита склонила голову набок, её взгляд оставался непредвзятым, аналитическим. — Чаще всего триггеры, о которых так невыносимо сложно говорить, связаны с телесностью. С близостью. С моментом максимальной уязвимости и доверия. Именно там прошлое чаще всего наносит свой самый коварный удар. Но, конечно, я могу ошибаться. Он резко вдохнул, будто его ударили под дых. Его грудь вздыбилась, глаза на мгновение дико расширились. Он кивнул, почти невидимо, не в силах вымолвить подтверждение. Скулы его резко очертились под кожей, побелев от невысказанного напряжения. — Да, — прошептал он, — Интимный. — И в этой ситуации, с вашим… партнёром, — она осторожно, нейтрально выбрала слово, не делая никаких предположений, — возникает образ Освальда? Или ощущение, связанное с ним? — Да, — Август сжал кулаки так, что боль пронзила ладони. — Не всегда. Не каждый раз, слава богу в первый вообще раз этого не было, сейчас есть. Но в определённый, чёртов момент… мне кажется, что это он. Не Са… не мой партнёр. А он. Освальд. И тогда включается ад. Полная, животная паника. Я не могу её контролировать. Я не могу дышать. Я просто… выключаюсь. А когда включаюсь — вижу его глаза. Испуганные. И я знаю, что это я их таким сделал. Маргарита медленно, не спеша, положила блокнот на маленький столик рядом и сложила руки. Её поза была открытой, но сосредоточенной. — Август, позвольте уточнить, чтобы мы с вами говорили на одном языке. В тех отношениях, о которых мы говорили раньше, с Освальдом, вы, как я понимаю, занимали пассивную, вынужденную позицию. Позицию жертвы, полностью лишённой выбора, контроля, права голоса. Так? — Да, — ответил он, и в этом коротком слове сконцентрировалась бездна усталости, отвращения и давней, выжженной боли. — Тогда помогите мне понять, — продолжила она мягко, но с той настойчивой, логической ясностью, которая прорезает туман паники. — Как такое может быть, что в отношениях с новым человеком, где, как я полагаю, вы сами являетесь активной, добровольной и согласной стороной, ваше подсознание проецирует на него образ вашего насильника? Что ваша психика ставит знак равенства между тем, кто причинял боль, и тем, кто… приносит удовольствие, близость, тепло? Где здесь логика травмы? Это ведь не логично, Август. Август замер. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых плескалось чистое, немое смятение. Этот вопрос, поставленный так прямо, безжалостно и ясно, пронзил его, как ледоруб. Он никогда не думал об этом под таким углом. Для него это было просто внезапным, чудовищным кошмаром, вторжением прошлого в святое настоящее. А тут… логика. Холодная, беспощадная, хирургическая логика травмы. Она заставляла думать, а не просто бояться. — Я… не знаю, — тихо признался он, и его голос звучал потерянно. — Может, потому что это тоже… близость. Максимальное доверие. Абсолютная уязвимость. Механизм, шаблон — тот же самый, просто… с другим знаком. Плюс вместо минуса. Но мой мозг, он же не различает знаков! Он видит только контекст: «близость» + «уязвимость» + «отсутствие контроля» и бьёт в набат, запуская старую, испытанную программу выживания. — Возможно, вы правы, — кивнула Маргарита. — Мозг — великий консерватор и паникёр. Но чтобы разобраться и, главное, переписать эту программу, нам нужно найти не контекст, а конкретный момент. Тот самый переломный миг, когда «партнёр» в вашем восприятии превращается в «Освальда». Без этого мы с вами будем блуждать в тёмной комнате, натыкаясь на мебель. — Она сделала паузу, давая ему вдохнуть, и выбрала слова с особой тщательностью. — Август, чтобы двигаться дальше, мне нужна предельная честность. Ваш партнёр… это мужчина? Воздух в тёплом, уютном кабинете застыл, стал густым и тяжёлым. Август чувствовал, как по его спине, от копчика до самого затылка, пробегают ледяные мурашки. Он смотрел в её глаза, ища — жадно, отчаянно — хоть каплю осуждения, отвращения, настороженности, любую фальшь. Но видел только профессиональную, почти научную заинтересованность и спокойную, непоколебимую готовность помочь. Это отсутствие какой бы то ни было эмоциональной реакции было даже страшнее ожидаемого негатива. — Да, — сказал он на выдохе. Громко и чётко. Словно сбрасывал со своих плеч гигантский, невидимый камень, который давил на него, возможно, всю сознательную жизнь. Камень стыда и необходимости скрывать. Маргарита просто кивнула, как будто он сообщил ей о погоде за окном или своём любимом цвете. — Спасибо за доверие. Это важная информация для построения терапии. И теперь, будучи с вами совершенно откровенной, я должна сказать: для того чтобы эффективно проработать этот конкретный триггер, мне, а главное — вам самим, нужно понять его динамику. Ту самую, роковую секунду переключения. И здесь я не могу полагаться только на ваши воспоминания, которые в момент паники искажаются, фрагментируются, стираются. Мне нужен… свидетель. Ваш партнёр. Август резко встал, как будто его ударило током. Стул отодвинулся с резким скрипом. — Нет. Это абсолютно невозможно. — Почему? — спросила Маргарита спокойно, не меняя позы. — Потому что я не могу… я не хочу, чтобы он слушал это! Видел меня таким — разобранным, грязным, сведённым с ума каким-то призраком! Он уже видел это, и этого более чем достаточно на всю жизнь! Я не буду… я не буду выставлять напоказ свою… свою внутреннюю гниль! — Это не выставление напоказ, Август, — её голос приобрёл твёрдые, но не жёсткие ноты. — Это терапия. Он ваш союзник в этой борьбе, а не зритель в театре абсурда. И его точка зрения, его наблюдения — бесценны. Он может заметить то, что полностью ускользает от вас в тот миг: малейшее изменение вашей позы, направление вашего взгляда до того, как он затуманится, сбивчивость дыхания ещё до того, как вы его почувствуете. Он может помочь нам найти тот самый, микроскопический «спусковой крючок». Без него мы можем работать годами и не сдвинуться с мёртвой точки, просто потому что будем атаковать не ту мишень. — Он не… он не должен быть в это втянут! — голос Августа дрогнул, в нём зазвучала не ярость, а отчаяние. — Это моя война. Моё прошлое. — А он что? Нейтральная территория? — мягко, но неумолимо спросила Маргарита. — Если он с вами, если он ваш партнёр в полном смысле этого слова, то он уже на этой войне. Не как солдат на передовой, а как… санитар. Или как человек, который просто держит вас за руку в окопе, пока свистят пули. Отказываясь от его помощи, вы не защищаете его. Вы лишаете его возможности понять. А без понимания нет и помощи. Вы оставляете его одного с вашей внезапной паникой, с вашим отчаянием, с вашим отторжением — без единого инструмента, чтобы с этим справиться, без ключа к двери, которую вы перед ним захлопываете. Это честно по отношению к нему? Это партнёрство? Август замер у окна, спиной к ней, глядя на стекающие по стеклу жирные капли дождя. Его сопротивление было мощным, глубинным, инстинктивным. Впустить кого-то, даже Сашу, в эту самую тёмную, вонючую, позорную комнату своей души? Позволить ему услышать, как он, Август, лепечет имя Освальда в момент близости? Увидеть, как посторонний человек, пусть и врач, копается в самых интимных, самых сокровенных деталях их совместной жизни? Это казалось немыслимым унижением. Предательством и по отношению к себе, и по отношению к Саше. — Он… он в коридоре, — тихо, почти неслышно, сказал Август, всё ещё глядя в слепое, мокрое стекло. Казалось, слова вышли помимо его воли. — Я… я попробую его позвать. Маргарита позволила себе небольшую, тёплую, понимающую улыбку. Не торжествующую, а скорее одобрительную. — Видимо, ваше подсознание, или ваше сердце, или просто доверие к нему уже сделали выбор. Я предлагаю вам его спросить. Объяснить ситуацию так, как считаете нужным. И принять его решение, каким бы оно ни было. Если он откажется — мы будем работать без него, искать другие пути. Но дайте ему этот выбор. Дайте ему право быть вашим союзником не только в радости, но и в этой работе. Август долго стоял молча, его дыхание выравнивалось, но плечи оставались напряжёнными. Потом он резко, почти отрывисто кивнул, не оборачиваясь, и вышел из кабинета, оставив дверь приоткрытой. Саша сидел на жёстком пластиковом стуле в пустом коридоре, листая глянцевый журнал, страницы которого мелькали перед глазами, не оставляя в памяти ни единого образа. Он поднял голову, увидев бледное, как полотно, напряжённое лицо Августа, и мгновенно вскочил, журнал с глухим стуком упал на пол. — Что случилось? Всё плохо? Что-то не так? — его голос был сдавленным от тревоги. — Нет. Не плохо, — Август говорил, глядя куда-то мимо него, в белую, безликую стену. Его слова звучали механически. — Ей… Маргарите Сергеевне… для дальнейшей работы. Требуется твоя помощь. — Мою помощь? — Саша нахмурился, его мозг лихорадочно перебирал возможные варианты. Какую помощь он мог оказать психологу? — Нужно понять, — Август сглотнул, заставив себя продолжить, — в какой именно момент… в моменты близости… у меня срабатывает тот самый триггер. Тот, что был тогда. Она говорит, что твои наблюдения, твой взгляд со стороны… могут быть ключевыми. Что ты мог заметить что-то, чего я не помню, что ускользнуло от меня в панике. — Он наконец перевёл на Сашу взгляд, и в его зелёных глазах была немой мольба и животный ужас. — Это будет… невыносимо неловко. Унизительно. Мы будем говорить… об интимных деталях. При тебе. Ты имеешь полное, абсолютное право отказаться. Я пойму. Я даже буду рад, если ты откажешься. Саша смотрел на него несколько секунд, впитывая сказанное. Потом медленно наклонился, поднял журнал, положил его на стул, и выпрямился во весь свой рост. — Ты хочешь, чтобы я помог? Не ей. Тебе. — Я не знаю, что я хочу! — вырвалось у Августа с отчаянной искренностью. — Я не хочу, чтобы ты это видел и слышал! Но она говорит, что это, возможно, единственный способ найти причину и… и починить это. Чтобы это больше не повторялось. — Тогда пошли, — просто сказал Саша, шагнув вперёд и взяв его за руку. Его пальцы были тёплыми, твёрдыми и невероятно спокойными. — Если это поможет тебе перестать путать меня с этим исчадием ада, я готов на всё. Даже на самый неловкий, самый откровенный разговор в мире. Лишь бы тебе стало легче. Они вернулись в кабинет. С тремя людьми пространство стало казаться тесноватым, более камерным. Саша сел на приставной стул рядом с Августом, немного позади, так, чтобы тот мог чувствовать его поддержку спиной, но не был вынужден постоянно встречаться с его взглядом. Саша нервно провёл рукой по коленям джинсов, но кивнул доктору Маргарите твёрдым, решительным кивком. — Спасибо, что согласились прийти, Александр, — начала Маргарита, обращаясь к нему. Её тон был уважительным и серьёзным. — Прежде всего, для меня важна абсолютная конфиденциальность всего, что здесь прозвучит. Это касается и вас. Вы это понимаете? — Да, совершенно, — кивнул Саша, его голос звучал глубже и увереннее, чем он ожидал. — И для меня не менее важно ваше собственное состояние. Если какой-либо вопрос или тема будут для вас слишком неприятны, болезненны, вы в любой момент можете сказать «стоп» или попросить паузу. Это ваше право. Договорились? — Договорились, — подтвердил Саша, чувствуя, как внутри него что-то успокаивается. Чёткие правила давали ему почву под ногами. — Хорошо. Август описал ситуацию в самых общих чертах. Вы знаете, о каком конкретном эпизоде идёт речь? Саша покраснел, лёгкая краска залила его скулы и шею, но он ответил без колебаний, глядя прямо на неё: — Да. Когда он… увидел не меня. Когда ему показалось, что с ним… тот человек. — Прекрасно. Теперь мне нужна ваша перспектива. Расскажите, как вы это видели. Со своей стороны. Что происходило непосредственно до? Как Август выглядел, как дышал, как двигался, как звучал его голос? Что делали вы в тот момент? Постарайтесь быть как можно более точным, даже в мелочах. Иногда мелочь — всё. Саша нахмурился, погружаясь в память. Это было больно, но он проделал этот путь много раз в своих мыслях, пытаясь понять, где он ошибся. Август сидел, сжавшись в комок, уставившись в узор на ковре, его уши и шея пылали багровым румянцем стыда. — Если говорить про утренний случай то всё было… спокойно. Мирно. Он был расслаблен. Почти сонный, убаюканный. Я… я целовал его. Сверху вниз. От губ к шее, к груди. Всё было хорошо. Он стонал, но это были… тихие, хорошие, довольные стоны. Потом я… — Саша сглотнул, почувствовав сухость во рту, — я начал двигаться ниже. К его… к паху. К гениталиям. И вот тогда, в одно мгновение, всё изменилось. Резко. Без всякого перехода. Как будто кто-то щёлкнул выключателем в тёмной комнате, и вместо света включился ад. Его дыхание стало… не его. Оно замерло, словно он забыл, как это — дышать. А потом стало частым-частым, поверхностным, как у загнанной птички. Его тело, только что мягкое и податливое, стало деревянным, каменным под моими руками. А потом… он оттолкнул меня с такой силой, что я едва удержался на краю кровати. И закричал. — Постарайтесь определить точнее, — мягко настаивала Маргарита. — В какой именно момент, по-вашему, «щёлкнул выключатель»? Когда ваши губы уже коснулись этой зоны? Или когда вы только начали движение туда, ещё не прикоснувшись? Или, может, чуть раньше — когда вы поменяли свою позицию, оказались над ним, доминируя? Саша задумался, его брови сдвинулись. Он снова прокручивал плёнку в голове, замедляя её. — Кажется… когда я уже был совсем близко. Почти касаясь. Но ещё не коснулся. Я как бы… прицеливался? Готовился к следующему движению. И в этот самый момент, в эту долю секунды ожидания, я почувствовал, как он замер. Не просто перестал двигаться, а… втянулся. Съёжился. Стал меньше, ушёл глубоко внутрь себя, под какую-то невидимую броню. Маргарита медленно перевела взгляд на Августа, который теперь слушал, затаив дыхание, его глаза были прикованы к Саше. — Август, вы слышите? Это критически важно. Момент перед физическим контактом. Момент ожидания, предвкушения. Что вы чувствовали в этот миг? Не в момент паники, а за секунду до неё. Август медленно, с огромным усилием, поднял голову. Он смотрел не на них, а в пространство перед собой, туда, где разворачивалось его внутреннее кино. — Беспомощность, — тихо, но чётко сказал он. — Полную, абсолютную, детскую беспомощность. Я лежал на спине. Он был сверху. Он контролировал ситуацию, темп, всё. Я… я отдался. Расслабился. Перестал думать. И в тот миг, когда я понял, что сейчас будет что-то, на что я уже не могу повлиять, что полностью в его власти, в его решении… меня накрыло. Не боль. Не отвращение. А именно эта, знакомая до тошноты, беспомощность. И тогда… появился он. Освальд. Потому что с Освальдом я всегда был беспомощен. В кабинете повисла глубокая, сосредоточенная тишина. Маргарита кивала, её лицо было озарено светом понимания. Она нашла нить. — Хорошо. Очень и очень хорошо. Мы нашли её. Триггер — это не действие, не конкретное прикосновение. Триггер — это поза. Поза физической и, что важнее, психологической беззащитности, подчинённости, когда весь контроль добровольно или невольно отдан другому человеку. В сочетании с интимным, уязвимым контекстом, ваш мозг, Август, моментально выдаёт готовый, кричащий шаблон: «беспомощность + близость = Освальд». То есть «опасность». Она повернулась к Саше, вовлекая его в анализ. — Саша, скажите, в обычной, повседневной жизни, в моменты, не связанные с близостью, Август часто оказывается в подчинённом, беспомощном положении? На лекциях, в бытовых решениях? — Нет, — сразу, без раздумий, ответил Саша, и в его голосе прозвучала даже гордость. — Никогда. Он всегда контролирует всё. Или, по крайней мере, делает всё возможное, чтобы контролировать. Он… капитан своего корабля. Всегда. — Именно, — подтвердила Маргарита. — Поэтому травма «просыпается» только здесь. В самом уязвимом, самом важном для связи месте, где контроль по естественным причинам ослабевает. Это её последний, самый укреплённый бастион. — Что же делать? — спросил Август, и в его голосе, впервые за этот мучительный сеанс, прозвучала не надежда отчаяния, а надежда действия. Враг обрёл очертания, стал конкретным. С ним можно было бороться. — Работать с контролем, — сказала Маргарита просто. — Но не с глобальным контролем над жизнью, а с микроконтролем именно в этой, конкретной ситуации. Нужно изменить динамику. Сломать шаблон. Переписать сценарий. И я предлагаю вам, как паре, очень конкретное, практическое домашнее задание. Оба насторожились, их тела слегка подались вперёд. — В моменты близости, особенно те, что потенциально могут привести к триггеру — а мы теперь примерно понимаем, какие это моменты, — вам, Август, нужно научиться оставаться активным. Не обязательно доминирующим, не обязательно ведущим, но активным участником, а не пассивным объектом. Вы должны делить контроль, а не отдавать его полностью. Саша, — она повернулась к нему, — ваша задача будет заключаться в том, чтобы постоянно, на словах или действиями, возвращать ему этот контроль, этот голос. Спрашивать: «Так?», «Здесь?», «Ты хочешь, чтобы я продолжил?», «Как тебе это?». Давать ему возможность направлять, говорить, корректировать, менять. Даже если вам кажется, что и так всё ясно и прекрасно. Даже если это будет казаться излишним. — Но это же… разрушит весь момент, всю спонтанность, — неуверенно, с тревогой в голосе сказал Саша. — Это будет похоже не на близость, а на… техническое руководство по сборке мебели. — Первое время — да, скорее всего, так и будет, — честно согласилась Маргарита. — Это будет сознательная, почти клиническая практика. Её цель — не получение удовольствия, а переписывание нейронной связи. Чтобы ваш мозг, Август, в ситуации уязвимости начал узнавать не старый, смертоносный паттерн «жертва-насильник», а новый, живой паттерн: «равный партнёр — соучастник». Где у вас есть голос. Где ваше «нет», или «стоп», или «не так», или «медленнее» — это не признак слабости или срыва, а естественная, уважаемая часть процесса. Где вы влияете на то, что происходит. Именно это чувство влияния, соучастия, способно вернуть вам чувство безопасности внутри самой уязвимости. Август и Саша переглянулись. В этом взгляде было замешательство, сомнение, но также и проблеск понимания. Задание казалось странным, сложным, неудобным, но в нём была железная, неопровержимая логика. Это была тактика. — И ещё одно, очень важное правило, — добавила Маргарита, обращаясь в первую очередь к Саше. — В тот самый момент, когда вы видите или чувствуете первые, самые ранние признаки замирания, изменения дыхания, отстранённости взгляда — вы останавливаетесь. Немедленно. Но не отдаляетесь. Остаётесь близко. В контакте. И задаёте простой, вопрос: «Кто я?». Помогите ему вернуться в настоящее, вернуть вам ваше лицо и ваше имя до того, как паника полностью захлестнёт и унесёт в прошлое. Саша кивал, впитывая инструкцию, как боевую задачу, которую нужно выполнить безупречно. Его лицо стало сосредоточенным, почти суровым. — Это будет непросто, — предупредила Маргарита, её взгляд скользнул между ними. — Будут срывы. Мозг будет яростно сопротивляться переучиванию, цепляясь за старый, «проверенный» способ реакции. Могут возникнуть новые, неожиданные сложности. Но если вы будете терпеливы, последовательны и честны друг с другом как команда… вы сможете отвоевать эту территорию у прошлого. По сантиметру. Когда они вышли из кабинета, дождь почти прекратился, оставив после себя влажный, чистый воздух и лужи, в которых отражалось проясняющееся небо. В пустом коридоре пахло антисептиком и тишиной. Август остановился, опёрся лбом о прохладное стекло огромного окна, выходящего во внутренний двор клиники. — Я ненавижу это, — прошептал он, и его дыхание запотело стекло. — Ненавижу, что тебе пришлось это слышать. Что тебе пришлось это… выворачивать наизнанку перед чужим человеком. Саша встал рядом, их плечи почти соприкасались. Он не обнимал его, давая пространство. — Знаешь что? Мне было не стыдно. Было больно. За тебя. Но не стыдно. Ни капли. — Он помолчал, глядя на его профиль, на сомкнутые ресницы. — И это задание… оно ведь не только про секс, да? Оно про доверие в квадрате. Я доверяю тебе направлять меня, даже когда кажется, что не нужно. А ты доверяешь мне, что я услышу, остановлюсь и не сбегу, когда станет тяжело. Это как… пароль и отзыв. Август повернул голову и посмотрел на него. В его глазах, уставших и покрасневших, была не только усталость, но и какая-то новая, хрупкая, как первый ледок, решимость. Он увидел в глазах Саши не жалость и не испуг, а твёрдую, непоколебимую готовность идти с ним в эту странную, методичную атаку. — Да. Похоже на то. — Уголок его рта дрогнул. — Готов к учебным манёврам, солдат? Саша улыбнулся, и в этой улыбке было столько тёплой, безоговорочной поддержки и такой глупой, почти мальчишеской отваги, что Август почувствовал, как очередная, глубокая трещина в стенах его внутренней крепости медленно, но верно затягивается чем-то прочным, живым и невероятно дорогим. — Всегда готов, командир. Свежий, промытый дождём воздух пах бетоном, мокрой листвой и отдалённой надеждой. Саша стоял, прислонившись к шершавой стене клиники, и курил. Каждая затяжка была медленной, вдумчивой, как будто он выдыхал не дым, а остатки напряжения, витавшего в кабинете психолога. Август, отойдя на пару шагов в сторону, уткнулся в экран телефона, его пальцы быстро выстукивали сообщение Вейме. «Всё. Можешь забирать. У выхода.» Он отправил смс и поднял глаза. Взгляд его упал на Сашу: на его профиль, на сосредоточенную складку между бровей, на струйку дыма, теряющуюся в прохладном воздухе. В этом простом действии была какая-то неожиданная, грубоватая умиротворённость. — А знаешь, что я только сейчас, стоя тут, понял? — неожиданно произнёс Саша, не поворачивая головы. Его голос был немного хриплым от дыма и тишины. Август насторожился. После таких сеансов любая фраза, начинающаяся со «знаешь, что я понял», могла обернуться чем угодно. — Что же? — спросил он осторожно, делая шаг ближе. Саша наконец повернулся к нему. На его лице не было ни боли, ни усталости от тяжёлого разговора. Была лёгкая, задумчивая улыбка, трогавшая уголки его глаз. — Что все эти моменты… там, внутри, — он кивнул в сторону здания, — они показывают одну простую вещь. Ты мне полностью доверяешь. Не просто как партнёру, а как… соучастнику. Доверяешь самую сложную, самую неприглядную часть себя. Ситуацию. И я, знаешь… я польщён до глубины души. И напуган одновременно. Но в основном — польщён. Он сказал это так просто, так искренне, без пафоса, что у Августа внутри всё перевернулось. Он отвёл взгляд, почувствовав, как по его щекам разливается предательское тепло. Он фыркнул, сделав вид, что поправляет рукав куртки, хотя куртка сидела безупречно. — Не обольщайся, — пробормотал он, и в его голосе слышалось смущение, которое он тщетно пытался прикрыть лёгкой насмешкой. — Это просто элементарная клиническая необходимость. Как сдавать анализы. Никакой романтики. — Конечно, конечно, — Саша улыбнулся шире, его глаза сощурились. — Чисто практический шаг. Я так и понял. В этот момент к обочине с характерным урчанием мощного двигателя подкатила знакомая служебная машина. Окно со стороны пассажира опустилось, и в проёме появилось лицо Веймы в огромных солнцезащитных очках, несмотря на пасмурную погоду. — Ну что, страдальцы, погрузка? — крикнула она, но тут же, окинув их обоих оценивающим взглядом, изменила интонацию. — Хотя, стойте. Выглядите вы так, будто не у психолога были, а на подпольном допросе с пристрастием. Весь вид… потрёпанный смыслами. — Вейма, просто отвезёшь нас домой, пожалуйста, — вздохнул Август, уже направляясь к машине. — Домой? — Вейма фыркнула, заглушая двигатель. — В таком виде? Нет уж, братец. Вы сейчас не просто домой поедете. У вас через что, пару дней учёба начинается? — Вейма… — начал Август предостерегающе. — Молчать! — Она эффектно подняла палец. — Я, как человек, виновный в утреннем… срыве вашей идиллии, беру на себя ответственность за ваш внешний вид. Вы оба выглядите как два красивых, но очень уставших привидения. Тебе, — она ткнула пальцем в воздухе в сторону Августа, — хотя бы одежды классической купить, а не в стиле «ночной шторм». А твоему учёному светилу, — взгляд переместился на Сашу, — нужно подровнять кудри как бы мило его гнездо ни выглядело. Мы едем в центр. Оставлю вас. Час времени. Потом — домой. Саша потушил окурок, спрятав улыбку. Август хотел возразить, привести десяток резонных причин, почему это худшая идея в мире, но почувствовал лёгкий толчок в бок. Саша смотрел на него с какой-то новой, тихой решимостью. — Знаешь, а почему бы и нет? — тихо сказал Саша. — И мне, честно говоря, пара вещей не помешает. В его глазах читалось не просто согласие, а желание сделать что-то нормальное, живое, после тяжёлого разговора. Что-то, что не имело отношения к травмам и триггерам. Август заколебался, потом сдался, махнув рукой. — Час. Ни минутой больше. Час спустя они уже мчались в центр Москвы в просторной, но стремительной машине Веймы. В салоне пахло кожей, кофе из её термокружки и едва уловимым ароматом её духов — что-то холодное, как металл и мята. Саша, привыкший к уединённой тишине загородного дома или к казённым, величавым интерьерам университета и особняка отца, с детским, неутолимым любопытством прилип к запотевшему стеклу. Его мир, обычно ограниченный книгами, лекциями и стенами, которые он знал наизусть, вдруг взорвался калейдоскопом чужих жизней. Мелькающие, как в гигантском калейдоскопе, витрины — то ослепительно сверкающие ювелирные салоны, то тёмные гроты антикварных лавок; нескончаемые, бурлящие потоки людей, каждый со своей суетой, смехом, телефонными разговорами; неоновые вывески, чьи названия сливались в гипнотизирующую реку света — всё это захватывало дух и одновременно щекотало где-то глубоко внутри тёмный, первобытный страх толпы. Август же сидел на заднем сиденье, отрешённо глядя в пространство между передними креслами. Его тело было неподвижно, только пальцы правой руки нервно, с навязчивой точностью перебирали складку на коленке его тёмных джинсов. Каждый резкий гудок такси, каждый внезапный всплеск голосов из динамиков у входа в кафе заставлял его вздрагивать изнутри, хотя внешне лишь веки чуть вздрагивали. Людное место, этот открытый, шумный организм города, явно давалось ему нелегко, вытягивая из него силы, как насос. Вейма ловко вырулила и припарковалась у главного входа в огромный, похожий на кристаллическую громаду торговый центр, чьи стены из стекла и стали отражали хмурое небо и спешащих куда-то людей. — Ладно, мальчики, — сказала она, глуша двигатель и поворачиваясь к ним. Её взгляд, скрытый за тёмными линзами, скользнул от одного к другому, быстрый и оценивающий. — У меня свои, не менее важные дела в районе. А у вас — миссия. Август, держи карту, — она протянула ему пластиковую карточку. — Не теряй. Вы — сначала к хорошему барберу, чтобы с вас сняли образ «отшельников». Потом — по магазинам. Купите что-нибудь приличное, чтобы не выглядит как последнее пристанище бродячего философа. Никаких потёртых балахонов и футболок с надписями. Позвоните, когда закончите, — я буду рядом, заберу. И… — её взгляд на мгновение остановился на Августе, став серьёзнее, — удачи. Парни молча кивнули, два островка решимости посреди бурлящего людского моря, и растворились в автоматически раздвигающихся дверях, поглощённые потоком входящих и выходящих покупателей. Внутри Саша окончательно потерял дар речи. Его охватило ощущение, будто он попал внутрь фантастического механизма или живого существа. Высота центрального атриума, уходящая в залитый светом зенит стеклянного купола, оглушала. Каскады света лились с потолка, отражаясь в полированном граните пола. Эскалаторы, как бесконечные ленты, беззвучно увозили людей на неведомые, заманчивые этажи. Воздух гудел низким гулким гулом сотен голосов, смешанным с музыкой из динамиков и шелестом шагов. Это был целый автономный город под крышей, со своими улицами-галереями, площадями-атриумами и жителями-покупателями. Август же, наоборот, словно сжался, втянул голову в плечи, хотя со стороны это было почти незаметно. Каждый мускул его тела был в тонусе. Его взгляд, обычно такой сосредоточенный на чём-то одном, теперь метнулся в режим сканирования: быстрый, острый, оценивающий, как у солдата, входящего в потенциально враждебную зону. Он отметил выходы, камеры наблюдения, скопления людей. Без единого слова, движением, полным безошибочной интуиции, он взял слегка опешившего Сашу за локоть выше локтя — твёрдо, но не грубо — и повёл, минуя соблазнительные витрины с манекенами в невероятных нарядах, прямо к строгой, стильной вывеске барбершопа, выделявшейся тёмным деревом и латунью среди яркого пластика. Внутри пахло дорогими средствами для укладки, кожей кресел и свежесмолотым кофе. Тихая, блюзовая музыка создавала островок спокойствия. Саша, немного смущаясь своей внезапной деревенской неуклюжести, уселся в глубокое кожаное кресло перед огромным, в полстены, зеркалом. К нему плавно подошёл барбер — молодой мужчина с идеально уложенной бородкой, в безупречно накрахмаленной рубашке и подтяжках. — Чем могу порадовать сегодня, молодой человек? — начал он, профессионально разминая пальцы. Голос был бархатистым, убедительным. — Вижу прекрасный материал для работы. Может, рискнём на модный фейд с чётким переходом? Или, учитывая потрясающую, такую естественную структуру ваших волос, текстурированную укладку с лёгким небрежным эффектом? У вас бесподобный, тёплый цвет, можно сыграть на контрасте, добавив немного тонирования… Саша замер, ошеломлённый этим водопадом вариантов. Он привык к простому: «Подровнять?» — и быстрой стрижке за пятнадцать минут где-нибудь в парикмахерской к которую его отвозила охранна отца и парикмахер уже знал что стричь. «Как скажете», — готов был он выпалить, растерянно улыбаясь, но тут вмешался Август. Он уже сидел в соседнем кресле, откинувшись, как в кресле стоматолога, готового к неприятной процедуре. Его взгляд в зеркале был направлен куда-то сквозь отражение. — Ему, — голос Августа прозвучал чётко, перебивая барбера, — нужно убрать длину сзади и с висков. Чёлку — подровнять так, чтобы не лезла в глаза, но не укорачивать радикально. Общую форму — сохранить, только освежить, убрать всё отмершее. Никакого «фейда», «текстуры» и тем более тонирования. Просто аккуратно и чисто. И чтобы кудри, — он на секунду встретился в зеркале с взглядом Саши, — сохранились. Не надо их заливать маслами и выпрямлять. Они должны остаться собой. Барбер слегка приподнял бровь, взглянул с непрофессиональным интересом с Августа на Сашу, который лишь беспомощно, но с облегчением кивнул: «Да-да, как он сказал, пожалуйста». Работа закипела. Август же своему мастеру, подошедшему с тем же вопрошающим видом, просто сказал, не глядя на него: «Короче. Со всех сторон. Чтобы не трогать неделю», — и погрузился в созерцание узоров на потолке, решительно игнорируя все дальнейшие попытки завязать беседу о тенденциях сезона. Через полчаса они вышли на людную галерею, преображённые. Саша с непривычкой, почти с нежностью, проводил рукой по неожиданно гладкому, прохладному затылку и укорочённой, но всё такой же непослушной, мягкой чёлке, которая теперь лишь слегка ниспадала на лоб. Он ловил своё отражение в витринах, слегка смущённый и польщённый. Август выглядел иначе — строже, острее, как отточенный клинок. Причёска та же просто чуть укорочена, подчеркнула резкие скулы, решительный подбородок и холодный, теперь ещё более пронзительный взгляд, лишённый всякой маскировки из прядей. Дальше был поход по магазинам одежды, который Август пытался превратить в быструю, целенаправленную операцию. Но, проходя мимо одной неприметной, но уютной витрины, он резко остановился, будто наткнувшись на невидимую стену. Это был небольшой магазин чая. Не гламурная лавка с ароматизированными смесями, а скорее, место для знатоков. За старинным, немного мутным стеклом стояли ровные ряды жестяных банок с японскими иероглифами, керамические сосуды ручной работы и деревянные коробочки. Воздух вокруг, казалось, вибрировал тишиной и обещанием глубины вкуса. Он вошёл внутрь, словно ведомый невидимой, но неумолимой нитью, забыв на мгновение о толпе за спиной. Саша остался ждать снаружи, прислонившись к стене. Он наблюдал, как его друг, склонившись над прилавком, что-то тихо, почти шёпотом обсуждает с продавцом — пожилым мужчиной с лицом, испещрённым морщинами мудрости, и спокойными, всепонимающими глазами. Тот бережно показывал разные сорта, открывая крышки, предлагая обонять сухие, сложные ароматы. Август кивал, что-то спрашивал, его лицо в этот момент потеряло обычную напряжённость, стало сосредоточенным и… умиротворённым. В этот самый момент к Саше, оторвавшись от общей массы, подошли две девушки. Яркие, улыбающиеся, с сияющими от возбуждения глазами. — Простите за беспокойство, — начала одна, застенчиво покраснев. — Вы не… Романов? Тот самый, сын Николая Романова? Мы видели вас на том благотворительном гала летом! — Ой, можно с вами сфотографироваться? — тут же, перебивая подругу, добавила вторая, уже доставая телефон. Саша, пойманный врасплох, на миг замер. Затем сработал рефлекст. Его лицо автоматически натянуло самую доброжелательную, безупречно-светскую улыбку — ту, что он отрабатывал перед зеркалами с детства, ту, что не достигала глаз, но идеально работала на публику. — Конечно, — сказал он мягким, приятным голосом, и девушки, слегка визжа от восторга, пристроились по бокам, щёлкая серию селфи, пока он стоял, немного скованный, но безупречно улыбающийся. В этот момент из магазина вышел Август с небольшим, но аккуратным бумажным пакетом в руках. Он одним быстрым, всевидящим взглядом оценил ситуацию: Сашу в центре внимания, его натянутую улыбку, девичье щебетание. Что-то похожее на искру раздражения, быструю и острую, как укол булавки, мелькнуло в глубине его зелёных глаз, но он промолчал, остановившись в двух шагах. Девушки, заметив его строгий, неодобрительный взгляд, смущённо пробормотали благодарности и, словно стайка вспугнутых воробьёв, растворились в толпе. — Нашёл что-то? — спросил Саша, отряхиваясь от невидимого, но липкого внимания, как от паутины. — Кукича, хороший сенча и кое-что ещё, с горного склона, — кивнул Август, слегка приподнимая пакет. — Продавец — старый японец — полчаса объяснял, как правильно заваривать, чтобы не убить вкус. Пойдём дальше, нам ещё нужна одежда. Они направились обратно в сторону бутиков, но в месте, где галерея сужалась, превращаясь в переход между корпусами, путь им неожиданно преградили двое. Мужчины. Не просто мужчины — в тёмных, безупречно сидящих по фигуре костюмах, с квадратными, выбритыми челюстями и абсолютно нейтральными, ничего не выражающими лицами. Они стояли так естественно, будто были частью архитектурного декора — колоннами или пилястрами, но их позы, лёгкий наклон корпуса вперёд, излучали готовность к мгновенному действию. — Александр Николаевич Романов, — обратился один из них, его голос был низким, вежливым, отшлифованным, как галька, и не допускающим ни малейших возражений. В нём не было угрозы. Была констатация факта. — Да? — Саша насторожился, инстинктивно отступив на полшага назад. Рядом он физически почувствовал, как Август замер, превратившись из человека в сжатую до предела, смертоносную пружину. Тишина вокруг них внезапно стала гулкой. — Ваш отец, Николай Александрович, просил немедленно доставить вас домой, — продолжил второй, делая лёгкий, почти незаметный жест рукой, указывая направление к выходу. — Вам запрещено находиться в столь людном и, с точки зрения безопасности, потенциально опасном месте без сопровождения охраны. — Так-так, господа, — вступил Август. Его голос прозвучал неестественно звонко, язвительно и громко в этом шумном пространстве, привлекая внимание нескольких прохожих. — А с чего это мы должны слепо верить, что вы действительно от Николая Александровича? Если место, как вы сами так метко заметили, опасное и людное, то вы запросто можете оказаться… скажем так, работниками его недоброжелателей. Или просто предприимчивыми похитителями, нацелившимися на юного наследника. Документы предъявите. Или звонок от него. Прямо сейчас. Охранники обменялись быстрыми, почти невидимыми взглядами — микроскопический сбой в их безупречном программировании. Первый сделал чёткий шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его рука потянулась не к внутреннему карману пиджака, где могло быть оружие, а чтобы взять Сашу за плечо — жест контроля, привычный, властный и не терпящий пререканий. — Александр Николаевич, в целях вашей же безопасности, вы должны немедленно… Он не закончил. Его запястье было резко, с железной хваткой перехвачено и отведено в сторону, в неестественное, болезненное положение. Август встал между ним и Сашей, его движение было стремительным, точным и беззвучным, как удар кобры. Всё его тело из сжатой пружины превратилось в орудие. — Передайте Николаю Александровичу, — холодно, отчётливо произнёс Август, и в его голосе зазвенела сталь, — что его сын в данный момент в полной безопасности. И находится под моей защитой. Которая, как видите, уже эффективна. — Август, не стоит, всё нормально, — попытался успокоить Саша, чувствуя, как атмосфера вокруг них сгущается, наэлектризовывается, вот-вот грянет разряд. Его сердце колотилось где-то в горле. — Ах ты, мелкий выскочка! Сопляк! — рявкнул второй охранник, уже не скрывая раздражения. Он сделал резкий выпад, его огромная ладонь с целью схватить Августа за шиворот и отшвырнуть в сторону. То, что произошло дальше, было стремительным, отточенным до автоматизма каскадом движений, слившихся в один смертоносный танец. Август, не отпуская запястье первого, резко опустил центр тяжести, присел, и его нога, словно пружинный таран, с глухим, костистым стуком врезалась в коленную чашечку нападавшего. Тот сдавленно, с хрипом ахнул, его лицо исказилось гримасой боли, и он, потеряв равновесие, рухнул на одно колено. Первый охранник, воспользовавшись долей секунды, пока внимание Августа было отвлечено, рванулся, чтобы свободной рукой достать что-то из-под пиджака — рацию, электрошокер, пистолет. Но Август был быстрее. Он отпустил его запястье, совершил молниеносный разворот на пятке, используя инерцию противника, всадил ему локтем под рёбра, в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из лёгких охранника с глухим стоном. Не давая опомниться, Август, схватив его за отведённую руку и плечо, с коротким, мощным усилием развернул и ударил им о металлические перила лестницы, ведущей на этаж ниже. Раздался глухой, неприятный стук, и тело охранника обмякло, сползая по перилам. — Бежим! Сейчас! — крикнул Август, его голос был резким, командным. Он резко толкнул оглушённого, заворожённо наблюдающего за этой жестокой балетной постановкой Сашу в спину, выводя его из ступора. И они побежали. Не просто побежали — они понеслись, как одержимые, вплетаясь в толпу, лавируя между шокированными покупателями, сбивая с ног подростков на скейтбордах, перепрыгивая через низкие барьеры с рекламными буклетами. За ними, оправившись от первого шока, с немыми от ярости лицами и проклятиями, сорвавшимися наконец с их обычно сжатых губ, бросились охранники. Один прихрамывал, но бежал, сжимая в руке рацию. Погоня превратилась в сумасшедший, сюрреалистичный квест по бесконечным лабиринтам торгового центра. Они ныряли в магазины одежды, петляли между высокими стеллажами с книгами в магазине, опрокидывая на пути пирамиды из модных романов, сбивали с ног манекены в экстравагантных позах, создавая хаотичные, замедляющие преследователей завалы из ткани и пластика. В одном из узких, тускло освещённых коридоров, ведущих к служебным помещениям и пожарным выходам, первый охранник почти настиг их, его пальцы уже коснулись куртки Саши. Август, не сбавляя бешеной скорости, резко остановился, пригнулся, подставив плечо, и охранник, не успев затормозить, перелетел через его спину, тяжело и нелепо рухнув на холодный кафель с хриплым выдохом. Второй появился с другой стороны, перекрыв выход из коридора. Саша, действуя на чистом, животном адреналине, схватил со стенда тяжёлую металлическую вешалку для верхней одежды и швырнул её со всей силы под ноги преследователю. Тот споткнулся, запутавшись в железе, и с грохотом упал, выругавшись, давая им драгоценные секунды. Август, уже у распахнутой двери «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», резко дёрнул Сашу за руку, и они выскользнули в бетонный, пахнущий сыростью и моющими средствами мир служебных лестниц. Дверь захлопнулась за ними, на мгновение отгородив от грохота погони. Выбравшись наконец через какой-то ржавый запасной выход в глухой, забитый мусорными контейнерами переулок за торговым центром, они прислонились к холодной, шершавой кирпичной стене, почти не чувствуя ног под собой. Воздух вырывался из груди короткими, хриплыми рывками. В ушах стоял звон — смесь адреналина, бега и грохота падающих манекенов. На них не было ни курток, ни покупок — только ветер, свистящий в узком проходе, пытался сорвать с них остатки тепла и нормальности. Через секунду, отдышавшись, они переглянулись. На лице Саши был отпечатан целый калейдоскоп эмоций: дикий испуг, всё ещё дёргающий уголок глаза, полное замешательство — как мы здесь оказались? — а потом, медленно затмевая всё остальное, чистейшее, неподдельное изумление. Он смотрел на Августа, как впервые. На лице Августа застыли следы дикой, животной концентрации — напряжённые скулы, резкая линия сжатых губ. Но в его глазах, обычно таких закрытых и осторожных, горел странный, забытый блеск. Не ярость, не паника. Озорство. Детское, лихое, опасное озорство человека, который только что выиграл маленькую, но очень личную войну. Не сговариваясь, словно управляемые одной нервной цепью, они одновременно подняли руки — заляпанные пылью, немного дрожащие — и громко, сочно, с чувством полного катарсиса, дали друг другу пять. Звук хлопка, сухой и отчётливый, гулко отозвался эхом в пустынном переулке, спугнув пару воробьёв с ближайшего карниза. — Ты… ты их просто… — начал Саша, захлёбываясь смесью смеха и неверия, не находя подходящих слов в своём обычно богатом лексиконе. Он махнул рукой в сторону здания, за которым остался хаос. — Я видел… тот удар в колено… это было… — Они лезли первыми, — отрезал Август, но его голос звучал уже без прежней стальной холодности. Он был хриплым, уставшим, и углы его губ предательски дрогнули, выдав подавляемую улыбку. Он посмотрел на смятый бумажный пакет, который инстинктивно зажал в кулаке, будто это был трофей, а не покупка. Пакет уцелел. — Зато чай не растеряли. Хотя, если честно, я уже готов был им отбиваться. — Он взглянул на Сашу. — Пошли, пока «подчинённые» твоего отца по безопасности не организовали облаву на весь район. И пока нас не приняли за грабителей, сбежавших с места преступления. И они снова засмеялись. Сначала нервно, срывающимся, нездоровым смехом, потом всё громче, с диким, почти истерическим облегчением. Это был смех, сбрасывающий оковы, смех, в котором плескалось ощущение невероятной, только что пережитой вместе авантюры, граничащей с безумием. Они смеялись, пока у Саши не потекли слёзы от напряжения, а Август не схватился за бок, где ныло от удара. — Мы так ничего и не купили, — констатировал Саша минут десять спустя, идя по шумной, неуютной московской улице рядом с Августом. Его взгляд уже не скользил по витринам с детским любопытством, а цеплялся за них с досадой и раздражением. В руках у них болтался лишь один жалкий, потрёпанный бумажный пакет с жестяными банками чая внутри — ничтожный трофей после побега, стрижки и полноценной погони с элементами рукопашного боя. — Вейма убьёт нас с потрохами. Она ждала хотя бы что-то. Какой-нибудь признак цивилизованности. — Купим, не переживай, — отмахнулся Август, но его глаза, зрачки всё ещё чуть расширенные, продолжали сканировать окружающее пространство с привычной, боевой настороженностью. Он отмечал лица, машины, подъезды. Адреналин после стычки ещё не до конца сошёл, оставив под кожей лёгкую, назойливую дрожь и обострив все чувства до болезненности. Каждый резкий гудок, каждый внезапный смех из кафе заставлял его внутренне вздрагивать, готовясь к новой угрозе. — Просто не в этом центре. Слишком… многолюдно. И слишком много внимания к тебе именно там. Словно магнит. — Ко мне всегда было какое-то внимание, — вздохнул Саша, пожимая плечами с видом человека, смирившегося с неизбежным злом. — Фотографии, вопросы, слухи. Но обычно всё это не заканчивалось дракой с профессиональными охранниками и бегством через служебные помещения. — Они первыми полезли, — повторил Август свой тезис, но теперь в его голосе звучала не бравада, а глубокая, костная усталость и что-то вроде горечи. — И ты сам видел, они не стали объясняться, не показали никаких документов или звонка от отца. Просто «должны доставить». Как посылку на склад. Без права на несогласие. — Они просто делают свою работу, — пробормотал Саша, но без обычной, слепой убеждённости, с которой он обычно защищал отцовские решения. Сегодняшняя настойчивость, почти агрессия «работников» оставила в нём неприятный, липкий осадок, тревожную щербинку в образе отца как строгого, но справедливого покровителя. Они свернули в более тихую, почти пустынную боковую улочку, надеясь найти такси или просто отдышаться в относительной тишине, вдали от людского водоворота. И в этот самый момент, словно материализовавшись из самой тени зданий, из-за угла плавно и бесшумно выкатились три длинные, чёрные, как ночь без звёзд, машины — «Мерседесы» последней модели с тонированными до зеркального, слепого блеска стёклами. Они перекрыли узкую улицу спереди и сзади, встав клином, и мягко, почти неслышно остановились, будто кошки, приготовившиеся к прыжку. Двери открылись одновременно, без единого скрипа, и из двух машин вышло по трое мужчин. Те же безупречные тёмные костюмы, те же каменные, лишённые эмоций лица. Только теперь их было шестеро, и двигались они слаженно, без суеты, как части одного отлаженного, смертоносного механизма. Один из них, высокий и широкоплечий, с холодными глазами цвета мокрого асфальта, без лишних слов, даже без кивка, направился прямо к Саше. Его движение было экономичным и неумолимым. Он протянул руку, чтобы взять Сашу за локоть — жест не предложения, а владения. — Александр Николаевич, просим проследовать с нами. Без лишних слов. Его пальцы даже не коснулись ткани куртки. Рука Августа, будто выпущенная из арбалета тетива, перехватила запястье охранника на полпути и с силой, заставляющей суставы хрустнуть, отвела её в сторону, заставляя того невольно крякнуть от неожиданности и пронзительной боли. — Руки. Прочь, — прозвучало тихо, низко, но так, что эти два слова, казалось, застыли в морозном воздухе, наэлектризовав его до предела. Остальные пятеро мгновенно, синхронно среагировали, как рой на угрозу улью. Двое кинулись к Августу с разных сторон, пытаясь взять в клещи. Двое — сделали чёткий шаг, чтобы изолировать Сашу, отрезав ему пути к отступлению. Ещё один остался у открытой двери передней машины, контролируя периметр, его рука была небрежно засунута за борт пиджака. Но Август уже не ждал. Он сам начал танец. Резкий, короткий удар локтем в солнечное сплетение первого нападающего, низкий, сметающий подсек под колени второго, молниеносный разворот, блок, отводящий удар кулаком в пустоту. Он был как смерч — яростный, непредсказуемый, сметающий всё на своём пути. Саша, оттеснённый к холодной стене, с ужасом и странным, щемящим восхищением наблюдал, как двое нападающих уже лежат на асфальте, скрючившись и хватая ртом воздух, а третий, более опытный, отчаянно пытался поймать эту стремительную, злую тень, которой стал Август, его удары били впустую, встречая лишь парирования и контратаки. И тут взгляд Саши, скользя в панике по окружению, упал на номерные знаки передней машины. Знакомые буквы и цифры. Не просто государственный номер. Спецсерия. Та самая, что была закреплена за автомобилями его отца и его ближайшего окружения. Кровь буквально застыла в его жилах, превратившись в ледяное осознание. — Август, стой! Остановись! Это… — он попытался крикнуть, но голос сорвался в хриплый шёпот, затерянный в звуках короткой, жестокой схватки. В этот момент ещё один охранник, тот, что был у машины, видя, что дело принимает серьёзный оборот, сделал попытку схватить Августа сзади, в обхват. Тот, не видя его, но почувствовав движение воздуха и шаги за спиной, резко отклонился, пропустил руку мимо себя, перехватил её у локтя и, используя инерцию и вес противника, с коротким, сильным рыком бросил его на капот ближайшего «Мерседеса». Металл глухо, жалобно ахнул, оставив вмятину. — Ты уже… ты уже всех положил! — наконец выдохнул Саша, его глаза были круглыми от шока и нарастающего понимания ужасной ошибки. Он видел, как лицо того самого первого охранника, которого Август теперь держал за воротник, прижимая к стене, исказилось не только болью, но и немым вопросом. — Что говоришь?! — переспросил Август, не расслышав из-за звона в ушах, собственного учащённого дыхания и гула крови. Он уже занёс руку для следующего, сокрушительного удара по лицу того, кого считал главной угрозой. И тут сработала выучка и слаженность команды. Пока Август был сконцентрирован на одном, двое других, поднявшихся с земли, синхронно, словно по команде, набросились на него сзади. Один обхватил его за плечи и грудь, пытаясь сковать руки, другой — за ноги. На секунду Август вырвался, резко ударив локтем одного в челюсть с противным, влажным хрустом, но силы были неравны, и он был истощён предыдущей схваткой. Его подняли, почти пронесли по воздуху и, открыв дверь третьей, ещё нетронутой машины, буквально закинули внутрь на заднее сиденье. Дверь захлопнулась. Саша не стал сопротивляться. Вся ярость и протест куда-то ушли, сменившись леденящей усталостью и горьким пониманием. Он видел, как из той же машины, из-за которой только что выбросили Августа, на тротуар медленно, с невозмутимым, ледяным спокойствием ступил мужчина в идеально сшитом пальто цвета северного моря. Николай Романов. Его отец. Саша вздохнул, смерил отца долгим, усталым, почти презирающим взглядом и сам, без приглашения, без слов, открыл дверь и сел в салон, рядом с взъерошенным, тяжело дышащим Августом, на рубашке которого уже проступали тёмные пятна — то ли грязь, то ли кровь не его, то ли его. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, поглотив уличный шум, холод и весь этот безумный день. В салоне пахло дорогой кожей, тонким ароматом дорогого табака из пепельницы и тем неуловимым, но всепроникающим запахом безграничной власти, которая не нуждается в демонстрации. Николай Романов плавно повернулся с переднего пассажирского сиденья. Его проницательные, холодные серые глаза, лишённые сейчас привычной отцовской мягкости, изучали пару на заднем диване с вниманием хирурга, рассматривающего интересный клинический случай. В тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Августа, прошло несколько томительных секунд. — Никогда, — начал он наконец, и его бархатный, поставленный голос звучал в замкнутом пространстве с особой весомостью, — никогда бы не подумал, наблюдая за вами в более… спокойной обстановке, что молодой человек столь… хрупкого, на первый взгляд, телосложения сможет уложить нескольких моих лучших ребят. Причём не просто уложить, а продемонстрировать технику, достойную выпускника хорошей школы спецназа. Чисто, жёстко, без лишнего пафоса. Мои искренние поздравления, Август Вернер. Вы меня… впечатлили. Август, который сидел, сжавшись в комок, всё ещё готовый к бою, его пальцы впились в кожу сиденья, медленно поднял на него взгляд. Ярость и боевой азарт в его глазах сменились сначала растерянностью, затем — смущением, а потом и чем-то вроде страха перед последствиями. Он опустил глаза, глядя на свои поцарапанные костяшки. — Оу… Извините, господин Романов, — его голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Я… я не знал, что это ваши люди. Я думал… нам угрожают. — Не извиняйтесь, — мягко, но твёрдо перебил его Николай, и на его обычно непроницаемом, высеченном из гранита лице появилась редкая, почти одобрительная улыбка. Она не сделала его теплее, но добавила оттенок человеческого интереса. — Наоборот. Вы заставили меня всерьёз задуматься о компетентности некоторых кадров в моей службе безопасности. Если один юноша, пусть и необычно подготовленный, может так легко пройти сквозь них, словно через бумажную стену… Мне есть над чем поразмыслить. И провести внеплановые учения. Затем его взгляд, холодный и оценивающий, перешёл на сына, и улыбка стала более привычной, сдержанной, отцовской. — А теперь, Александр, будь так добр, объясни мне, зачем ты, мой сын и наследник, оказался посреди Москвы без положенного сопровождения, и, судя по всему, устраивал… цирковые представления в торговых центрах, заканчивающиеся потасовками? — Это я хотел у тебя спросить, отец! — вспыхнул Саша, его собственная усталость, унижение и накопленное раздражение прорвались наружу, сметая все барьеры почтительности. — Зачем слать за мной этих… этих андроидов, которые хватают за руки, как вещь, не объясняя ничего?! Я не посылка! Я не… Но Николай резко, почти незаметным движением руки, остановил его поток. Он прищурился, и его взгляд, внезапно потеряв интерес к организационным вопросам, пристально, с неподдельным любопытством изучил лицо сына. Он смотрел так, будто видел его впервые за много лет. — Ты… подстригся? — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя, почти комичная растерянность. Это было так неожиданно, что даже Август невольно поднял глаза. Саша закатил глаза с таким драматизмом, на который был только способен, выражая всей мимикой: «Ну вот, началось». — Да, отец, подстригся! И мне нравится! И неважно, что там тебе кажется или не кажется! И вообще, можно мне наконец иметь хоть каплю личной свободы, хоть в выборе причёски, хоть в… — Тебе очень идёт, — мягко, но с той непререкаемой твёрдостью, которая не оставляла места для дискуссии, перебил его Николай. — Серьёзно. Очень. Солиднее выглядишь. Взрослее. — Его вопрос был обращён уже к обоим, и в нём звучало неподдельное, хоть и осторожное, любопытство делового человека, увидевшего удачный ребрендинг. — Обновляете образ перед началом учёбы? Задача похвальная. — Да, — коротко, сквозь зубы, ответил Август, всё ещё чувствуя себя не в своей тарелке, словно насекомое под микроскопом. — Только вот одежду, собственно, не успели купить. Из-за… непредвиденных обстоятельств. Ваши люди несколько помешали процессу. Николай Романов кивнул, как будто услышал о небольшой задержке поставок, а не о том, что его охрану избили. В его глазах мелькнула искорка чего-то, отдалённо напоминающего азарт или даже удовольствие от нестандартной ситуации. — Ох, простите тогда, что невольно нарушил ваш… как это сейчас по-молодёжному? Шоппинг? — Он сделал театральную паузу, глядя на их потерянные, измученные лица. — Позвольте мне возместить моральный и, так сказать, материальный ущерб. Я отвезу вас в один хороший, проверенный магазин. Не в эти стеклянные коробки для толпы, где всё поставлено на поток. Там работают художники. Потрясающая кашемировая шерсть из Шотландии, итальянская кожа, которая с годами становится только лучше, бельгийское сукно, которое не мнётся… — Он начал рассказывать, и его голос, обычно вещающий о многомиллионных сделках и глобальной политике, зазвучал с непривычным, почти страстным увлечением. Он говорил о тонкостях кроя, о качестве строчки, о том, как отличить хорошую подкладку от плохой, об истории ателье, которому сто лет. Это был целый мир, о котором Саша никогда не слышал и знать не хотел. Саша сидел, скрестив руки на груди, и громко, демонстративно фыркнул, уставившись в тонированное окно, за которым проплывали серые московские улицы. Весь этот пафос, этот тотальный контроль, обёрнутый в изысканную обёртку «заботы» и «хорошего вкуса», — всё это бесило его до глубины души. Он чувствовал себя марионеткой, которую снова затянули в её изящную, золотую клетку. Август, сидевший рядом, заметил эту немую бурю. Не меняя выражения лица, всё так же вежливо и с осторожной почтительностью кивая на слова Николая о преимуществах двухниточного шва ручной работы, он медленно, почти незаметно для постороннего глаза, придвинулся на сантиметр ближе к Саше. Их плечи почти соприкоснулись. Это было не просто движение в тесном салоне. Это был безмолвный сигнал, якорь в бушующем море отцовского диктата, тихое, но ясное: «Я здесь. Рядом. Несмотря на него, несмотря на всю эту показную роскошь и давление. Я в твоей команде». Он якобы внимательно слушал рассказ о том, как выбирать длину пиджака, но всем своим существом, каждой напряжённой мышцей, был обращён к тому, кто сидел с ним в одной, шикарной ловушке на колёсах, дыша одним, спёртым воздухом и деля одно, сложное пространство между иллюзией свободы и железной хваткой опеки, между прошлым, которое давило на Августа, и будущим, которое они пытались построить вдвоём, вопреки всему. Магазин, вернее, ателье, встретил их не просто распахнутыми дверьми — он встретил их поглощающей тишиной, нарушаемой лишь тихим перезвоном хрустальной люстры, и запахом, в котором смешались ароматы дорогой шерсти, вощёной кожи и лёгкого, ненавязчивого парфюма с нотками сандала. Это не был бутик, это была неприкосновенная территория вкуса и статуса. Глубокие, цвета спелого вина ковры заглушали шаги. Приглушённый, тёплый свет софитов выхватывал не товары, а образцы — идеальные складки на разложенных кусках редких тканей, несколько скульптурных вешалок с готовыми изделиями, больше похожими на экспонаты музея современного искусства. За стойкой из тёмного дерева вальяжно, но с профессиональной, ненавязчивой бдительностью стояли несколько молодых людей и девушек в идеально скроенной, строгой униформе. Их улыбки были не дежурными, а заинтересованными — они мгновенно узнали клиента, и в их глазах вспыхнул тот особый, почтительный огонёк. — Добрый день, Николай Александрович! Александр! — почтительно, но без малейшего подобострастия, поклонился молодой человек с безупречным пробором и руками, которые, казалось, никогда не знали грубой работы. Он плавно подошёл к ним. — Какая приятная, хоть и неожиданная, встреча. Что привело вас в наш скромный уголок в будний день? Возникли вопросы с прошлым заказом, или, быть может, решили освежить гардероб перед новым сезоном? Голос его лился, как старый коньяк, плавно и обволакивающе, но глаза — быстрые, аналитические — мгновенно оценили и Сашину новую, слегка взъерошенную после битвы стрижку, и напряжённую, готовую к обороне фигуру Августа, замершего позади, как тень. — К сожалению, тот последний костюм, что мы заказывали, мой сын оставил дома, — с притворной, театральной грустью вздохнул Николай, снимая тончайшие кожаные перчатки и передавая их одному из немедленно подошедших ассистентов. — Видимо, университетская жизнь и общение с… прогрессивной молодёжью, — он сделал едва заметный кивок в сторону Августа, — требуют более демократичного, раскованного подхода. Решили заглянуть, посмотреть, что есть нового, свежего. Что-нибудь… освежающее. Не столь консервативное. — О, конечно, безусловно! — лицо продавца озарилось профессиональным, почти священным восторгом. Он щёлкнул пальцами беззвучно, но по этому жесту, словно по невидимому сигналу, из глубины помещения появились два ассистента. — Лена, Марк — принесите, пожалуйста, новую линейку урбан-шик, кэжуал-луки из последней миланской pre-collection. Тот самый умный кэжуал, о котором мы говорили: объёмные кофты из мериноса, брюки с мягким клёшем, лёгкие пальто-бомберы… — Он уже повернулся к Саше, его голос стал заговорщически доверительным. — Александр, а может, всё же взглянем и на костюмы? Для особых случаев в университете? Вечерние приёмы, защиты дипломов? У нас как раз поступили великолепные ткани в ёлочку, очень молодёжные… — Нет, — отрезал Саша, даже не взглянув в указанную сторону. Его взгляд был прикован к сложному персидскому узору на ковре, а всё существо излучало желание немедленно испариться или провалиться сквозь эту роскошную, давящую землю. Он ненавидел эти ритуалы больше всего на свете. Ненавидел, когда его разглядывали, как дорогой товар, примеряли на него образы, в которых он себя не узнавал. Продавец, не смутившись ни на йоту, лишь слегка склонил голову и перевёл вопросительный, почтительный взгляд на Николая, который в это время с видом истинного знатока и ценителя ощупывал ткань на одном из пиджаков, висящих на стойке. — Принесите, — кивнул он, не отрываясь от изучения плетения нитей. — Пусть посмотрит. Всё-таки мужчина должен иметь в арсенале хотя бы один безупречный костюм. Это вопрос уважения к себе и окружающим. Саша с раздражением, почти слышно, вздохнул и закатил глаза к хрустальным подвескам люстры. Цирк, сбежать от которого было невозможно, начинал новый, изматывающий акт. Тем временем продавец, чьё профессиональное чутьё не давало ему покоя, заметил Августа, который стоял в стороне, в тени колонны, стараясь казаться невидимым, неодушевлённым предметом интерьера. Но его осанка — прямая, даже в покое, — и острый, оценивающий взгляд, скользивший по деталям интерьера и людям, выдавали в нём не просто сопровождающего или приятеля. В нём чувствовалась внутренняя сила и привычка к иным, не столь роскошным пространствам. — А вы, молодой человек, ничего не присмотрели для себя? — вежливо, без давления, спросил он, скользя взглядом по его простой, но качественной, слегка помятой после драки куртке и тёмным джинсам. — У нас есть замечательная линейка кэжуал-одежды, о которой я говорил. Или, может, что-то более классическое? Вам, я вижу, идёт строгий крой. Август лишь отрицательно, но вежливо покачал головой, не вдаваясь в объяснения. Он уже мысленно прикидывал в уме стоимость одного, самого непритязательного свитера с этих вешалок и сравнивал с содержимым своего скудного, в основном состоящего из университетской стипендии и скромной, но регулярной помощи от Веймы, банковского счета. Цифры не просто не сходились — они находились в разных вселенных. Август мог себе позволить, потянув все ресурсы, но внутренняя, въевшаяся с детства «жаба» душила его насмерть при одной мысли о таких тратах на себя. Но вмешался Николай. Он оторвался от изучения ткани и подошёл к Августу с лёгкой, почти отеческой улыбкой, положив ему руку на плечо. Касание было лёгким, но весомым, как печать. — Август, а как вам вот этот костюм? — он указал на строгий, тёмно-серый, почти антрацитовый двубортный костюм на манекене, который стоял в нише, освещённый, как скульптура. Пиджак был безупречного кроя, без намёка на мешковатость. — Мне кажется, он вам будет не просто к лицу, а… создан для вас. Прекрасно подчеркнёт статность, ширину плеч. И цвет — не чёрный, не скучный, а глубокий, с интеллектом. Что скажете? Август внутренне сжался. Он чувствовал себя в ловушке между элементарной вежливостью к отцу своего… друга и суровой финансовой реальностью, которую Николай Романов, вероятно, забыл, когда последний раз платил по счетам. — Николай Александрович, это очень любезно с вашей стороны, что вы обратили внимание, — начал он, подбирая слова, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но, честно говоря, я… я не планировал сегодня таких серьёзных покупок. Я скорее как сопровождающий. И… я предпочту просто подождать Сашу здесь. Мне и так… достаточно комфортно. Он надеялся, что этот вежливый, но твёрдый намёк будет понятен. Он не из их круга, он здесь по иным причинам, его кошелёк не выдержит этой игры в щедрость. Но Николай лишь лениво махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мошки. — Вздор. Полнейший вздор, — произнёс он, и в его голосе прозвучала такая непоколебимая уверенность, что возражать казалось кощунством. — Исключено, чтобы гость, защитивший моего сына, вышел отсюда с пустыми руками. — Он повернулся к старшему продавцу, его взгляд стал деловым, директивным. — Итак. Подберите господину Вернеру всё то же, что и Александру. Полный комплект. От качественных носков и белья до верхней одежды на сезон. И чтобы всё идеально сочеталось, составляло гармоничный гардероб. Деньги не имеют значения. — Но Николай Александрович, я не могу… — попытался вставить слово Август, чувствуя, как горячая волна стыда и неловкости поднимается к его лицу. Он был благодарен, но эта благодарность душила его своей тяжестью. — Никаких «но», — мягко, но с невероятной силой в голосе, остановил его Николай. Его рука легла на плечо Августа не как жест контроля, а скорее как печать одобрения, но от этого было не легче. В этот момент другой продавец, ловкий и бесшумный, словно появившийся из тени, уже мягко, но неумолимо взял Августа под локоть и развернул его в сторону зеркал. — Пройдёмте, пожалуйста, в эту гримёрку, — улыбался он, открывая дверь в просторную примерочную напротив той, куда уже почти насильно вели Сашу. — У нас только индивидуальный подход. Мы подберём размеры, посмотрим, как ведёт себя ткань в движении. Саша и Август на мгновение, словно два корабля, тонущих в море роскоши, встретились взглядами через всё пространство зала, забитое дорогими тканями и немыми свидетелями-манекенами. В глазах Саши было безмолвное, полное понимания сочувствие и ясное послание: «Держись. Я знаю, как это». В глазах Августа же плескалась настоящая, животная паника и немой вопрос «Что происходит? Куда я попал?». Затем двери их примерочных мягко, но окончательно закрылись, отсекая друг от друга и погружая каждого в свой кошмар. Для Саши началась знакомая, изматывающая пытка. Продавцы, как усердные муравьи, сносили в его кабинку стопки одежды, каждая вещь — шедевр портновского искусства с соответствующей ценой. Каждый новый лук, каждую комбинацию он должен был демонстрировать отцу, который устроился в глубоком кожаном кресле с бокалом минеральной воды, как верховный судья на конкурсе красоты, где участник всего один. «Нет, это слишком кричаще, делает тебя провинциалом». «Это простаивает твою фигуру, делает моложе, чем нужно в твоём положении». «Цвет не твой, конфликтует с цветом волос». Саша покорно, с каменным лицом, менял вещи, чувствуя себя не человеком, а живым манекеном, куклой в опытных, но безжалостных руках отца, который даже здесь, в выборе простого свитера, продолжал лепить из него свой идеал — идеал наследника, продолжателя, безупречного отражения рода Романовых. С каждым «нет» его лицо становилось всё мрачнее, а внутренний протест закипал, словно лава в закрытом кратере. С Августом такой номер не прошёл. Когда продавец попытался завалить его примерочную горой вещей «на выбор», Август вежливо, но с той стальной интонацией, которая не оставляла места для обсуждения, остановил его. — Спасибо, но я предпочитаю системный подход, — сказал он. — У вас есть каталог текущих коллекций и образцы тканей? Пожалуйста. Пока Сашу методично мучили в соседней кабинке, Август, оставшись наедине с каталогами, преобразился. Он действовал не как покупатель, а как разведчик на задании или инженер, изучающий чертежи. Его пальцы, привыкшие оценивать качество по множеству параметров, щупали образцы тканей, проверяя плотность, эластичность, состав. Он изучал крой на фотографиях, примеряя его мысленно на себя, оценивая практичность, свободу движения, уместность. Когда растерянный продавец, наконец, заглянул с первой партией одежды, Август уже составил чёткий, лаконичный список, выведенный на листке блокнота, который он нашёл в кармане. — Вот этот свитер, модель А7, угольного цвета, не чёрного. Эти брюки, выкройка D12, но если возможно, в этой более плотной ткани из кашемира с шерстью, образец номер 45. Эти две рубашки: классическую белую с костяными пуговицами и вот эту, цвета морской волны, модель R3. И, пожалуйста, никаких костюмов, пиджаков и галстуков. Только то, что я указал. Продавцы, привыкшие к капризам и импульсивным тратам богатых клиентов, были слегка ошарашены такой методичностью, но лишь покорно закивали и удалились выполнять. Примерка прошла молниеносно и эффективно. Каждая вещь сидела на нём если не идеально, то очень близко к тому. Николай, заглянув к нему между «показами» Саши, окинул выбранное одобрительным, профессиональным взглядом и коротко кивнул: «Верно. Строго. Достойно. Чувствуется понимание материала». После чего Август, снова облачившись в свои старые, но чистые вещи, вышел из примерочной и устроился в кресле поодаль, превратившись в молчаливого, но крайне внимательного зрителя страданий Саши. Через час, казавшийся вечностью, Саша наконец вышел в очередном навязанном ему «луке» — ярко-бирюзовом свитере из тончайшего мериноса и брюках с завышенной талией и модным, но нелепым на нём клёшем. На его лице была написана такая бездонная, искренняя мольба о немедленной смерти или хотя бы о провале сквозь этот персидский ковёр, что Август не выдержал. Его терпение, и без того напряжённое от всей этой ситуации, лопнуло. — Ну как тебе, Август? — спросил Николай, изучая сына с видом критика, оценивающего работу подмастерья. — Перспективно? Современно? Август медленно, будто с трудом, поднялся с кресла. Он сделал несколько шагов вперёд, делая вид, что внимательно, с разных сторон разглядывает Сашу, который стоял, как на эшафоте. — Ну… — протянул он, нарочито долго, встречаясь с умоляющим, почти отчаянным взглядом Саши. Потом покачал головой. — Нет. Это, простите… ужасно. Продавец, стоявший рядом и, видимо, считавший этот лук своим небольшим триумфом, театрально схватился за сердце, изображая шутливую обиду. — Цвета, — продолжил Август, его голос приобрёл ту самую лекторскую, неоспоримую уверенность, с которой он когда-то разбирал тактические ошибки на занятиях, — абсолютно не подходящие. У Александра отчётливый холодный, контрастный цветотип. Ему категорически противопоказаны такие чистые, яркие, «тёплые» оттенки. Ему нужны приглушённые, глубокие, сложные тона: угольный, тёмный хаки, тёмный индиго, насыщенный бордовый, но не алый. А этот бирюзовый… он его просто съедает заживо, делает лицо землистым, подчёркивает синеву под глазами, которую и так видно после сегодняшних приключений. И крой… — он сделал резкий, отточенный жест рукой, и продавец, уже заинтригованный, почти подскочил. — Здесь всё сделано на стандартную, усреднённую фигуру. У Александра плечи шире, талия уже, и этот зауженный крой его просто душит, а клёш создаёт дисбаланс. Это не для его типа фигуры. Это для модного блогера, который целый день стоит в одной позе. Николай, к величайшему удивлению Саши, не возмутился и не оборвал его. Напротив, он откинулся в кресле, приподнял одну густую седую бровь, и в его глазах вспыхнул неподдельный, живой интерес, как у инвестора, услышавшего гениальную бизнес-идею. — Интересно. А что вы, собственно, предлагаете? — Позвольте мне продемонстрировать, — сказал Август, и в его тоне не было вызова, лишь спокойная уверенность профессионала. Он размял плечи, будто готовясь к выходу на сцену, и вышел в торговый зал. Оба Романовых, продавцы, даже другие немногочисленные клиенты — все глаза были прикованы к нему. Он двигался не вдоль стеллажей, а будто по невидимой карте, его пальцы скользили по вешалкам, почти не останавливаясь, а потом уверенно снимали конкретную вещь. Он не просто выбирал — он составлял цельные, продуманные комплекты, как полководец расставляет войска. — Вот этот джемпер из двойного кашемира, тёмно-серый, почти мокрый графит. К нему — не эти брюки, а вот эти, из мягкой, но плотной шерсти, не чисто чёрные, а с тем же оттенком графита, прямая посадка, чуть зауженные к низу. Рубашку — не эту белую, она слишком формальна, а вот эту, кремовую, слоновой кости, она смягчит контраст. И верхний слой — не это глянцевое пальто, оно убивает всю фактуру, а вот эту куртку-бомбер из вощёного хлопка, цвет «мокрый асфальт». У неё правильная длина и объём. Всё, на что он указывал, тут же, с почтительной поспешностью, снимали и несли к примерочной Саши. Август же, закончив, вернулся к своему креслу, сел и сложил руки, его лицо было спокойным и сосредоточенным. Через двадцать минут, которые прошли в напряжённом молчании, дверь примерочной Саши открылась. Он вышел. И в зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит люстра. Разница была не просто заметной — она была разительной. Он не выглядел «одетым в дорогую одежду». Он выглядел уместным. Собранным. Строгим, взрослым, но при этом современным, свободным и… собой. Даже его осанка изменилась — плечи расправились сами собой, исчезла привычная сутулость от желания спрятаться. Одежда не владела им — он владел ею. Николай медленно, не торопясь, поднялся с кресла. Он подошёл к сыну, обошёл его кругом, изучая со всех сторон. Потом его лицо озарила редкая, неподдельная, широкая улыбка чистого одобрения. Он повернулся к Августу и кивнул, и в этом кивке было больше уважения, чем во всех предыдущих комплиментах. — Август. Это… это превосходно. Абсолютно, стопроцентно верно. Точнее некуда. — У вас потрясающее, врождённое чувство стиля, цвета и пропорций, — восхищённо, почти шёпотом, прошептала одна из старших продавщиц, провожая их к кассе с уже внушительной стопкой упакованных в тонкую бумагу вещей. — Настоящий глаз, данный свыше. Вы не думали о карьере стилиста? — Спасибо, — сухо ухмыльнулся Август, и в его ухмылке была тень давней, горькой иронии. — Годы вынужденной практики. Когда нужно вписаться в клуб миллионеров в понедельник и в подворотню сомнительного района во вторник, учишься разбираться в том, что на тебе надето. Это вопрос не эстетики, а… целесообразности и безопасности. Саша же, разглядывая своё отражение в огромном, в полстены, зеркале, не мог скрыть искреннего, почти детского удивления. Он поворачивался, смотрел на себя сбоку, касался ткани рукава. — Я… я впервые в жизни не чувствую себя переодетым клоуном или манекеном в новой одежде, — признался он, оборачиваясь к Августу. Его голос был тихим, полным изумления. — Это… удобно. И это похоже на меня. На того меня, каким я себя представляю внутри. У тебя действительно… невероятный вкус. — И не только в одежде, судя по всему, — тихо, с едва уловимым, но тёплым подмигиванием, парировал Август, и на губах Саши, против его воли, дрогнула ответная, счастливая, облегчённая улыбка, первая за весь этот долгий день. Атмосфера в зале наконец-то разрядилась, стала почти праздничной, пока Николай, удовлетворённо осмотрев гору покупок, не бросил взгляд на свои тонкие швейцарские часы, а затем — оценивающе, с лёгкой гримасой — на их старую, помятую и пропахшую потом адреналина одежду, сложенную на стуле. — Так, — сказал он деловито, хлопнув в ладоши, чтобы привлечь внимание. — Отлично. Все вещи упаковать, доставить по адресу, который я оставлю. А вы, молодые люди, — его взгляд скользнул по ним, — сейчас же переоденетесь. Мы не поедем ужинать в том, в чём вы сейчас, извините, выглядите как беглецы с каторги. Август и Саша снова переглянулись. В этом взгляде было уже меньше паники, но не меньше недовольства. — Прямо сейчас? Снова? — недовольно, почти по-детски буркнул Саша, уже морально и физически уставший от бесконечных переодеваний и оценивающих взглядов. — Прямо сейчас, немедленно, — мягко, но с той интонацией, которая не допускала даже тени возражения, подтвердил Николай. Он подозвал того самого продавца с безупречным пробором. — Для господина Вернера — ту чёрную рубашку из тончайшего кашемира, что он сам выбрал, и те брюки цвета графита. Классика, но с характером, с намёком на индивидуальность. Для Александра… — он на мгновение окинул сына долгим, изучающим взглядом, и в его глазах мелькнула сложная смесь: тень былой, железной родительской строгости, привычка контролировать, но также и новая, осторожная, почти робкая надежда, что сын всё-таки что-то понимает, — …пусть он выберет сам. Но только из того, что уже было одобрено и куплено. И чтобы выглядел достойно ресторана «Жемчужина», куда мы сейчас направляемся. Учти это. «Жемчужина». Саша услышал это название, и внутри у него всё похолодело и сжалось в один плотный, болезненный комок. Это был не просто ресторан. Это был один из самых пафосных, закрытых, легендарно дорогих и скучных ресторанов в городе, куда его отец любил водить иностранных партнёров, политиков и прочих «важных птиц». Место, где даже воздух казался пропитанным консерватизмом, властью и старыми деньгами. Протестовать здесь и сейчас было не только бесполезно, но и чревато новой, затяжной лекцией о приличиях. Август, уловив по изменению осанки Саши всю глубину его отчаяния, лишь молча, почти незаметно кивнул и направился к своей примерочной. Чёрная рубашка… Он помнил её — невероятно мягкую, почти невесомую, но плотную, с идеальным, анатомическим кроем, который не стеснял движений плеч и не болтался на талии. Она была до абсурда простой, но в этой простоте — абсолютно безупречной. Через десять минут он вышел. Преобразование было разительным, почти шокирующим. Чёрная рубашка, безупречно заправленная в узкие, безукоризненно сидящие по фигуре брюки цвета мокрого асфальта, подчёркивала каждую линию его худощавого, но жилистого, тренированного тела, делая его одновременно строгим, аристократичным и смертельно опасным. Он выглядел так, будто мог с одинаковой, ледяной лёгкостью обсуждать тонкости кантианской философии за бокалом бордо или бесшумно нейтрализовать вооружённую угрозу в тёмном переулке. Даже его поза изменилась — он будто врос в этот образ, стал его естественным, органичным продолжением, и от этого его обычная настороженность приобрела оттенок холодной, уверенной власти. Саша, тем временем, поколебался между темно-бордовым кашемировым джемпером, который ему так понравился, и серой рубашкой с тонкой, едва заметной тёмной полоской. В конце концов, поддавшись внутреннему импульсу и краем глаза наблюдая, как выглядит Август, он выбрал рубашку, дополнив её тёмными джинсами умного, не спортивного кроя из мягкой, эластичной ткани. Это был его личный, тихий компромисс между вымученной формальностью «Жемчужины» и его собственным, жгучим желанием не чувствовать себя переодетым, чужим самому себе попугаем. Когда они оба вышли и предстали перед Николаем, тот, оценив их взглядом опытного ценителя, удовлетворённо кивнул, как мастер, довольный работой подмастерьев. — Отлично. Теперь вы выглядите как молодые люди, с которыми не стыдно появиться в приличном обществе, — заметил он, и в его ровном, бархатном тоне не было издёвки, лишь сухая констатация факта, от которой у Саши всё равно щемило внутри, рождая знакомое чувство, что он вечно не дотягивает до незримой планки. Но отец уже поворачивался к кассе, где уже лежала итоговая, астрономическая сумма на тонком чеке. — Так! Думаю, после таких трудов вам пора как следует подкрепиться. Садитесь, я быстро оформлю все формальности, и поедем. И в этот самый момент Август, пойманный внезапным, острым порывом благодарности, смешанной с жгучим желанием хоть как-то сохранить своё достоинство и не чувствовать себя полностью купленным, сделал шаг вперёд. Его рука потянулась к внутреннему карману его куртки, где лежал его кожаный бумажник. Он достал свою простую банковскую карту, протягивая её к продавцу. — Я… я хотел бы оплатить свою часть. Пожалуйста. Его остановила не рука, а скорее, аура. Николай Романов не двинулся с места, лишь повернул голову. Его лицо, мгновение назад умиротворённое и довольное, стало непроницаемым, а в его холодных серых глазах мелькнула непонятая Августом, но явно глубокая и почти обидчивая нота, будто его оскорбили лично. — Август, — произнёс он тихо, но так, что слово прозвучало, как удар хлыста по воздуху. — Не обижай меня, пожалуйста. Август замер, карта застыла в его вытянутых пальцах, будто вмороженная в лёд. Его мозг лихорадочно работал, пытаясь понять. Разве предложение заплатить за себя — не жест благодарности и независимости? Разве это оскорбление? Он смотрел на Николая, затем перевёл растерянный взгляд на Сашу, ища в его глазах ответа. Саша быстро, почти незаметно, наклонился к его уху, скрывая рождающуюся на губах горьковатую улыбку понимания. — В его мире, — прошептал он так тихо, что это был лишь выдох, слышный только Августу, — если ты принимаешь его гостеприимство, его подарок, а потом пытаешься заплатить, это значит одно из двух: либо ты считаешь его дар недостаточно щедрым, либо ты хочешь подчеркнуть свою финансовую независимость и отдельность от него. И то, и другое — смертельное оскорбление. Это как плюнуть в протянутую руку. Тут дарят — принимают. И точка. Август медленно, будто двигаясь под водой, убрал карту обратно в бумажник, а затем и в карман. Он почувствовал, как границы привычного ему мира трещат по швам, погружаясь в эти неписаные, причудливые и жёсткие законы другого социального слоя, где всё решали не деньги, а символы и жесты. — Я… прошу прощения, Николай Александрович. Я не хотел… — он с трудом подбирал слова, чувствуя себя ребёнком, разбившим вазу. — Спасибо. Это невероятно щедро с вашей стороны. Николай тут же просиял, его «обида» растворилась мгновенно, как туман под утренним солнцем. Он снова стал гостеприимным хозяином. — Вот и славно! Вот это я понимаю! — воскликнул он, уже обнимая обоих за плечи и направляя к выходу, где в вечерних сумерках уже ждали две чёрные машины с заведёнными, но почти бесшумными двигателями. — Теперь, без лишних разговоров, — к ужину! У меня, кстати, есть пара идей, которыми хочу с вами поделиться. И они вышли на вечернюю, залитую неоновым светом московскую улицу, трое очень разных, связанных теперь сложной паутиной обстоятельств мужчин: один — с глубоким чувством выполненного отцовского и социального долга, смешанным со скрытой, почти детской гордостью за «своих» мальчиков; второй — в новой, непривычно мягкой чёрной рубашке, чувствуя её прохладу на коже и странную, новую уверенность, которую даёт идеально сидящая, словно вторая кожа, одежда; а третий — с огромным облегчением, что торговая пытка позади, и с тихим, нарастающим удивлением, глядя на Августа, который в этом новом, тёмном обличье казался ему ещё более непостижимым, далёким и бесконечно притягательным. Они уселись в глубину салона машины, унося с собой не только обещание доставки горы дорогих пакетов, но и тонкий, хрупкий, совершенно новый баланс в их запутанных, многослойных отношениях. Ресторан «Жемчужина» не просто потрясал роскошью — он её материализовывал, делая осязаемой и почти агрессивной. Это была не просто еда, это был театр, где каждый элемент декора, каждый жест официанта, даже воздух играли свою роль. Тяжёлые, цвета спелого вина бархатные портьеры глушили уличный шум. Стены украшали не картины, а подлинные гобелены, казалось, впитавшие в себя тишину веков. Хрустальные люстры, каждая подвеска которых была величиной с кулак, отбрасывали не свет, а миллионы бриллиантовых бликов на полированную поверхность столов из тёмного, почти чёрного эбенового дерева. Воздух был густым, сладким и сложным — в нём смешивались дразнящие ароматы белых трюфелей и устриц, терпкий дух выдержанного коньяка, шлейфы дорогого, неженского парфюма и, конечно, вездесущий, благородный запах сигарного дыма. Этот дым висел в зале для курящих не пеленой, а скорее лёгкой, ласковой дымкой, пропитывая собой всё. Саша, едва переступив порог через тяжёлую дверь с бронзовой ручкой, почувствовал лёгкий спазм в желудке и знакомый привкус тоски на языке. Он вспомнил, как Август морщился и отходил к окну, когда Вейма курила на кухне. Рыжий тут же нахмурился, собираясь попросить столик в некурящем зале, но Август, уловив это движение из угла глаза, тихо, почти беззвучно сказал: — Всё в порядке, Саш. Не надо лишнего внимания. — Его голос был ровным, спокойным, но в уголке глаза дёрнулась та самая, едва заметная нервная жилка, которую Саша научился замечать. Саша замолчал, проглотив протест, но внутренне напрягся до предела. Он терпит. Ради отца? Ради абсурдного «приличия»? Или потому, что в этой обстановке, рядом с этим новым, тёмным и уверенным Августом, он чувствует себя по-другому — не потерянным мальчиком, а частью какой-то иной, более сложной игры? Их провели в самый уединённый альков, скрытый за полупрозрачной ширмой с вышитыми золотом драконами — символом могущества и мудрости. Стол был накрыт с безупречной, почти пугающей точностью: тяжеловесное столовое серебро старинного образца, хрустальные бокалы такой тонкости, что, казалось, они вот-вот звякнут от одного неосторожного взгляда, салфетки из дамасского льна, сложенные в виде сложных лилий. Николай, не глядя в меню, неспешным, бархатным голосом отдал распоряжения сомелье и метрдотелю, не спрашивая ни сына, ни Августа. Саша, чувствуя себя не гостем, а дорогой, но безмолвной частью интерьера, угрюмо ковырял вилкой в изысканной закуске из гусиной печени с ягодным соусом, не в силах почувствовать её вкус. Беседа, вернее, её видимость, шла тягостно, с односторонним усилием. Николай расспрашивал об учёбе, о планах на сессию, о быте в общежитии — стандартный набор отцовских вопросов, на которые давно были заготовлены стандартные, ничего не значащие ответы. Саша отвечал односложно, глядя куда-то мимо отца, на блики в хрустале. Николай, явно чувствуя ледяную стену и собственную неловкость, всё чаще и чаще обращал взгляд на Августа, ища в нём если не союзника, то хотя бы живого человека, способного поддержать разговор. И Август… преобразился вновь. Но на этот раз — в социального хамелеона высшего порядка. Говорил он не много, но каждое его слово, каждая интонация были выверены, взвешены и отточены. Он не льстил, но излучал уважительную, спокойную почтительность, лишённую подобострастия. Когда Николай заговорил о сложностях студенческого самоуправления, Август мягко вступил, описывая структуру студсовета, тонкости работы с администрацией, бумажную волокиту. И ненавязчиво, но очень конкретно, он вплетал в рассказ Сашу. — Александр, будучи моим заместителем, проявил себя блестяще в вопросах медиации, — говорил он, делая небольшой глоток воды. — У него редкий, почти дипломатический дар — находить общий язык с абсолютно разными людьми: и с заносчивыми отличниками, и с вечно недовольными активистами, и с представителями деканата. Он умеет гасить конфликты ещё до того, как они разгораются, и справляется с административными задачами, которые другим кажутся неподъемными. Он действительно незаменим. Николай сиял, как ребёнок, получивший вожделенную игрушку. Это были те самые слова, той самой интонации одобрения и признания заслуг, которых он ждал от собственного сына годами, но слышал их впервые — и от постороннего молодого человека. Он ловил каждое слово, кивая, и его лицо теряло привычную строгость, становясь почти мягким. — А как же вы сами сошлись, если не секрет? — с искренним, неподдельным интересом спросил Николай, откладывая вилку. — Два таких разных, на первый взгляд, характера… Лидер и… скажем так, яркий индивидуалист. Август позволил себе лёгкую, почти незаметную, но очень человечную улыбку. Он откинулся на спинку стула, его пальцы слегка поиграли с основанием бокала. — Честно? Сначала мы не просто не поладили. Мы друг друга терпеть не могли. Я человек крайне необщительный, ценю личное пространство выше всего. А тут — не только сосед по комнате в общаге, но и мой непосредственный помощник по студсовету. Представьте этот ад. — Он перевёл взгляд на Сашу, и в его глазах, обычно таких скрытых, мелькнуло что-то тёплое, настоящее, сокровенное, что не могло быть подделано. — Но его совершенно фантастическое умение влипать в самые невероятные истории, а потом с неизменным достоинством и каким-то ослиным упрямством из них выпутываться… это, как ни странно, нас и сблизило. Пришлось кооперироваться. Выживать. А потом оказалось, что за этой вечной улыбкой и легкомыслием скрывается стальной стержень и ум, которому я могу только позавидовать. — Кто бы говорил о легкомыслии и вливании в истории, — фыркнул Саша, но уже без прежней злобы и обиды, с лёгкой, почти благодарной усмешкой, глядя на Августа. В его тоне была давняя, общая шутка. — Ох, это напоминает мне мою молодость! — рассмеялся Николай, выпуская в воздух идеальное, упругое дымное кольцо от своей сигары. — Мы с твоим отцом, Вильгельмом, начинали точно так же! Два молодых, голодных, амбициозных барана, готовые друг другу рога сломать на пустом месте. Потом стали вынужденными партнёрами. А потом… ну, в общем, жизнь сложилась. — Его взгляд на мгновение стал далёким, но затем он оживился и протянул Августу изящную коробку из красного дерева, где в бархатных ложах покоились толстые, тёмные сигары. — Не куришь, как папа? У Вильгельма, надо отдать ему должное, был безупречный, изысканный вкус на табак. Он учил меня в нём разбираться. Август сделал едва заметную, но для Саши, внимательно за ним наблюдающего, очень красноречивую паузу. Его взгляд скользнул по коробке, затем по лицу Николая, ища какую-то подсказку, второй смысл. Потом его лицо вновь осветила та же вежливая, социально безупречная улыбка. Он взял сигару, повертел её в пальцах, понюхал, демонстрируя пусть и минимальное, но понимание ритуала. — Не посмею отказаться от возможности попробовать табак, одобренный таким знатоком, как мой отец и вы, Николай Александрович. — Он взял длинную, тонкую спичку из хрустальной подставки. Николай, явно польщённый, сам наклонился и поджёг ему, удовлетворённо наблюдая, как Август осторожно, с непривычки, но без кашля, делает первую, пробную затяжку. Саша внутренне выдохнул: жест принят, тонкая грань соблюдена, потенциальный конфликт отцовских фигур и ожиданий благополучно миновав. Август затянулся ещё раз, слегка поморщившись от крепости, но выдержал, выпустив аккуратную струйку дыма. — Да, мощно, — произнёс он нейтрально, но одобрительно. — Я тоже с годами стал ценить хороший табак, — продолжил Николай, разваливаясь в кресле, явно наслаждаясь моментом и компанией. — Хорошо, что хоть эта привычка, в отличие от некоторых других, Сашу миновала. — Он посмотрел на сына, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде усталой нежности. Потом его глаза снова вернулись к Августу, и в них загорелся живой, деловой интерес. — А как, кстати, отец? Что слышно от Вильгельма? Как он? — Пока не помер, — невозмутимо, словно сообщая о погоде, ответил Август. Его палец медленно провёл по краю бокала, не оставляя отпечатка. Николай сначала лишь фыркнул, но затем его смех, низкий и искренний, прокатился по алькову, нарушая напряжённую атмосферу, оставшуюся после разговора о травмах и близости. Он откинулся на спинку стула, отставив в сторону сигару. — Мда! Чёрный юмор и непробиваемая самоирония — чувство юмора у Вернеров, я вижу, за десятилетия ни капли не изменилось! — Он отпил вина, и постепенно смех сошёл с его лица, уступив место более серьёзному, почти озабоченному выражению. Его пальцы сцепились перед собой на скатерти. — Слушай, Август, прости за прямолинейность и, возможно, бестактность… Но ты теперь общаешься с моим сыном. Довольно близко, как я понимаю. И как отец, я должен знать. Как там обстоят дела с… Гансом Майером? Имя прозвучало не громко, но с той чёткой, холодной интонацией, с которой произносят кодовое слово или диагноз. Воздух в уютном алькове мгновенно сгустился, стал вязким и тяжёлым, будто его вытеснил невидимый угарный газ. Плечи Августа, только что расслабленные, напряглись под тканью чёрной рубашки. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть сильнее сжали ножку хрустального бокала, так что костяшки побелели. — Ганс Майер… — он медленно, будто взвешивая каждое слово, отпил вина, покупая время, чтобы собраться. Глаза его стали непроницаемыми, как озёрный лёд в сумерках. — Он… пока не вовлечён в полноценный, оперативный… семейный бизнес. И, по последним данным, в ближайшее время не будет вовлечён. У моего дяди Генриха есть принцип — он умеет, когда это выгодно, чётко разделять бизнес и… личные, скажем так, привязанности. Пока что он подпадает под вторую категорию. — Это хорошо. Очень хорошо, — слабо, почти обречённо улыбнулся Николай, но его глаза, острые и проницательные, как скальпели, не отпускали Августа. Он искал ложь, полуправду, любой намёк на опасность. — Я просто хочу быть уверен, что мой сын находится в… безопасной компании. Что за его спиной не стоит чьих-то старых, кровавых разборок. — По-моему, сегодня вы уже получили весьма наглядное подтверждение, Николай Александрович, — мягко, но с той непоколебимой твёрдостью, что звучала в его голосе в драке, парировал Август. — Что у вашего сына есть человек, который, если потребуется, сможет его защитить. Саша, сидевший между ними, чувствовал себя совершенно потерянным, словно он случайно включил радиоприёмник на частоте, где говорят на неизвестном языке. Ганс Майер? Кто это? Второе имя? Псевдоним? Почему отец спрашивает о нём таким тоном — смесь страха, уважения и отвращения? И что это за «семейный бизнес», о котором они говорят какими-то эвфемизмами? В его голове, уже уставшей от эмоций дня, хаотично крутились обрывки: «дядя Генрих», «структура», «легитимность». Это был целый пласт жизни Августа, о котором он не имел ни малейшего понятия. — Надо же, какие люди сегодня в «Жемчужине» собираются! Николай Романов, старина, никак не ожидал тебя здесь встретить! К их столику, нарушая уединённость алькова, широкой, размашистой походкой подошёл мужчина. Павел Владимирович Сомов. Он был живым воплощением кричащего, неотёсанного, только что срубленного богатства: костюм от самого дорогого итальянского бренда, но надетый с таким размахом, что казался карнавальным; перстни с огромными, безвкусными камнями на каждом пальце, включая большой; от него пахло резким, удушающим парфюмом, дорогим сигарным дымом и той беспардонной уверенностью, что рождается из чувства полной безнаказанности. Саша его никогда не видел, но по тому, как отец, слегка нахмурившись и сделав едва заметную гримасу, будто почувствовав неприятный запах, всё же встал для формального приветствия, было ясно — это не просто нувориш, это влиятельная и, видимо, необходимая в каких-то делах фигура. — Здравствуйте, Павел Владимирович. Давно не виделись. Только из Токио, если не ошибаюсь? — Николай вернулся в роль безупречного, холодно вежливого хозяина, его голос снова стал бархатным и бесстрастным. — Только-только, чёрт побери, контракты подписал, жарко там! — Сомов хлопнул Николая по плечу с фамильярностью, которая явно была не к месту. Его маленькие, заплывшие жиром глазки скользнули по столу. — А ты, я погляжу, с сыном отдыхаешь? Хорошо, когда семья вместе. Молодец. — Да, с сыном и… его другом, — кивнул Николай в сторону Августа, который внезапно, будто уйдя в себя, с головой погрузился в изучение винной карты, держа её так, что его лицо было скрыто. Саша, следуя вбитым с детства правилам этикета, поднялся и, стараясь скрыть неловкость, протянул руку. — Здравствуйте, Павел Владимирович. — Здравствуй, наследничек, — буркнул Сомов, едва коснувшись его кончиков пальцев влажной, мясистой ладонью. Его взгляд, как магнит, притянулся к сидящей фигуре Августа. На лице его мелькнуло раздражение. — А друг-то твой, я погляжу, манер не знает? Старших не уважает? Не встаёт, когда с ним здороваются? Август медленно, с преувеличенной неторопливостью, опустил винную карту. Его лицо, освещённое мягким светом бра, стало абсолютно бесстрастным, каменной маской, за которой не читалось ровным счётом ничего. Он поднял глаза на Сомова. — Я, — произнёс он чётко, холодно, разделяя слова, будто вбивая гвозди, — предпочитаю не обмениваться рукопожатиями с теми, кто вызывает у меня стойкое физическое отвращение. Тишина, повисшая после этих слов, была гуще сигарного дыма, тяжелее бархатных портьер. Николай сглотнул, его пальцы сжали край стола. Он пытался взять ситуацию под контроль, вернуть её в русло хоть какой-то видимости приличий. — Павел, это друг моего сына. Учатся вместе в университете. Молодёжь, знаете ли, иногда прямолинейна… Сомов не слушал. Он прищурил свои маленькие глазки, вглядываясь в лицо Августа. И вдруг его сытое, самодовольное лицо исказила гримаса — сначала недоумения, потом медленного, ядовитого узнавания, и наконец — чистого, ничем не разбавленного презрения. — Майер… Ганс Майер, чёрт побери! — вырвалось у него хриплым шёпотом, полным ненависти. — Так это ты! Не думал, что немецкая псина рискнёт сунуть своего щенка в Россию. Присматривать за интересами дядюшки Генриха изнутри? Или сам уже метишь на территорию? Чуешь, что старик скоро ласты отбросит? Саша остолбенел. Сердце его ушло в пятки, а в ушах зашумело. Майер? Ганс? Это не второе имя. Это… личина? Сущность? То, о чём только что говорил отец? — А я не думал, что русская свинья, кроме как хрюкать и рыть рылом грязь, умеет ещё и связно излагать мысли, — отрезал Август. Его голос стал тише, но в этой тишине таилась такая концентрация опасности, что по спине Саши пробежали ледяные мурашки. — Удивительное открытие. — Твоё дело, щенок несмышлёный, молчать и вилять хвостом! — прошипел Сомов, его лицо налилось тёмно-багровой кровью, жилы на шее набухли. — Ты тут никто! Ноль без палочки! Твой дядюшка скоро сам на нары сядет, если не хуже, а ты… Николай резко, почти рубящим движением, поднял руку. Его лицо стало жёстким, как гранит. — Павел, достаточно. Это ресторан, а не биржа или, прости, помойка. Личное — остаётся личным. Научись, наконец, разделять. Мы ужинаем. Не мешай. Но Августа, которого словно прорвало, уже было не остановить. Он встал. Его движение было обманчиво плавным, как у большой кошки перед прыжком. Стул тихо отъехал назад. — Ты бы помолчал, Сомов, — сказал он, и каждый слог падал, как капля яда. — Ты бы вспомнил, кто тебя, утопающего в долгах по самую макушку, вытащил за волосы из той ямы три года назад? Кто закрыл глаза на твои махинации с тем самым «потерянным» китайским контейнером, когда вся таможня была готова тебя разорвать? Генрих. Генрих Майер. А ты теперь смеешь называть его псом? Ты, который ползал на брюхе и лизал ему сапоги, когда он всего лишь пригрозил отозвать свою поддержку? Сомов побагровел уже не от злости, а от животного страха, смешанного с яростью. Эти подробности, звучавшие при свидетелях, были смертельно опасны. — Заткнись, Ганс! Ты мне не указ! Я тебя… я тебя… Он сделал резкий, неуклюжий, угрожающий шаг вперёд, его рука инстинктивно сжалась в кулак. И это была его роковая ошибка. Рука Августа метнулась к столу не как взмах, а как вспышка. В следующее мгновение длинный обеденный нож с тонким, отточенным до бритвенной остроты лезвием оказался у самого горла Сомова. Август не просто приставил его — он придавил им Павла Владимировича к краю стола, так что хрустальные бокалы и столовое серебро звякнули, подпрыгнув. Лезвие впилось в кожу чуть ниже кадыка, и тут же выступила яркая, алая капля крови, медленно поползшая по лезвию. — Шш-ш-ш, — прошипел Август прямо в лицо перепуганному, обездвиженному мужчине. Его дыхание было ровным. — Ни слова. Ни звука. Иначе я открою тебе второй рот. Понял? Всё произошло за какие-то три секунды. Охранники Сомова, два бульдожьего сложения мужчины, стоявшие у входа в альков, рванулись вперёд, их руки полетели под пиджаки. Но охранники Николая, до сих пор остававшиеся невидимой, дисциплинированной тенью, материализовались мгновенно, словно возникли из воздуха. Они встали плотной стеной между людьми Сомова и столом, их собственное оружие было уже наведено, взгляды — пустые и готовые к действию. В воздухе запахло озоном страха, холодной сталью и кровью. Музыка из зала казалась теперь дико неуместным, бредовым фоном. — Ганс, — голос Николая прозвучал негромко, но с той железной, не допускающей неповиновения нотой, которой он, должно быть, отдавал самые важные приказы. — Не здесь. Не сейчас. Не его. Август не отпускал. Его глаза, холодные, зелёные и абсолютно бездонные, без единой искорки человечности, сверлили Сомова, будто читая в его паническом мозгу последние мысли. — Запомни, Павел, — произнёс он тихо, но так отчётливо, что слышно было каждое слово, каждое придыхание. — Когда я получу то, что по праву, по крови и по всем этим вашим грязным договорённостям должно быть моим… я сотру тебя с этого рынка. Сотру в порошок. И неважно, как я это сделаю — через суды, через твоих же подкупленных чиновников или вот этим самым ножом в тёмном переулке. Ты для меня — мусор. И мусору место на свалке. И затем, не отпуская этого леденящего взгляда, он поднёс свою сигару, почти догоревшую, ко рту. И сделал одну, невероятно глубокую, долгую затяжку, втягивая в себя весь оставшийся табак. Уголь ярко, почти ослепительно вспыхнул оранжевым светом, и за несколько секунд сигара сгорела почти до самого основания, до фильтра. Он медленно выдохнул густое, едкое облако дыма Сомову прямо в лицо, в глаза, в открытый от ужаса и непонимания рот. Тот закашлялся, захлёбываясь, и в его глазах, помимо бешеной ненависти, поселился тот самый, первобытный, животный страх перед безрассудной, непредсказуемой силой. — Псих… — хрипло, с надрывом выдохнул он, вытирая слёзы. — Такой же конченый псих, как и твой дядя Генрих… — Всё, Павел, — окончательно, словно ставя точку, сказал Николай. Он не встал. Просто посмотрел. — Уходи. Сейчас же. Пока я ещё могу сказать это спокойно и пока мой… молодой друг не передумал. Сомов, дрожа всем телом от унижения, бессильной злости и страха, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Август медленно, с преувеличенной, почти издевательской аккуратностью, убрал нож от его горла и бросил его на стол с громким, резким лязгом, от которого все вздрогнули. Сомов, потирая шею, где осталась тонкая, но отчётливая красная полоска, бросил на Августа последний, исполненный чистейшей ненависти взгляд и, пыжась, пытаясь сохранить остатки достоинства, покинул альков, увлекая за собой свою свиту. Его охранники пятясь, не спуская глаз с людей Николая, скрылись за ширмой. В алькове воцарилась гробовая, давящая тишина. Август стоял, слегка дрожа мелкой, едва заметной дрожью — не от страха, а от выброса адреналина, который теперь отступал, оставляя после себя пустоту и холод. Он медленно повернулся к Николаю. Его лицо было мертвенно-бледным, но взгляд — ясным, трезвым и… виноватым. — Николай Александрович… — начал он, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — Приношу свои глубочайшие извинения. Я… вышел из себя. Допустил непростительное. Испортил ваш вечер. Поставил вас в неловкое положение. И… — он сделал паузу, встретившись взглядом с Николаем, и в его глазах на мгновение мелькнула искренняя, жгучая благодарность, — спасибо. Спасибо, что не дали мне натворить настоящей, непоправимой глупости. Спасибо, что… прикрыли. Он поклонился — не как провинившийся мальчишка, а как равный, признающий свою ошибку перед старшим союзником, перед тем, кто в критический момент оказался на его стороне. Затем, не дожидаясь ответа, не глядя на Сашу, он развернулся и быстрыми, решительными шагами направился к выходу из алькова, его чёрная рубашка сливалась с полумраком зала. — Август! — позвал его Саша, вскакивая так резко, что стул с грохотом упал на пол. Но тот даже не обернулся, не замедлил шаг. Он просто растворился в тёмном коридоре, ведущем к выходу. Саша посмотрел на отца. Николай сидел, медленно, с расстановкой потягивая своё вино, его лицо было задумчивым, усталым, но в его глазах не было ни гнева, ни разочарования. Была лишь тяжёлая, взрослая понимание. — Отец… — начал Саша, его голос дрожал от смеси эмоций. — Что это… что это сейчас было? Кто этот Сомов? Почему он назвал его… Гансом? — Иди, сын, — тихо, но твёрдо сказал Николай, не глядя на него. Он поставил бокал. — Сейчас тебе нужен он, а не мои объяснения. А они… будут. Обещаю. Позже. Всё, что нужно знать, ты узнаешь. Но сейчас иди. Саша даже не кивнул. Он схватил со стула свою куртку, не глядя на отца, и ринулся вслед за Августом, его ум лихорадочно перемалывал обрывки фраз, как жернова: «немецкая псина», «щенок Генриха», «наследник», «псих». И самый яркий, выжигающий образ — Август с холодным, отточенным ножом у горла другого человека, его абсолютно бесстрастное, убийственное лицо и тихий, смертельный шёпот. Этот образ стирал всё, что Саша думал, что чувствовал, что знал о нём раньше. Кто этот человек, с которым он делил постель и самые сокровенные страхи? — Август! — голос Саши, сорванный от волнения и бега, разрезал прохладный, напоённый выхлопными газами московский воздух. Он выскочил из золочёных, тяжёлых дверей «Жемчужины» и увидел его. Август стоял у края тротуара, спиной к сияющему фасаду ресторана, запрокинув голову к вечернему небу, затянутому рыжевато-багровой дымкой городского света и смола. Его плечи были напряжены под тонкой тканью рубашки, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Он дышал глубоко и шумно, с усилием, пытаясь прогнать из лёгких остатки адреналина, сигарного дыма и той чёрной, леденящей ярости, что всего несколько минут назад держала стальное лезвие у чужого горла. — Что это было, чёрт возьми?! — Саша подбежал к нему, хватая за рукав новой, дорогой, а теперь ещё и пропахшей страхом рубашки. — Ты видел себя?! Ты мог его убить! На моих глазах! — Ничего, — выдохнул Август, не глядя на него, глядя куда-то в ночную даль, где мигали огни машин. Голос его был хриплым, будто сорванным, простуженным. — Просто… старые, грязные счёты. — Он наконец опустил голову и повернулся к Саше. В его глазах, когда он посмотрел на него, была не та ярость, что была в ресторане, а глубокая, всепроникающая усталость и что-то вроде горького сожаления. — Прости. Я… я обещал себе. Обещал, что больше не буду так… срываться. Терять контроль. Игнорировать тебя, когда ты рядом. А я опять… опять всё испортил. Втянул тебя в это. Саша, вопреки всему ужасу и непониманию, почувствовал, как углы его губ сами собой дрогнули в слабой, нервной, почти истерической улыбке. После этой леденящей душу сцены с ножом, после угроз и намёков на какие-то тёмные дела, эта простая, почти детская, бытовая формулировка — «игнорировать» — прозвучала до абсурда нелепо и… парадоксально успокаивающе. Это был островок знакомого в море абсолютно чуждого. — Ладно, — вздохнул он, отпуская рукав. — Обещание принято. На будущее. А сейчас… мы, по сути, толком и не поели. Отец, конечно, заказал пол-меню, но аппетит, честно говоря, как-то резко пропал. Август резко, почти с физическим отвращением, помотал головой, глядя на освещённый, помпезный подъезд ресторана, откуда доносились приглушённые звуки джаза. — Только не здесь. Ни за что на свете. Я не вернусь туда сейчас. Они постояли в неловком, тяжёлом молчании, пропуская мимо себя поток нарядных гостей, выходящих под руки, и чёрных лимузинов, бесшумно подъезжающих к ковровой дорожке. Саша, глядя на спину проезжающего такси, неожиданно для себя самого произнёс: — Я… я никогда в жизни не пробовал фастфуд. Вот эти самые… бургеры, картошку такую, из коробки. Всё это. Август медленно перевёл на него взгляд, и на его строгом, всё ещё бледном лице что-то дрогнуло — удивление, смешанное с какой-то болезненной, щемящей нежностью. — Никогда? Серьёзно? — Отец всегда считал это «пищей плебса, недостойной нашего стола», — пожал плечами Саша, пытаясь говорить легко, но получалось неубедительно. — А в универе… ну, как-то не складывалось. То одно, то другое. Через пятнадцать минут они сидели в ярко, почти болезненно освещённом, оглушительно шумном и душном зале международной сети фастфуда на одной из центральных улиц. Воздух был густым и тяжёлым — запах пережаренного растительного масла, пота, сладкого кетчупа, хлора от моющих средств и дешёвого парфюма смешивался в одну тошнотворную смесь. Саша оглядывался с видом антрополога, впервые попавшего в дикое племя, в то время как Август машинально, на автопилоте, выбрал самый укромный столик в дальнем углу — спиной к глухой стене, с максимальным обзором на вход, выходы и кассу. Он купил два двойных чизбургера, огромную порцию картошки фри и две большие колы со льдом. Когда он поставил пластиковый поднос на липкую, исчерченную царапинами столешницу, Саша смотрел на эту пищу не как на еду, а как на артефакт с другой, непонятной и немного пугающей планеты. Август, не церемонясь, взял свой бургер, снял верхнюю половину булки, отковырял оттуда бледный лист салата и выкинул его в бумажную коробку, а затем принялся есть. Его движения были резкими, почти злыми, механическими, как будто он вымещал на этом булке с мясом остатки своей ярости, бессилия и стыда. Саша, осторожно, как сапёр с миной, взял свой. Он откусил небольшой кусок. Тёплый, жирный, слишком солёный и приторно-сладкий одновременно, с резиновым сыром и странным соусом… Это было отвратительно. И в то же время — дико, запретно, по-варварски вкусно. Он откусил ещё, почувствовав, как тёплый, жирный соус течёт по его подбородку. — Ну? — спросил Август, не глядя на него, разламывая хрустящую картофельную соломинку. Голос его был глухим. — Ужасно, — честно сказал Саша, с трудом глотая. — И… чертовски интересно. Как будто пробуешь что-то запретное. Между ними снова повисло молчание, на этот раз заполненное хрустом картошки, чавканьем, гулом вентиляции и криками детей из соседнего зала. Саша, отложив бургер после третьего укуса, не выдержал первым. Он вытер пальцы салфеткой, которая тут же расползлась в руках. — Почему… почему тот тип называл тебя Гансом? Ганс Майер? Ты же Август Вернер. Август отложил свой недоеденный бургер, вытер пальцы уже несколькими салфетками, оставив на них жирные пятна. Он смотрел не на Сашу, а на свою колу, в которой таял лёд, будто ища в этих тёмных пузырьках ответы на невысказанные вопросы. — Ганс Майер — моё второе, крестильное имя. И девичья фамилия моей матери. Оно фигурирует в определённых… документах. В основном связанных с… бизнесом моего дяди, Генриха Майера. Легальным и не очень. — Бизнесом? — Саша нахмурился, чувствуя, как в его груди снова завязывается холодный узел. — Ты имеешь в виду тот самый… «семейный бизнес», о котором ты и Вейма говорили? Август горько, беззвучно усмехнулся, его взгляд оставался прикованным к стакану. — Да. Тот самый. Ганс Майер — это… легитимная, на бумаге, часть той структуры. Иногда это удобная ширма. Для переговоров с определёнными людьми. Для визирования документов, когда дядя хочет продемонстрировать преемственность. Для таких, как Сомов, и ему подобных, я — не Август Вернер, студент, твой друг. Я — Ганс Майер. Племянник. Наследник. Потенциальная угроза или потенциальный партнёр. Фигура на шахматной доске. Саша отодвинул от себя поднос, аппетит снова бесследно испарился. — То есть… это как мафиозная кличка? Типа «Костя-моряк» или «Сильвестр-бухгалтер»? Ты — «Ганс» в их кругах? Август закатил глаза, но в этом жесте была не досада, а глубокая, всепоглощающая усталость, усталость от необходимости объяснять то, от чего он сам бежал годами. — Типа того. Только с официально зарегистрированными паспортными данными, уплаченными налогами и адресом прописки в приличном районе Мюнхена. Дядя всегда любил легальность. По крайней мере, её безупречную видимость. Это усыпляет бдительность. — И ты… ты собираешься это всё унаследовать? — голос Саши звучал тихо, неуверенно, почти испуганно. Он видел перед собой не того хрупкого, сломленного человека, которого выхаживал после кошмаров, которого боялся поранить своим прикосновением. Он видел другого — того, кто спокойно говорит о тёмных, грязных делах, о наследстве, в котором замешаны угрозы, коррупция и холодная сталь у горла. Кто этот человек? Где кончается «его» Август и начинается «Ганс»? Август резко поднял на него взгляд. В его зелёных глазах вспыхнула искра чего-то жаркого, почти отчаянного. — Я не хочу этого, Саш. Никогда не хотел. Я пытался от этого убежать. Уехал сюда, в Россию, поступил в университет на другую специальность, живу в общаге, стараюсь быть незаметным… Но эта тень… тень семьи, имени, долга — она всегда догоняет. Особенно когда такие, как Сомов, начинают рычать у твоего порога. Они не видят во мне человека. Они видят символ. Символ власти, денег и влияния Генриха Майера. И им кажется, что если этот символ сломать, унизить, запугать… то и сам Генрих станет слабее. — Он замолчал, снова уставившись в стакан, его голос стал глуше. — А я устал быть символом. Я хочу быть просто… человеком. Саша хотел что-то сказать, задать ещё сотню вопросов: кто такой Генрих на самом деле? Чем конкретно он занимается? Насколько это опасно? Но в этот самый момент к их столику подошли двое. Не охранники Сомова, к счастью. Это были двое из команды Николая — те самые, что блокировали людей Павла в ресторане. Они были в тех же тёмных, безупречных костюмах, их лица оставались абсолютно бесстрастными, будто вырезанными из дерева. Они стояли, чуть склонив головы, не нарушая личного пространства, но и не оставляя сомнений в своём намерении. — Александр Николаевич, Август Вернер, — мягко, но с той интонацией, что не допускала дискуссии, произнёс один из них. — Николай Александрович просил нас проводить вас. Машина ждёт у выхода. Август и Саша переглянулись. Протестовать, пытаться сбежать или объяснять что-то не было ни сил, ни смысла. Они молча доели, выбросили мусор в переполненный бак и молча последовали за мужчинами на улицу. На улице их уже ждал тот самый длинный, бронированный «Мерседес» Николая. Охранники открыли задние двери. Внутри пахло дорогой кожей, чистотой и… абсолютной, гнетущей тишиной. Охранники сели спереди, отделённые тёмной стеклянной перегородкой. Саша и Август — на широком заднем диване. Машина тронулась с места так плавно, что почти не было ощущения движения, и начала растворяться в ночном потоке машин. Они ехали не в сторону их скромного дома с Веймой. Они ехали в другой, закрытый район — туда, где за высокими коваными заборами, скрытыми массивами хвойных деревьев и системами видеонаблюдения, стояли особняки, похожие не на дома, а на неприступные крепости. В дом Романовых. Саша смотрел в тонированное окно на мелькающие огни ночной Москвы, чувствуя, как знакомая, детская тревога снова сжимает его желудком в тугой, болезненный комок. Возвращаться туда, в этот музей собственного детства, в эти холодные, парадные залы, после всего, что произошло сегодня… Рядом с ним Август сидел, закрыв глаза, его профиль в мерцающем свете уличных фонарей и неоновых вывесок казался вырезанным из бледного мрамора — прекрасным, холодным, незыблемым и бесконечно далёким. Он был здесь, в этой машине, но мыслями, казалось, унесён куда-то в иное измерение, в тот мир, где он был Гансом Майером, наследником тёмных дел, человеком, способным на холодную жестокость. Саша смотрел на него и не знал, кого он боится больше — отца с его железной волей, мира, в который его сейчас везут, или этого загадочного, раздвоенного человека рядом, в которого он был безумно влюблён и которого, как выяснилось, совершенно не знал.