Детективы

Три длинные, тёмные машины, похожие на тени, оторвавшиеся от ночи, бесшумно подкатили к воротам. Те были коваными, чудовищно тяжёлыми, узор из переплетённых копий и вензелей отбрасывал на асфальт искажённые лунные блики. Со скрипом, который был не просто звуком, а голосом времени — сухим, неохотным, — створки поползли внутрь, впуская гостей или пленников — смотря с какой стороны посмотреть. Гравий на подъездной площадке хрустнул под шинами с таким мелодичным, дорогим звуком, будто это были перетёртые алмазы. Поместье, белое, трёхэтажное, с колоннами, упирающимися в тёмный небосвод, стояло, залитое светом прожекторов. Свет этот был стерильным, выставочным, он не согревал, а лишь подчёркивал идеальные линии, выхватывал из тьмы слепые окна-глазницы. Казалось, дом не спал — он наблюдал. Тишина вокруг была не просто отсутствием шума. Это была плотная, ватная субстанция, в которой тонули звуки. Лишь где-то в глубине парка, за стеной стриженых кедров, шелестели листья, будто перешёптываясь о чём-то своём, давно забытом. Едва заглох рокот мотора, Саша, до сих пор сидевший как изваяние, сжав челюсти до боли, резко метнулся вперёд, ухватившись за подголовник кресла отца. Кожа холодно прилипла к его ладоням. — Зачем? — вырвалось у него, голос был сорванным, хриплым от долгого молчания. — Зачем ты привёз нас сюда? Почему не домой? К Вейме. Последняя фраза прозвучала уже не как обвинение, а как детская, беспомощная жалоба. Николай, не оборачиваясь, поправил идеально лежащий манжет. В тёмном стекле окон отражалось его спокойное, выточенное лицо — маска аристократа. — Я уже связался с госпожой Веймой, пока вы уплетали те гамбургеры, — произнёс он ровно, вежливо, и в этой вежливости сквозила бездна презрения к их простым радостям. — Она полностью согласна. Более того — обрадована. Ей спокойнее, когда вы под надёжным присмотром. А здесь… — Он наконец обернулся, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Августу, — здесь условия подобающие. Разве не так, Саша? Разве не приятно вернуться в родные стены? Освежить память. — Родные стены? — Саша фыркнул, и звук вышел резким, ломающим притворную гармонию. — Ты называешь эту… эту витрину родным домом? Это позолоченный склеп, отец. Он не стал ждать, пока охранник в чёрном бросится открывать ему дверь. Рванул ручку, толкнул тяжёлый порог плечом и вывалился наружу. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, пахнущий хвоей, влажной землёй и чем-то ещё, неуловимо знакомым: тоской детства, проведённого за этими высокими стенами. Ноги, одеревеневшие от долгого сидения, чуть подкосились, и гравий зловеще хрустнул под каблуками. Николай вышел следом. Медленно, величаво, как сходит на берег капитан после долгого плавания. Он вздохнул — негромкий, усталый звук, полный театральной скорби, — и перевёл взгляд на Августа. Тот только что выбрался из машины, морщась от скованности в новых, негнущихся брюк и чёрной рубашке, которая теперь казалась ему доспехами нищего рыцаря. — Август, — начал Николай, и его голос приобрёл оттенок не показной, а щемящей искренности. — Я понимаю, как это всё, наверное, выглядит. Готично. Чрезмерно. Если хотите, я без лишних слов распоряжусь, чтобы вас отвезли обратно. Вы не обязаны быть здесь. Это… семейное. Август замер. Перед его внутренним взором всплыла картина: уютная кухня Веймы, где пахло корицей и старым деревом, бардак в его комнате, заваленной книгами, знакомый скрип дивана. Тоска по этому миру, простому и тёплому, сжала горло. Но потом он увидел Сашу — того стоял, отвернувшись, плечи напряжены, мелкая дрожь пробегала по его спине. И увидел Николая — этого каменного идола, в чьих глазах, однако, мелькнула не просто расчётливая искра, а тень чего-то настоящего: желания, чтобы сын его понял, наконец. Отказаться сейчас значило бы не просто уехать. Это был бы выбор стороны. Предательство. — Нет-нет, Николай Александрович, что вы! — заговорил он, торопливо, и сам ужаснулся слащавой, фальшивой ноте в своём голосе. — Я… я тронут. Искренне. Такой заботой. После всего, что было сегодня… это очень по-человечески. Саша просто… он на взводе. Вы его простите. Правда. — Он попытался улыбнуться, и улыбка вышла кривой, болезненной. Николай, не сводя с него глаз, слабо кивнул. Оценка была произведена, вердикт вынесен. — Что ж, — произнёс он, и в голосе снова зазвучала безразличная твёрдость. — Тогда прошу следовать за мной. Он направился к парадному входу, где уже стоял, вытянувшись в струнку, старый дворецкий. Тот был немолод, сед, и его лицо напоминало старую, добротную кожаную маску, с которой стёрлись все лишние эмоции. Переступив порог, Август почувствовал, как его накрывает волной иного воздуха — сухого, прохладного, пахнущего старым деревом, воском для паркета и вечной пылью, оседающей на рамах картин. Это был не холл. Это был операционный зал, где оперировали саму историю. Потолки уходили ввысь, теряясь в полумраке, где притаилась фреска с томными ангелами. Под ногами молчал ковёр — огромный, багровый, как запёкшаяся кровь, с золотыми узорами-змеями. Мраморная лестница, широкая, как площадь, вилась наверх, и её балюстрады были выточены с такой чудовищной, подавляющей детализацией, что на них рябило в глазах. Свет исходил от люстр — громадных, висячих ледяных глыб из хрусталя, чьи тысячи граней дрожали, отбрасывая на стены призрачные блики. Свет был тёплым по тону, но абсолютно мёртвым по сути. Дворецкий, Леонид, склонился в поклоне. Его движение было отточено до автоматизма, но в нём не было раболепия — лишь глубокая, почти философская преданность Порядку. — Добро пожаловать, господин, — его голос был низким, бархатистым, как старый коньяк. Взгляд, скользнув по Саше и Августу, ни на миг не изменился. — Точнее, господа. Всё готово. — Спасибо, Леонид, — Николай сбросил пальто в руки подошедшего слуги с белыми, стерильными перчатками. — Комнату для Александра. И синюю гостевую — для господина Вернера. Убедись, что всё на уровне. — Без сомнений, — кивнул Леонид, и его взгляд на секунду задержался на Августе, будто считывая с него мерки для невидимой ливреи. Николай, не оглядываясь, двинулся вглубь дома. Саша и Август последовали за ним, будто привязанные невидимой нитью — один сгорбленный, полный ярости, другой — осторожный, как на минном поле. Гостиная встретила их запахом дыма и старой кожи. Камин, тёмный дубовый зев, пожирал поленья, и язык пламя лизал чугунную решётку, отбрасывая прыгающие тени на стены, обитые тёмно-зелёным штофом. На полу лежала шкура медведя — огромная, лоснящаяся, с оскаленной пастью и стеклянными глазами, которые смотрели в никуда с вечным укором. Над камином висел портрет: Николай в расцвете сил, рука лежала на плече маленького Саши. Мальчик в матроске смотрел куда-то в сторону, и его улыбка была натянутой, почти гримасой боли. Николай опустился в своё кресло — трон из потертой коричневой кожи. Едва он коснулся сиденья, как из полумрака материализовалась горничная. Бесшумная, как тень, она поставила перед ним серебряный поднос: графин с виски, толстый хрустальный стакан, щипцы для льда. Ритуал был отлажен веками. Саша, не глядя ни на кого, плюхнулся на диван. Он вжался в его глубину, будто пытаясь сквозь него провалиться, уставившись в огонь. Вся его поза была одним сплошным протестом. Август остался стоять на медвежьей шкуре, чувствуя, как сквозь тонкую подошву ботинок передаётся призрачное тепло давно мёртвого зверя. Он не знал, куда деть себя в этой тщательно расставленной декорации жизни. Взгляд горничной, тёплый и почти материнский, мягко указал ему на кресло напротив. Он покорно опустился на самый его край. Леонид снова возник в дверях, будто вырастал из самой темноты коридора. — Напитки для господ? Виски, как у господина? Или, может быть, портвейн? Есть восхитительный… — Ничего, — отрезал Саша, не отрывая взгляда от огня. Его голос был плоским, безжизненным. Николай проигнорировал сына. Он взял щипцы, с тихим звоном опустил в стакан два идеальных кубика льда. Залил их янтарной жидкостью. Звяканье льда прозвучало невероятно громко. — Сегодня ты показал характер, Саша, — начал он, и голос его в тишине комнаты приобрёл металлический отзвук. — Не в той дешёвой драке, конечно. А после. Ты держался. Не распустил нюни. Я… я это ценю. Слова повисли в воздухе. Это была та самая похвала, жемчужина, которую сын ловил годами в мутных водах отцовского внимания. Но сейчас, выловленная в такой момент, она обернулась осколком стекла — острым, ранящим, никому не нужным. — Заткнись, — прошипел Саша в пол. — Что? — Николай приостановился, стакан на полпути к губам. — Я сказал, заткнись! — Саша поднял голову. Глаза его, как ледник, горели такой накопленной, выдержанной в темноте обидой, что Августу стало физически холодно. — Ты притащил меня сюда, как трофей! Устроил этот постыдный спектакль с обновками! Этот ужин, где я был манекеном в витрине! Где моего… — голос его дрогнул, — моего друга третировали, а ты сидел и кивал, как будто, так и надо! И теперь ты ещё и гладишь меня по головке? За что? За то, что я не разбил тарелку об голову тому ублюдку? Это что, новый этап дрессировки? Сначала унижение, потом — собачий бисквит за хорошее поведение?! — Ты не понимаешь сложности положения, — голос Николая стал тоньше, острее, как лезвие бритвы. — Иногда молчание — единственное достойное оружие. Август справился сам. Он был силён. А ты был рядом. Это — союз. Ты этого не видишь? — Союз? — Саша вскочил. Его тень, гигантская и уродливая, заплясала на стене с фресками. — Я был фоном, отец! Декорацией! Как этот твой портрет! — Он дико ткнул пальцем в сторону камина. — Ты думаешь, я слепой? Ты пытаешься его… купить? Облагородить своими деньгами? Потому что он может дать сдачи? Потому что в нём есть что-то настоящее, а во мне — только твои гены и твоё разочарование?! — Александр, достаточно! — Николай тоже поднялся. Он был выше сына, и теперь его фигура заслонила свет от камина, накрыв Сашу тенью. На его обычно бесстрастном лице играли судороги гнева и — да, боли. Потому что в этой истерике сквозь крик пробивалась горькая, невыносимая правда. — Ты говоришь как избалованный ребёнок! — Ребёнок?! — закричал Саша, и крик его сорвался в надрывный, сдавленный рёв. Слёзы, которые он давил в себе, наконец вырвались наружу, но не потекли по щекам, а словно испарились, превратившись в пар ярости. — Я не ребёнок! Я твой сын, которого ты девятнадцать лет лепил по своему образцу! И ты ненавидишь результат! Ты ненавидишь меня за то, что я не стал тобой! Он сделал шаг вперёд, шаг отчаяния. Его взгляд упал на стакан в руке отца. На хрусталь, на золотистую влагу внутри. В мозгу что-то щёлкнуло — короткое, яркое, как вспышка. Животный импульс, рождённый годами молчаливого подчинения. Он бросился вперёд и вырвал стакан из руки отца. Николай не отпрянул. Он даже не ахнул. Он замер. Его опустевшая рука так и осталась висеть в воздухе. Он смотрел на сына, на искажённое яростью лицо, на стакан, зажатый в белых костяшках пальцев. И в его глазах не было страха. Было что-то иное: странное, почти болезненное облегчение. Наконец-то. Наконец-то маска сорвана. Наконец-то склеп наполнился не тишиной, а живым, пусть и разрушительным, звуком. Саша, увидев этот взгляд — взгляд не гнева, а ожидания, — на секунду остолбенел. Потом, с рёвом, в котором смешались всё — обида, унижение, жажда свободы и бессилие, — он изо всех сил швырнул тяжёлый хрусталь в стену рядом с камином. Мир взорвался звоном. Это был не просто звук разбитого стекла. Это был катарсис. Громоподобный, сокрушительный грохот, от которого задрожали хрустальные подвески на люстрах. Стакан разлетелся на миллионы ослепительных осколков, которые, сверкая, рассыпались по паркету, впились в медвежью шкуру, застряли в ворсе ковра. Виски брызнуло по зелёному штофу, оставив длинные, тёмные, похожие на слёзы потёки. Лёд, выпрыгнув из плена, покатился по полу, глухо постукивая, будто крошечные сердца. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Даже огонь в камине затаился, притих, будто испугавшись. Воздух гудел от случившегося. Саша стоял, тяжело дыша, глядя на блестящий веер осколков у своих ног. Его рука всё ещё была вытянута вперёд в немом, бессильном жесте. Потом она медленно опустилась. Он поднял глаза на отца. Тот не двигался. Его лицо было каменным. Но в уголках глаз, в напряжении губ читалось нечто большее, чем гнев: глубокая, всепоглощающая усталость. Усталость от войны, которую он сам же и развязал. И — понимание. Понимание того, что мост, который он так старательно строил все эти годы, был только что взорван с той стороны. Это молчаливое понимание оказалось для Саши страшнее любой ярости. Крик, битьё посуды — это было понятно, это было в рамках сценария бунтующего отпрыска. А вот эта тишина, это разочарование… это было приговором. В нём что-то оборвалось. Вся злость, всё отчаяние вытекли через эту рану, оставив после себя ледяную, болезненную пустоту. Больше не было сил. Не было смысла. Он резко развернулся. Не посмотрел на Августа, который сидел, вжавшись в кресло, бледный, с глазами, полными ужаса и сострадания. Он просто пошёл. Шаг, другой — сначала медленно, потом быстрее. Его шаги отдавались в пустом холле, как удары молота по гробовой крышке. Потом — стук по мраморной лестнице, торопливый, спотыкающийся, затихающий в вышине. В гостиной остались двое. Николай медленно, очень медленно опустился в кресло. Он не смотрел на осколки, на пятно на стене. Он взял графин и налил виски прямо в пустое место на подносе. Рука его была твёрдой, но когда он поднёс графин ко рту, Август заметил едва уловимую дрожь в его пальцах. Он пил, глотая золотистую жидкость большими глотками, глядя прямо перед собой в пустоту, где только что стоял его сын. Август не двигался. Он чувствовал себя не свидетелем, а соучастником. Каждый осколок на полу резал и его. Воздух был тяжёлым, пропитанным болью, виски и пылью. Тишина после урагана всегда особенная. Она не пуста — она набухла невысказанным, как грозовая туча после ливня. Николай Александрович сидел в своём кресле, и в глазах его, устремлённых в тлеющие угли, отражались не язычки пламени, а осколки только что разбившегося мира. Он не видел ни пятна на стене, ни блеска хрустальной пыли на паркете. Он видел лицо сына в момент того дикого, отчаянного броска — искажённое болью, которое он так долго принимал за слабость. Горничная, призраком скользнувшая по комнате, подала ему новый стакан. Хрусталь был холодным и идеально гладким, без единой царапины. Николай взял его, и его пальцы, обычно такие твёрдые, на мгновение сомкнулись вокруг тонкой ножки с судорожной силой, будто пытаясь удержать что-то ускользающее. — Прошу прощения, Август, — проговорил он наконец. Голос его звучал приглушённо, глухо, будто доносился из-за толстой стеклянной стены. Он не смотрел на гостя. — Вы стали невольным зрителем нашего… фамильного спектакля. Не лучшего, признаюсь. Мы, Романовы, имеем склонность драматизировать даже рутинные ссоры. Наследие, что ли. Он замолчал, поднёс стакан к губам, но не пил, лишь чувствуя холод стекла на нижней губе. Август, всё ещё сидевший на краю дивана, будто птенец на краю гнезда, готовый в любой момент сорваться в полёт или падение, нервно выпрямился. — Пожалуйста, не извиняйтесь, Николай Александрович, — его слова вырвались чуть торопливо, он пытался заполнить собой эту звенящую пустоту. — Это… семейное. Я понимаю. Мне, пожалуй, стоит пойти к Саше. Проверить, как он. Ему сейчас… тяжело. Последнюю фразу он произнёс уже тише, вложив в неё всю свою тревогу, всю неловкость гостя, застигнутого врасплох в чужой домашней войне. Взгляд его метнулся к двери, будто он уже мысленно был на том этаже, в той комнате, откуда доносились приглушённые звуки ярости. Николай медленно кивнул, и это движение было исполнено такой усталой покорности судьбе, что Августу стало не по себе. Казалось, мужчина не просто соглашался — он отдавал что-то. Передавал полномочия. — Леонид, — позвал он, не повышая голоса, и дворецкий, будто вырастая из тени у портьеры, появился в дверях. — Проводи господина Вернера к Александру. — Слушаюсь, — голос Леонида был мягким, как шелест страниц в старинном фолианте. Он повернулся к Августу. — Пожалуйста, за мной. Их уход не нарушил тишины, она лишь сомкнулась за их спинами плотнее, поглотив шаги. Николай остался один на один с призраками, с игрой света на виски в стакане и с холодным, неумолимым знанием: мост рухнул, и сын по ту сторону пропасти. Поднявшись по лестнице, Август ощутил, как меняется сама субстанция воздуха. Здесь было ещё холоднее, ещё тише. Широкий, бесконечно длинный коридор напоминал не жилое пространство, а музейный зал или, скорее, некрополь. Стены, обитые тёмным дубом, поглощали свет от бронзовых бра в виде замерзших факелов. Под ногами беззвучно лежал ковёр густого, бордового цвета, в который, казалось, навеки впиталась пыль веков. И лица. Их было множество. Они смотрели с позолоченных рам — строгие, надменные, чуждые. Генералы в аксельбантах, дамы с высокими причёсками и пустыми взорами, дети в матросках с несчастными, застывшими улыбками — целая династия призраков. Взгляды их, написанные маслом, казалось, следили за Августом. Между портретами висели дорогие, бездушные пейзажи и абстракции — не для любования, а для подтверждения статуса, как печати на документе о владении миром. — Александр Николаевич в такие моменты предпочитает оставаться наедине с собой, — нарушил молчание Леонид. Его голос, всегда ровный, здесь, в галерее предков, приобрёл оттенок экскурсовода, констатирующего давно известные факты. — С подросткового возраста. Эмоции требуют… приватности. Может, ему лучше дать время? — Вопрос был вежливым, но в его глубине читалось предостережение. Они остановились у массивной двери из светлого дуба. Ручка — бронзовый лев с кольцом в пасти — казалась стражем. Из-за двери доносились звуки: глухой удар, падение чего-то тяжёлого и хрупкого одновременно, сдавленное рычание, больше похожее на стон. Август почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но не страха. Нет. Того острого, щемящего сострадания, которое сильнее любого страха. — Я его друг, Леонид, — твёрдо сказал он, и в его голосе впервые за вечер не было ни тени неуверенности. — Друзья нужны как раз тогда, когда приватность становится невыносимой. На лице дворецкого, этом пергаментном свитке, хранящем все семейные тайны, не дрогнула ни одна морщинка. Но уголки его глаз чуть смягчились, будто он увидел что-то знакомое и, возможно, немного жалкое — эту готовность бросаться на амбразуры чужой боли. — Как скажете. «Комната Александра Николаевича», —он произнёс это как формальное объявление и без стука, с почтительным, но решительным движением повернул ручку-льва. Первое, что ударило в нос — запах. Запах дорогого лака, воска и… раздавленной зелени. Потом взгляд зафиксировал картину. Это был не беспорядок. Это был перформанс отчаяния, тщательно и яростно исполненный. Огромная комната, больше похожая на тронный зал юного принца, была преображена. Белоснежный пух из порванной подушки висел в воздухе, медленно оседая, словно пародийный зимний снег в этом стерильном мире. Дорогие кресла с гобеленовой обивкой лежали на боку, их золочёные ножки беспомощно торчали вверх. Гардероб, размером с небольшую комнату, стоял распахнутым, и из его недр, как внутренности, были выворочены груды безупречно сложенной когда-то одежды — шёлк, кашемир, лён — теперь просто бесформенные цветные пятна на тёмном паркете. Книги — тома в кожаном переплёте, альбомы по искусству — были сметены с полок широким, яростным жестом и валялись повсюду с трепетными, надорванными страницами. Шторы у огромного окна были сорваны с карниза, и одна полотнищем лежала на огромной кровати под балдахином, напоминая саван. В эпицентре этого хаоса, спиной к двери, стоял Саша. Он был бледен, как мраморная статуя, и так же неподвижен, если не считать быстрого, неровного подъёма его плеч при дыхании. В его руке, занесённой для нового броска, был тяжёлый хрустальный кубок — вероятно, приз за какую-то давнюю, забытую всеми победу. — Александр Николаевич, — произнёс Леонид с той же нейтральностью, с какой констатировал бы: «Погода пасмурная». Саша вздрогнул и обернулся рывком. Лицо его было мокрым от слёз или пота, глаза — два растопленных осколка синего льда — горели немым, животным вызовом. — ЧТО?! — его крик сорвался, оборвался, ударился о стены и разлетелся эхом. И в этот миг его взгляд, дикий и невидящий, наткнулся на Августа в дверях. Что-то в нём переломилось. Не ярость — она никуда не делась, она просто застыла, превратилась в лёд. Но под этим льдом что-то дрогнуло. Появилась трещина. Стыд? Растерянность? Облегчение от того, что его увидели именно таким — непричесанным, диким, настоящим? Он медленно, почти нехотя опустил руку. Кубок глухо стукнул о паркет, покатился и замер у ножки перевёрнутого стула. — Я… занят, Леонид, — выдохнул он, и голос его был хриплым, измотанным. — Вас навестил господин Вернер, — отчеканил дворецкий. — Прикажете увести? Саша отвернулся к окну, в чёрное, бездонное зеркало ночи, в котором отражалось лишь опустошённое пространство комнаты и его собственная, одинокая фигура. — Нет. Оставьте нас. Леонид кивнул, и его взгляд, быстрым, профессиональным движением, смерил масштабы разрушения, будто мысленно составляя смету на восстановление. Он склонил голову и бесшумно исчез, закрыв дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Август остался стоять у входа, медленно осматривая комнату. Теперь, когда ярость улеглась, можно было разглядеть детали. И они говорили больше, чем хаос. На книжных полках среди вычурных собраний сочинений в кожаных переплётах затесались потрёпанные томики советской и русской классики — явно личные, привезённые с собой. На прикроватной тумбочке стояло одинокое, немного пыльное комнатное растение в простом глиняном горшке — какой-то неприхотливый хлорофитум, чем похожий на их «Геннадия». Эти вещи, такие простые и живые, выглядели здесь чужаками, словно проросшими сквозь асфальт роскоши. А сама комната… Она была красивой, безупречной, дорогой и абсолютно бездушной. Белые стены с золотой лепниной, тяжёлая, вычурная мебель, которая, казалось, никогда не предназначалась для того, чтобы на ней сидели или лежали. Гобелены, хрустальные подсвечники, огромное зеркало в золочёной раме — всё кричало о деньгах и статусе, но не имело ни малейшего отношения к тому Саше, которого знал Август: ни к его любви к простым вещам, ни к его неловкости, ни к его тёплому, иногда наивному интересу к миру. Это была не комната человека. Это была витрина для наследника. — Прости за это… всё, — глухо прозвучал голос Саши. Он не оборачивался, сидя теперь на краю одного из опрокинутых кресел, которое он кое-как поставил на ноги. Его спина была напряжена, плечи сгорблены. Август осторожно переступил через разбросанные книги, подошёл ближе. Он сел на пол рядом с креслом, не пытаясь заглянуть Саше в лицо, просто находясь рядом. — Ничего страшного, — тихо сказал он. — Конфликты с родителями… это почти норма. У всех свои демоны. И свои способы с ними бороться. Иногда это крик. Иногда — разбитый стакан. Саша долго молчал, глядя на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Потом он заговорил, и слова полились тихо, но с такой накопившейся горечью, что, казалось, они обжигали губы. — Я ненавижу это. Всё это. Каждый сантиметр этого дома. Эти дурацкие портреты, которые смотрят на тебя, как на недоразумение. Эти ковры, по которым боишься ходить. Эти люстры, которые весят, как твой приговор. Это не богатство, Август. Это — тюрьма с позолоченными решётками. Он поднял голову, и его глаза, ярко-зелёные и полные боли, наконец встретились с взглядом Августа. — Он думает, что может всё купить. Купить мне уважение, купить мне друзей, купить мне… тебя, сегодня. Одеждой, ужином, этой показной заботой. Он не видит меня. Он видит проект. «Наследник Романов». И когда проект ведёт себя не по инструкции, не так, как на картинке… — Саша махнул рукой в сторону хаоса, — вот что происходит. Он не знает, что со мной делать. Поэтому он просто откупается. Деньгами, вещами, этой вот… пустой, мёртвой роскошью. Голос его дрогнул, и он снова отвернулся, сжимая кулаки ещё сильнее. — Ты знаешь, он ни разу не был рядом. Ни на одном моём выступлении. Ни на вручении аттестатов, где все родители фотографировали своих детей. Ни на последнем звонке. Ни на выпускном. Я пел в хоре, хотел быть как мама, у меня был сольный номер — зал бисировал, а его место в первом ряду было пустым. Я занимался фехтованием, выиграл свои первые соревнования среди юниоров — медаль мне вручал тренер. У всех были родители. Кричали, плакали, обнимали. А у меня… был водитель, который отвёз меня домой и вручил конверт от отца. С деньгами. «В качестве поощрения». Он выдохнул, и это был звук, полный такой одинокой, детской боли, что у Августа сжалось сердце. — Я не нужен ему, Август. Мне нужен был отец. А у меня есть только Николай Романов. И эта проклятая, белая, золотая клетка. Август слушал, не перебивая. Он не говорил пустых слов утешения. Он просто был рядом. Потом он медленно поднялся с пола и, вместо того чтобы сесть рядом, опустился на колени перед креслом, чтобы быть на одном уровне с Сашей. Он взял его холодные, сжатые в кулаки руки в свои и осторожно, пальцами, стал разжимать их, ладонь за ладонью. — Я знаю, что такое пустое место в первом ряду, — тихо сказал Август. Его голос был без обычной иронии или стальной оболочки. — У меня не было ни первого, ни последнего звонка. Мои соревнования были другого рода, и награды… тоже. И родителей рядом не было. По другим причинам, но… пустота — она одна и та же. Она внутри. И никакое золото, никакие хрустальные кубки её не заполнят. Только люди. Он поднял взгляд, поймав глаза Саши. — Он, может, и не видел тебя на сцене. Но я вижу тебя сейчас. Не наследника. Не проект. Тебя. Того, кто способен на такую ярость и на такую боль. Кто ненавидит фальшь. Кто ищет что-то настоящее. И я здесь не потому, что твой отец купил мне рубашку. Я здесь потому, что ты для меня — самое настоящее, что случилось за долгие годы. И если тебе нужен кто-то в первом ряду, кто будет кричать тебе «браво», даже если ты просто победил в споре с самим собой… — он слабо улыбнулся, — я всегда буду на твоей стороне, Саш. Всегда. Слёзы, которые Саша отчаянно сдерживал, наконец прорвались. Они потекли по его щекам тихо, без рыданий, смывая пыль и стыд. Он не пытался их смахнуть. Он просто смотрел на Августа, на его серьёзное, впервые такое открытое лицо, на его руки, держащие его собственные. Он наклонился вперёд. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось — тёплое, неровное, живое. Потом Август приподнялся и мягко, почти невесомо, коснулся губами его слёз на щеке, потом уголка губ, дрожащего от эмоций. Это был не страстный поцелуй, а прикосновение-обещание, прикосновение-якорь. Саша ответил на это движение, обхватив его лицо руками, и их губы встретились уже по-настоящему. В этом поцелуе была горечь слёз, солёный вкус боли, но также и огромное, щемящее облегчение. Кто-то видел. Кто-то понял. Кто-то был на его стороне. Когда они наконец разъединились, Саша, всё ещё держась за его плечи, прошептал: — Обещаешь? — Обещаю, — без тени сомнения ответил Август, и его зелёные глаза в полумраке комнаты горели твёрдым, как сталь, светом. — Теперь и всегда. Ты не один. И они сидели так посреди разрушенной, чужой роскоши — двое молодых людей на полу, среди книг и пуха, — и в этой безупречной, белой комнате наконец-то появилось что-то живое, настоящее и невероятно хрупкое. Их тихие обеты, данные в полумраке, были сильнее, чем все стены этого поместья. Тишина после казалась густой и значимой. Август первым нарушил её, поднявшись с пола. Он не сказал ничего, просто начал собирать разбросанные книги, осторожно стряхивая с них невидимую пыль и складывая стопкой на освободившуюся полку. Его движения были медленными, методичными, почти ритуальными — он давал Саше время прийти в себя, но и не оставлял его одного с этим хаосом. Саша наблюдал за ним секунду, словно не веря, что кто-то может просто взять и начать убирать в его личном аду. Потом он тоже встал, сгорбленно, и поднял опрокинутый второй стул. — Не надо, я сам, — пробормотал он, но без прежней озлобленности. — Знаю, — просто ответил Август, не останавливаясь. — Но со мной быстрее. И тебе, наверное, неохота встречать рассвет среди обломков империи. Они работали молча несколько минут, водворяя на место одежду, поправляя покрывала. Шум от их действий был приглушённым, интимным. Август, поднимая потрёпанный сборник стихов Бродского, спросил, не глядя на Сашу: — А что это за кубок был? Тот, что чуть не отправился в стену? Саша фыркнул, запихивая свитер в глубину шкафа. — Приз за победу в школьной олимпиаде по экономике. Ирония, да? Ненавидел я эту экономику. Но репетитор, нанятый отцом, сделал из меня вундеркинда на бумаге. Я даже не помню, о чём там была работа. Просто хотел… чтобы хоть что-то поставили на полку, что было бы действительно моим. А получилось — ещё одним символом его контроля. — А фехтование? — осторожно спросил Август, ставя на тумбочку часы, которые чудом уцелели. — Ты серьёзно занимался? На лице Саши, впервые за вечер, мелькнуло что-то похожее на светлый интерес. — Да. Это было… моё. Тайное. Я записался в секцию в четырнадцать, сказав, что иду на дополнительные занятия по рукопашному бою. Тренер был старым, суровым мастером, бывшим военным. Он не знал, кто мой отец, и ему было плевать. Он учил меня не просто двигаться, а думать клинком. Чуять противника. Это был… единственный вид спорта, где я чувствовал себя не куклой, а человеком. Где мой успех зависел только от меня, а не от денег или связей отца. Я даже выиграл несколько региональных турниров среди юниоров. Он замолчал, вытирая пыль с полки, куда вернулись его книги. — Потом отец узнал. Не от меня. От кого-то из своих «людей», которые, видимо, везде меня отслеживали. Он не запретил. Он купил для клуба новейшее оборудование, экипировку из лучших материалов для всей команды… и нанял мне личного тренера — олимпийского чемпиона. Всё стало снова… официальным. Правильным. Исчезла тайна. Исчез азарт. Я бросил через полгода. Август слушал, и его сердце сжималось от понимания. Каждая победа, каждое увлечение этого человека систематически отнимали, оборачивая против него, превращая в ещё один пункт в списке достижений «проекта Романов». — А пение? — спросил он. Саша улыбнулся, но это была грустная улыбка. — Хор. У меня был неплохой голос, тенор. Видимо от мамы. Я любил это. Ощущение, когда твой голос сливается с другими в одну мощную волну… Это было больше, чем музыка. Это была свобода. На выпускном мы пели «Земля в иллюминаторе». Я пел сольную партию. Зал аплодировал стоя. А я искал в первом ряду его лицо. И не нашёл. Их тихий разговор прервал чёткий, почтительный стук в дверь. — Входите, — сказал Саша, его голос снова приобрёл ту нейтральную, слегка отстранённую интонацию, с которой он говорил с прислугой. Вошел Леонид. Он бегло, профессиональным взглядом оценил состояние комнаты — хаос был почти ликвидирован — и остался стоять у порога. — Александр Николаевич. Господин Вернер, — он склонил голову. — Комната для гостя приготовлена. В западном крыле. Если вы готовы, я провожу. — Почему так далеко? — тут же, нахмурившись, спросил Саша. Западное крыло было практически отдельным флигелем, соединённым с основным зданием длинной, холодной галереей. Это было место для действительно посторонних, для важных, но чужих делегаций. — Это лучшая из гостевых комнат, Александр Николаевич, — невозмутимо объяснил дворецкий. — С видом на парк и всем необходимым комфортом. Николай Александрович лично распорядился. — Точь-в-точь, — закатил глаза Саша, смотря на Августа со смесью извинения и раздражения. Значит, отец всё же решил сохранить видимость приличий, разведя их по разным концам дома. Формальная благодарность и забота на деле оборачивались новой дистанцией. — Ну что ж… Тогда… Спокойной ночи, Август. — Спокойной ночи, Саша, — мягко улыбнулся Август. Проходя мимо, он на мгновение, так что этого не мог заметить даже бдительный Леонид, провёл кончиками пальцев по тыльной стороне ладони Саши. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, словно сигнал. От этого невольного, тайного жеста по спине Саши пробежали тёплые мурашки, и на его губы, против воли, наползла смущённая, ответная улыбка. Леонид повёл Августа длинными, безжизненными коридорами западного крыла. Здесь было ещё тише и холоднее, пахло свежей покраской и дорогим паркетным лаком. Наконец, дворецкий открыл высокую двустворчатую дверь из тёмного дерева. Комната, в которую они вошли, была достойна обложки журнала о роскошных отелях. Она была выдержана в глубоких, королевских синих тонах. Стены обтянуты бархатом цвета полуночного неба, по которому серебряной нитью был выткан сложный узор. Огромная кровать с балдахином из тяжёлого синего шёлка доминировала в центре. Массивная люстра из дымчатого хрусталя и синего стекла отбрасывала на стены переливающиеся блики. Мягкий ковёр цвета морской волны заглушал шаги. У стены стоял антикварный письменный стол красного дерева, а у огромного окна, действительно выходящего в тёмный сейчас парк, — два кожаных кресла перед камином, в котором уже было приготовлено, но не разожжено, полешко. Но больше всего внимание привлекал низкий столик перед камином. На серебряном подносе красовалась корзина с идеальными, словно восковыми, фруктами — виноградины были одного размера, персики имели идеальный румянец. Рядом стоял графин с тёмно-рубиновым вином и два хрустальных бокала. — Это… извинения за причинённые неудобства от Николая Александровича, — Леонид с лёгким жестом обратил внимание Августа на поднос. — В гардеробе, — он открыл дверцу встроенного шкафа, — развешаны и распарены ваши новые вещи. Утром вы можете надеть всё, что пожелаете. Остальное мы аккуратно упакуем перед вашим отъездом. В ванной комнате есть всё необходимое для любых процедур. Если что-либо понадобится — позвоните по телефону, стоящему у изголовья кровати. Прислуга дежурит всю ночь. Август, осматривая это царство синего бархата, лишь кивнул. — Спасибо, Леонид. Доброй ночи. На лице дворецкого, обычно абсолютно бесстрастном, промелькнула тень чего-то, похожего на искреннее участие. Возможно, ему было жаль этого молодого человека, заброшенного в самую гущу семейной драмы. — Благодарю. Доброй ночи, господин Вернер, — он сказал это чуть теплее обычного и бесшумно закрыл дверь. Оставшись один, Август скинул пиджак и подошёл к подносу. Он тронул идеальную, холодную кожицу виноградины. Всё здесь было безупречно, дорого и абсолютно бездушно. Эти фрукты не пахли. Это вино, вероятно, стоило как его годовая стипендия. Это были не извинения. Это был очередной платёж. Ещё один способ сказать: «Вот что я могу дать. Довольствуйся этим». Он вздохнул. Адреналин дня окончательно ушёл, оставив после себя свинцовую усталость. Решив смыть с себя пыль, пот и напряжение прошедшего дня, он направился в ванную. Ванная комната была ещё одним ударом по восприятию. Она была размером со всю их комнату с Сашей в универе. Стены и пол из белого мрамора с серыми прожилками. В центре стояла огромная угловая ванна на изогнутых позолоченных львиных лапах. Рядом — отдельная душевая кабина со стеклянными дверями и множеством насадок, и в углу — встроенная джакузи. На столешнице из чёрного мрамора лежали сложенные пушистые халаты, были разложены новые зубные щётки в упаковках, целый арсенал дорогих средств для ухода в матовых флаконах. Всё кричало о роскоши, предназначенной для того, чтобы впечатлять, а не расслаблять. Август, человек привычки и простоты, предпочёл быструю, бодрящую струю душа ванне. Он вымылся, стараясь не думать о стоимости геля, которым пользовался. Вытершись грубым, но невероятно мягким полотенцем, он посмотрел на своё отражение в огромном, в полстены, зеркале. Лицо было бледным, под глазами залегли тёмные тени. Он взял фен — тихий, мощный, явно очень дорогой — и быстро высушил короткие волосы, уложив их пальцами назад, как обычно. Облачившись в один из халатов, он вернулся в спальню. Он погасил основную люстру, оставив гореть лишь один бра у кровати, и улёгся на огромную, невероятно мягкую постель. Простыни были холодными и гладкими, как шёлк. Он уставился в полумрак, где бликовал хрусталь люстры, мысленно прокручивая калейдоскоп дня: сеанс у Маргариты Сергеевны, стрижка, погоня, драка с охраной, ужин, скандал, разбитый стакан, боль Саши… Его собственное превращение в «Ганса» перед Сомовым. Головокружительная, абсурдная карусель. И тут — чёткий, но негромкий стук в дверь. Август нахмурился. Кто в такой час? Леонид? Снова? Он встал, запахнул халат и сам подошёл к двери, чтобы открыть. За дверью действительно стоял дворецкий, и на его безупречном лице мелькнуло лёгкое, едва уловимое удивление — видимо, он ожидал, что гость крикнет, «войдите», а не откроет лично. — Прошу прощения за беспокойство в столь поздний час, господин Вернер, — произнёс Леонид, сохраняя безупречную выдержку. — Вас просит к себе Николай Александрович. Август ощутил, как по спине пробежал холодок. Зачем? Сейчас? Полночь на дворе. — Зачем? — спросил он прямо, не в силах скрыть удивление и настороженность. — Мотивов своей просьбы господин Романов мне не сообщал, — ответил Леонид. Его взгляд скользнул по халату на Августе. — Но я бы посоветовал одеться во что-то… более подходящее для беседы. В этом был тонкий намёк: встреча не будет дружеской пижамной вечеринкой. Это будет официальный разговор. — Понял. Дайте мне пять минут, — кивнул Август и закрыл дверь. Сердце его забилось чаще. Он направился к гардеробу, где, как и обещал Леонид, на вешалках висели его новые вещи, идеально выглаженные, без единой складки. Он не стал долго выбирать. Его рука потянулась к первой же рубашке — насыщенного бордового цвета, из той же мягкой, дорогой ткани. Он быстро сбросил халат, натянул рубашку, заправил её в тёмные, только что выглаженные брюки. У зеркала он провёл мокрыми пальцами по волосам, откинув их назад, придав лицу более собранное, строгое выражение. Он выглядел… как версия самого себя, подготовленная для очередного смотра. Выйдя из комнаты, он кивнул ожидавшему Леониду. Они снова зашагали по безмолвным, освещённым коридорам, но теперь двигались не в сторону главного крыла, а куда-то вглубь западного, туда, где, видимо, располагались личные апартаменты хозяина дома. Август шёл, ощущая, как его новая, непривычно мягкая рубашка натирает кожу, а в ушах стучит кровь. Что мог сказать ему Николай Романов глубокой ночью? Поблагодарить за спасение сына? Предупредить держаться подальше? Или поговорить о «Гансе Майере» и делах, которые не должны касаться его сына? Каждая из этих возможностей была чревата новыми бурями в и без того бушующем море. Спальня Николая Романова оказалась не просто комнатой для сна. Это была огромная, многофункциональная территория власти, разделённая на зоны. Они вошли не сразу в спальную часть, а в своего рода кабинет-приёмную. Здесь стоял массивный письменный стол из тёмного, почти чёрного дерева, заваленный аккуратными стопками документов, планшетом и парой старинных телефонов. Стены были затянуты дорогой кожей, на них висели карты мира с отметками и несколько картин в духе соцреализма, изображавших суровых рабочих и великие стройки — странный контраст с общей роскошью. Окна, как и везде в доме, были огромными, но сейчас закрыты тяжёлыми портьерами цвета старого золота. В дальнем углу угадывался вход в непосредственно спальную зону, приоткрытая дверь показывала край огромной кровати. В воздухе витали запахи дорогого табака, старой кожи и едва уловимого аромата дорогого коньяка. Сам Николай стоял у небольшого барочного бюро, поправляя пояс на тёмном шёлковом халате. На столике уже стоял графин с коньяком и два бокала. — Август, ещё раз прошу прощения за столь поздний, почти варварский вызов, — начал он, и в его голосе звучала усталая, но искренняя досада. Он налил в один из бокалов янтарную жидкость, и она, густая и ароматная, заструилась с тихим перезвоном. — Не смог уснуть. Мысли роятся. Присаживайтесь, пожалуйста. Август молча подошёл и сел в кожаное кресло напротив, на которое указал Николай. Поза его была прямой, но не скованной, руки лежали на подлокотниках. — Выпьете? Снимет напряжение дня, — предложил Николай, слегка приподнимая графин. — Откажусь, спасибо, — чётко ответил Август. Алкоголь сейчас был последним, чего он хотел. Нужна была ясная голова. — Что ж, — вздохнул Николай и сел напротив, отхлебнув из своего бокала. Он откинулся на спинку кресла, и его проницательные, усталые глаза изучали молодого человека через полумрак, освещённый лишь настольной лампой с зелёным абажуром. — Видите ли, Август, я… я оказался в несколько двусмысленном положении. Пригласив вас, я хотел поговорить больше с Гансом Майером. А передо мной сидит Август Вернер. И я не совсем понимаю, с кем из вас мне иметь дело. Август не моргнул. — У меня нет раздвоения личности, Николай Александрович. Я один человек. И я в состоянии отвечать на ваши вопросы, независимо от того, какое имя вы выберете для этого разговора. — Хорошо, — кивнул Романов, поставив бокал. — Тогда начнём с Павла Сомова. Он… мой временный, вынужденный бизнес-партнёр. Мы запускаем сложную схему поставок в определённые районы Японии. Районы, где, как мне известно, безраздельно главенствует твой дядя. — Генрих Майер главенствует не в некоторых районах, — поправил его Август, и в его голосе прозвучала лёгкая, холодная уверенность эксперта. — Он контролирует все ключевые цепочки поставок по всей Японии. — Да, конечно, согласен, — махнул рукой Николай, как будто отмахиваясь от деталей. — Но суть в том, что скоро… очень скоро главенствовать будешь ты. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов в углу. — С чего такая уверенность? — усмехнулся Август, но в усмешке не было веселья. Было напряжение. — Дядя Генрих, слава богу, жив и здоров. И, насколько мне известно, не собирается на покой. — С такой, — тихо сказал Николай. Он наклонился, открыл ящик стола и достал оттуда не папку, а тонкое, изящное досье в кожаном переплёте. Положил его на стол между ними. — Отдам должное твоим… покровителям. Или тебе самому. Найти внятную информацию и про Ганса Майера, и про Августа Вернера и даже про Ганса Вернера — задача даже для самых профи. Сплошные туманные намёки, слухи, закрытые архивы. Август медленно протянул руку, взял досье. Он открыл его. Листы были почти пусты. Фотография из студенческого дела, копия паспорта с двумя именами, сухие строчки: дата рождения, текущее место учёбы. Ничего о связях, о прошлом, о «семейном бизнесе». Это досье было не собранием компромата, а демонстрацией его собственной неуловимости. Или, что более вероятно, демонстрацией могущества Генриха, способного стереть человека из информационного поля. — Наши службы работают не покладая рук, — сухо заметил Август, перелистывая пустые страницы. Его пальцы чуть дрожали, но он надеялся, что этого не видно в полумраке. — Ты на последнем курсе, Август, — продолжил Николай, его голос приобрёл настойчивые, почти отеческие нотки. — Сейчас осень, потом сессия, весенний семестр… и всё. Здравствуй, большой мир. И, как я понимаю, прощай, Август Вернер. Здравствуй, глава… скажем так, очень влиятельной семейной корпорации — Ганс Майер. И в этот момент на тебя, молодого, неопытного наследника, накинутся, как стервятники, все, кому не лень. Включая таких, как Сомов. Нужно будет с нуля выстраивать отношения, перезаключать контракты, доказывать свою силу. Такому… юному таланту будет жизненно необходим опытный, мудрый помощник. Союзник. Который знает местные реалии и имеет вес. — Не думаю, что столь достойная фамилия, как Романовы, согласится на статус простого помощника, — парировал Август, закрывая досье. Его голос стал осторожнее, ледянее. — Я говорю о партнёрстве, Август. О сотрудничестве, — Николай наклонился вперёд, его глаза загорелись тем самым азартом, который Саша ненавидел. — Тем более, как я успел заметить, вы с моим сыном… нашли общий язык. Это создаёт дополнительное доверие, некий мост между нашими… предприятиями. В этот момент в голосе Августа что-то надломилось. Всё вежливое, сдержанное покрытие исчезло, обнажив холодную, режущую сталь. — Не впутывайте своего сына в этот бизнес, Николай Александрович, — прозвучало тихо, но с такой силой, что, казалось, в комнате похолодало. — Саша — не ваша шахматная фигура. Не разменная монета. Его дружба остаётся здесь, в России, с Августом Вернером. А в Японии, если дело дойдёт до бизнеса, с вами будет вести дела Ганс Майер. И поверьте, его предполагаемая «неопытность» вовсе не означает, что он позволит стервятникам, к коим, простите, вы себя причисляете, разорвать его на части. И покупать меня дешёвыми трюками, любезностями и новыми рубашками не надо. Я не позволю таким, как вы, крысам проникнуть на мою палубу и укорениться на азиатском рынке через меня. Николай откинулся в кресле. Он не взорвался, не вышел из себя. На его лице не было даже обиды. Было холодное, расчётливое разочарование. Он медленно выпил остатки коньяка. — Хм, — произнёс он на выдохе. — Прямолинейно. Жёстко. Похоже на Генриха в молодости. Что ж. Тогда я вынужден буду запретить вам общаться с моим сыном. Август коротко, беззвучно рассмеялся. Это был сухой, безрадостный звук. — Вы забываетесь, Николай. Я не ваш щенок, чтобы слушать приказы. И не подчинённый. — Но вы же понимаете, — голос Николая стал опасным, тихим, — что тем самым вы подвергаете моего сына опасности? Ваше… присутствие рядом с ним делает его мишенью. Сегодня Сомов, завтра кто-то ещё. Вы привлекаете к нему внимание тех кругов, от которых я годами старался его оградить. — Мои дела, моё имя, моё прошлое — его не коснутся, — твёрдо заявил Август. — Я позабочусь об этом. — Понятно, — Николай медленно кивнул, как будто что-то окончательно для себя решив. Он поставил бокал и посмотрел на Августа с плохо скрываемым презрением, смешанным с жалостью. — Вам нужны деньги. Это всегда в итоге упирается в деньги. Сколько? Пять миллионов? Десять? Двадцать? Назовите сумму, которая заставит вас держаться от моего сына подальше. Это было последней каплей. Август вскочил так резко, что кресло откатилось назад с резким скрипом. Он стоял, опираясь руками на стол, его лицо, освещённое снизу светом лампы, было искажено не гневом, а леденящим презрением. — Не надо… не смейте… покупать меня, — слова вырывались с трудом, сквозь стиснутые зубы. — И тем более — нашу с ним дружбу. Это не товар на вашем аукционе! На вашем месте, Николай Александрович, я бы не пытался откупиться, а задумался о том, что кроме своих денег, статуса и этого проклятого поместья вы перестали видеть в собственном сыне человека. И если не поменяете свои взгляды… возможно, очень скоро вы перестанете называться для него отцом. Окончательно. Он не стал ждать ответа. Развернулся и большими, решительными шагами направился к двери. Он не хлопнул ею — он захлопнул с такой силой, что тяжёлое полотно вздрогнуло в раме, и по коридору наверняка прокатилось короткое эхо. Звон хрусталя на столике позади него был слабым, жалким звуком на фоне этого громового аккорда.

***

В огромном, холодном особняке отца давно погасли основные огни. Саша лежал в своей комнате, той самой, что больше напоминала музей его детства с дорогими, но бездушными игрушками и идеально заправленной постелью. Он уже час ворочался. Мысль о том, что Август находится где-то в другом крыле этого каменного лабиринта, сводила его с ума. Слишком многое случилось за день, в голове гудело, как от перегрузки. Наконец, он встал, принял душ, но вода не смыла тревоги. Облачившись в мягкую футболку и пижамные штаны — единственное, что здесь напоминало о настоящей, а не музейной жизни, — он не зажёг свет, устроившись в глубоком кресле у окна. Сидел в темноте, боясь привлечь внимание бдительной прислуги или, не дай бог, отца, сообщением, что ему не спится. Он думал. Думал об одиноком, давящем величии этих стен. О том, как дико и неуместно он чувствовал себя здесь после жизни с Веймой, после их тесной, шумной кухни и общей ванной. Но больше всего он думал о пустоте в кровати рядом. Он привык засыпать, чувствуя тепло Августа через простыню, слыша его ровное, спокойное дыхание после кошмаров. Здесь же была лишь натянутая тишина и скрип старого паркета. В конце концов, нервы не выдержали. Он психанул. Бесшумно отворив дверь, он вышел в длинный, слабо освещённый ночными светильниками коридор. И пошёл. Не блуждать, а целенаправленно, почти с маниакальным упрямством — в западное крыло, где располагались временные апартаменты Августа. Разум кричал, что это глупость и безумие, но ноги несли его сами. Приближаясь к массивным дубовым дверям кабинета отца, он замедлил шаг, стараясь ступать бесшумно по толстому ковру. И тогда услышал — не тихую беседу, а приглушённые, но явно взволнованные возгласы. Мужские голоса. Один — бархатный, но напряжённый голос отца. Другой — низкий, сдержанный, но с той самой стальной ноткой, что была у Августа сегодня вечером. Они разговаривают. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Саша метнулся в сторону и прижался к холодной мраморной колонне, слившись с глубокой тенью. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь коридор. Раздался резкий, громкий хлопок распахнутой двери. Тяжёлые, уверенные шаги — не отцовские, более лёгкие и быстрые. Саша чуть выглянул. Это был Август. Он шёл по коридору, его лицо в полумраке было напряжённым и невероятно уставшим, пальцы одной руки сжаты в кулак. За ним тут же, не давая уйти, выскочил Николай. Он был в халате, и его обычно безупречная причёска была слегка растрёпана. — Август, вернитесь, прошу вас! — его голос прозвучал не криком, но с той властной, не терпящей неповиновения строгостью, которая заставляла трепетать подчинённых. Немец остановился как вкопанный, но не обернулся сразу. Плечи его были жёстко напряжены. — Наш диалог, Николай Александрович, окончен, — произнёс он через плечо, и его слова висели в воздухе ледяными осколками. — Я не стану с вами обсуждать это. Не сейчас и не здесь. — Прошу вас, просто подойдите, — на сей раз в голосе Николая прозвучала не команда, а почти просительная нота. Он сделал шаг вперёд. — Давайте закончим цивилизованно. Август медленно, будто преодолевая себя, развернулся и сделал несколько шагов назад, до середины расстояния между ними. Николай закрыл дистанцию. Теперь они стояли близко, в полосе света от бра на стене. — Я понимаю… понимаю, как это всё должно выглядеть со стороны, — начал Николай, его голос стал тише, убедительнее. Он совершил неожиданное движение — поправил складку на рубашке Августа у плеча, его пальцы на мгновение коснулись ткани. Жест был почти отеческим, интимным в своей фамильярности. Саша, притаившись за колонной, почувствовал, как у него внутри всё похолодело. — И всё же… я прошу вас, подумайте серьёзно о моём предложении. Это разумно. Выгодно для всех. Его рука снова поднялась, на этот раз, чтобы убрать выбившуюся из безупречной укладки тёмную прядь волос Августа за ухо. Палец на миг коснулся кожи виска. Август не отстранился. Не моргнул. Лишь слегка сжал челюсти. — Хорошо, — выдохнул он наконец, и в его голосе слышалось глухое раздражение и усталая покорность. — Я… подумаю о возможности сотрудничества. Но ничего не обещаю. Николай кивнул, и на его лице мелькнуло удовлетворение. Он легко похлопал Августа по предплечью — ещё один дружеский, покровительственный жест — и скрылся за дверью своего кабинета, мягко прикрыв её. Август ещё секунду постоял, глядя в пустоту, потом резко развернулся и пошёл прочь, по направлению к гостевому крылу, где была его комната. Саша остался за колонной, оглушённый, с бушующим вихрем в голове. О чём речь? Что за «сотрудничество»? Почему отец трогал его так… так по-свойски? Почему Август позволил? Отец никогда не позволял себе таких фамильярных жестов даже с ним, собственным сыном. Это было за гранью привычной картины мира. И тут, чёрной, едкой змейкой, начала подниматься из глубины души ревность. Дикая, нелепая, пожирающая. Он видел, как Август напрягся от прикосновения отца, но не отпрянул. А что, если… Нет. Это безумие. Но ноги уже несли его. Не за Августом по тому же коридору, а по параллельному, служебному, который знал с детства. Он бесшумно петлял, обгоняя его маршрут, сердце стучало где-то в горле. Он выбрал место — тёмный, глухой угол у поворота, где сходились два коридора, а камеры висели так, что оставался слепой пятак. Именно отсюда в детстве он любил наблюдать за жизнью дома, оставаясь невидимым. И вот шаги. Ровные, усталые. Август появился из-за поворота, его взгляд был опущен, мысли явно где-то далеко. Саша выскочил из тени, как призрак. Он не толкнул, а именно прижал Августа к стене — всем телом, ладонью, закрывающей ему рот, своим весом. Удар о стену был глухим. — М-ммф! — лишь промычал Август, его глаза дико расширились от неожиданности в полумраке. Он инстинктивно схватил Сашу за запястье, но не стал вырываться, мгновенно узнав его. — О чём вы там говорили? — прошипел Саша, его губы были в сантиметре от уха Августа, голос срывался на шёпот, полный горечи и подозрения. — Что за «сотрудничество»? Какое предложение? Он тебе что, должность в своей конторе сулит? Или что-то… другое? Август несколько секунд просто смотрел на него в темноте, его дыхание, сначала участившееся, стало выравниваться. И вдруг… в его глазах, прямо сквозь усталость и напряжение, мелькнула искра. Сначала недоумения, а потом — чистого, почти невероятного понимания. И следом — глухая, сдержанная усмешка тронула уголки его губ под ладонью Саши. Саша, почувствовав эту улыбку, ослабил хватку. Август медленно, давая тому убрать руку, освободил свой рот. — Ты… — он начал, и его голос звучал хрипло, но уже без гнева. — Ты серьёзно? Ты сейчас прижал меня к стене в доме твоего отца, чтобы… выяснить отношения? — Отвечай на вопрос, — буркнул Саша, но его пыл уже начал спадать под этим насмешливым взглядом. Август тихо, сдавленно рассмеялся, положив голову на стену. Это был смех усталого человека, которому показали нелепый фарс. — Боже мой, Романов… Ты ревнуешь? Ко мне? Или к твоему собственному отцу? — Он покачал головой, и смех стих, сменившись тихим изумлением. — Ты видел, как он поправил мне прядь? И это тебя завело? Ты думаешь, Николай Романов, олигарх и прагматик до мозга костей, ночью в своём кабинете делает предложения… интимного характера своему потенциальному деловому партнёру, который к тому же является другом его сына? У тебя очень богатое воображение. Надо будет его как-то применить с пользой. Саша покраснел так, что это, должно быть, было видно даже в темноте. Стыд и облегчение волнами накатили на него. — Я… я не знаю. Всё было так странно. Он трогал тебя… — он запнулся. — Он пытался установить контакт, Саш, — тихо, уже без смеха, сказал Август. — На своём языке. Языке патриарха, который привык, что его прикосновение — это знак благосклонности, почти благословение. Он предлагал не мне лично, а «Гансу Майеру». Деловое партнёрство. Инвестиции. Защиту. В обмен на… лояльность. И на влияние, которое я мог бы иметь в будущем, если что. Саша замер, переваривая. Ревность отступила, оставив после себя горький привкус стыда и холодное понимание. Так оно и было. Всегда. — Видимо, это всё из-за стресса, — глухо выдохнул он, отстраняясь на полшага, но не отпуская взгляда. — Сегодняшний день… Я просто… — Видимо, — кивнул Август, и в его голосе снова появились игривые, тёплые нотки. Он выпрямился, его плечи наконец расслабились. — Тебе явно нужно было как следует снять напряжение. Только методы ты выбрал… оригинальные. Напасть из-за угла в родительском доме. — А что, есть варианты лучше? — Саша не удержался, и в его тоне уже не было агрессии, а лишь усталое поддразнивание. Август посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, который заставил Сашу вспомнить их первый поцелуй в доме Веймы. Потом он медленно, почти незаметно, скользнул взглядом по его губам. — Варианты… могли бы быть, — произнёс он тихо, нарочито медленно. — Но не здесь. В этом поместье, по всюду камеры. Особенно в коридорах. Везде глаза. Саша фыркнул, уже полностью вернув себе самообладание и даже ощущая лёгкое головокружение от смены эмоций. Он оглядел знакомый угол, указал пальцем вверх, на потолочный карниз. — Здесь — нет. Эта камера, — он кивнул на маленький чёрный купол в десяти метрах, — смотрит прямо вдоль основного коридора. А этот выступ, — он постучал по стене, — создаёт мёртвую зону ровно здесь, где мы стоим. Я в детстве всё это проверял. — Он снова повернулся к Августу, и в его глазах загорелся вызов, смешанный с нежностью. — И что, неужели парень, который сегодня вечером кидался с ножом на отъевшегося нувориша и разбрасывал охранников отца, как кегли, — боится каких-то немых, слепых в этом месте камер? — Хах, не дождешься, чтобы я чего-то боялся, — фыркнул Август, но в его усмешке не было прежней бравады, лишь усталая ирония. — Я просто не горю желанием, чтобы твой папаша, внезапно проникшийся отеческими чувствами к моей персоне, решил в целях «охраны моей же безопасности» отвезти меня на дальнюю дачу, откуда трупы обычно находят по весне, когда сойдёт снег. Я знаю, как это работает. — Отец, — автоматически, почти с досадой поправил его Саша. — И он не… не такой. — Какой же ты воспитанный, господин Романов, — Август усмехнулся уже откровеннее, его карие глаза в полумраке сверкнули насмешливым огнем. — Ну просто хорошенький, примерный мальчик из дорогого пансиона. Прямо прелесть. И в этот момент он почувствовал, как в его собственные, скрещённые на груди в оборонительной позе руки, вкрадываются чьи-то пальцы. Нежные, но настойчивые. Сашины. Они не просто коснулись — они вплелись между его пальцами, сняв напряжение, разжали кулак. Это было не нападение, а вторжение иного рода — тёплое, уверенное, полное немого вопроса. — Я могу быть и очень плохим мальчиком, если вы того желаете, господин Вернер, — прошептал Саша, его губы почти касались щеки Августа. Он прижался к нему всем телом, уже не удерживая, а просто ощущая — жёсткую линию плеч, быстрое биение сердца под тонкой рубашкой. — Особенно когда меня доводят до белого каления такими… двусмысленными разговорами с моим отцом. Август закатил глаза, но уже не отстранялся. Его тело, минуту назад напряжённое как струна, начало понемногу оттаивать под этим настойчивым теплом. — Не думаю, что тёмный коридор в родовом гнезде Романовых — лучшее место для демонстрации твоего… плохого поведения. — Ты прав, — вздохнул Саша, отстранившись на сантиметр, но не отпуская его руки. — И если я пойду с тобой к тебе в комнату — это вызовет вопросы у ночной смены охраны. Утренний рапорт отцу обеспечен. Он замолчал, и в его глазах, привыкших за годы жизни здесь искать лазейки и обходные пути, мелькнула та самая, озорная искра. Внезапно он озарился, словно его осенило. — Иди к себе. Спокойно. Как ни в чём не бывало. Август посмотрел на него с немым вопросом. Саша улыбнулся во всю ширь, подмигнул и наконец отпустил его руку, дав проход. — Я к тебе приду. Только веди себя естественно. Спокойной ночи, — он произнёс это громче, на случай если в коридоре есть уши. Немец, всё ещё не понимая, но доверяя этому странному, внезапно ожившему выражению лица, молча поправил мятую рубашку и пошёл к своей комнате, стараясь, чтобы шаги звучали ровно и устало.

***

Примерно двадцать долгих минут Август просидел в темноте своей роскошной, но безликой гостевой комнаты. Он не ложился, лишь стоял у окна, глядя на освещённый лунным светом регулярный парк внизу, где геометрически подстриженные кусты отбрасывали чёткие тени. Тишина была абсолютной, лишь изредка доносился скрип старого дерева или отдалённый лай сторожевой собаки. И тут он услышал. Не стук в дверь. Слабый, но отчётливый стук по стеклу. Он резко обернулся. За окном, в кромешной темноте, никого не было видно. Мгновение спустя в стекло, совсем рядом с его головой, ударил мелкий камушек, отскочив с сухим щелчком. Сердце Августа ёкнуло. Он распахнул массивную раму, свесившись наружу, и едва увернулся от второго «снаряда». — Ты совсем больной?! — прошипел он в ночную мглу, максимально тихо, но с таким накалом эмоций, что, казалось, его шепот должен был разбудить весь дом. Внизу, под окном, стоял Саша. В пижамных штанах, на босу ногу в домашних тапочках, с озорной, виноватой ухмылкой на лице, освещённом лишь бледным светом луны. — Прости, думал, ты не услышишь, — виновато, но без тени раскаяния произнёс он, отшвыривая остальные камушки в сторону идеально подстриженного газона. — И что ты, в своём великом разуме, придумал на этот раз, Ромео? — флегматично, подперев голову рукой, смотрел Август вниз. Вид рыжего парня в ночной одежде посреди сурового, классицистического парка с фонтанами и мраморными скульптурами был сюрреалистичным и до смешного неуместным. — Прыгай! — уверенно, как будто предлагал спуститься на одну ступеньку, произнёс Саша, раскрывая руки. — Я поймаю! Август от неожиданности даже отшатнулся от окна. — Ты с ума сошёл?! Это же второй этаж! — возмущённо прошептал он, снова выглянув и оценивая высоту. До земли было метра четыре, не меньше. — А как с крыши университета прыгать — так ты о высоте не думал, — невозмутимо поставил руки в боки Саша, словно это был железный аргумент. Август замер, вспомнив тот, безрассудный поступок, который едва не закончился необратимыми последствиями. Он вздохнул — глубоко, так, чтобы это был слышно даже внизу. Потом, бормоча под нос что-то нелестное о здравом смысле и наследниках, закинул ногу через подоконник. На секунду он посидел на каменном выступе, свесив ноги в темноту, глядя на распахнутые внизу объятия Саши. «Это безумие», — промелькнуло в голове. Но безумие, пахнущее свободой и смехом, а не сигарным дымом и угрозами. Он оттолкнулся. Падение заняло долю секунды. Он не летел, а скорее рухнул, но Саша поймал его. Не идеально — они оба с грохотом, который показался оглушительным в ночной тишине, повалились на мягкий, влажный от росы газон, запутавшись в конечностях. Воздух вырвался из Августа со стоном, но это был стон облегчения, а не боли. Они лежали, Саша сверху, оба тяжело дыша, и тишину нарушил сначала сдавленный смешок Саши, а потом — глухое, непроизвольное хрипение Августа. Смех, нервный и освобождающий, вырвался наружу. — Идиот, — выдохнул Август, не в силах сдержать улыбку. — Зато живой, — отозвался Саша, откатываясь в сторону и поднимаясь на ноги. Он протянул руку. — Ну что, побегаем? Они побежали. Не убегали, а именно побежали, как два сорванца, сбежавшие с ночного урока. Холодный осенний воздух обжигал лёгкие, влажная трава липла к тапочкам. Они носились между идеальными рядами кустов самшита, выстриженных в виде замысловатых геометрических фигур, их тени мелькали на освещённых дорожках из белого гравия. Они промчались мимо спящих фонтанов, где в каменных чашах тускло отражалась луна. Август, забыв на мгновение обо всём — о Гансе Майере, о Сомове, о предложении Николая, — почувствовал прилив дикой, детской радости. Он схватил Сашу за руку и потащил к одному из небольших фонтанов с фигуркой амура. — Думаешь, тут вода ещё не спущена на зиму? — с вызовом прошептал он. — Проверим! — Саша, не раздумывая, сунул руку в чашу и, нащупав механизм, что-то дёрнул. Струя, ледяная и неожиданно сильная, ударила вверх, обдав их обоих с головы до ног. Они отпрыгнули, но было поздно. Пижамные штаны Саши потемнели, а тонкая бордовая рубашка Августа прилипла к телу. На секунду они замерли, а потом снова рассмеялись, уже громче, не боясь быть услышанными в этом безлюдном ночном саду. — Вот дурак! — фыркнул Август, стряхивая воду с волос. — Зато весело! — Саша поймал на ладонь ещё одну струю и брызнул ему в лицо. Началась короткая, бесшабашная возня у фонтана, с толчками, попытками засунуть друг друга под ледяные струи и сдавленным, счастливым смехом. Наконец, мокрые, дрожащие от холода и смеха, они отступили, отдышались и посмотрели друг на друга. В лунном свете лица их казались призрачными, а глаза горели. — Ладно, Ромео, пора возвращаться в твою золотую клетку, пока мы не превратились в сосульки, — сказал Август, но в его голосе не было желания заканчивать это безумие. Саша кивнул и повёл его обратно к стене особняка, но не к тому окну, откуда выпрыгнул Август. Они остановились под другим, на котором болталась странная, самодельная конструкция: несколько прочных шёлковых простыней и старый, но крепкий кашемировый плед, туго скрученные и связанные в импровизированную верёвку. Один конец её был надёжно закреплён на массивной внутренней ручке рамы. Август смотрел на это нехитрое устройство с нескрываемым изумлением. — И… часто ты таким образом осуществлял побеги? — спросил он, касаясь прочной ткани. — Достаточно часто, чтобы понять, какая на вкус настоящая свобода, даже если она длилась всего пару часов, — улыбнулся Саша, и в его улыбке была не только озорность, но и тень давней, детской тоски. Он присел на одно колено, сложив ладони замком. — Давай. Допрыгнешь до узла, потом подтянешься. Я тебя подстрахую. Август оценивающе посмотрел на «верёвку», на окно, на Сашу. Потом кивнул. Он разбежался, оттолкнулся от сложенных ладоней Саши, поймал нижний узел и, используя силу рук и толчок от стены, начал карабкаться вверх. Движения его были ловкими, как и у Саши, уверенными и сильными. Саша следовал за ним, готовый в любой момент подставить плечо или поддержать. Они ворвались в комнату на волне ночной прохлады и адреналина, оставив за спиной тёмный сад, фонтан и отзвуки своего смеха, ещё висевшего в воздухе коридора, как призрачный эхо-сигнал. Окно захлопнулось, отсекая внешний мир — мир заговоров, ожиданий и холодных взглядов. Здесь, в этой огромной, белой комнате, воцарилась иная реальность — густая, звенящая тишиной, нарушаемая лишь их прерывистым, совпадающим дыханием и далёким, почти мифическим гулом спящего особняка. Влажная одежда — тонкая рубашка и футболка, насквозь пропитанные ледяными брызгами фонтана — мгновенно стала невыносимыми. Они липли к коже, холодили её, напоминая о только что пережитом освобождении, но теперь стали барьером. Не говоря ни слова, движимые одним импульсом, они занялись друг другом. Это не было раздеванием — это было стиранием границ. Саша, дрожащими от нетерпения пальцами, потянулся к пуговицам на рубашке Августа. Ткань, обычно такая податливая, теперь казалась проклятием, пуговицы выскальзывали, не слушались. Он издал раздражённый, сдавленный звук и просто рванул на себя. Хлопок разоравшейся ткани прозвучал невероятно громко. Пуговицы, мелкие перламутровые зёрна, рассыпались по тёмному паркету, затерявшись в тенях. — Чёрт, прости, — выдохнул он, но Август уже отвечал ему тем же. Его руки — обычно такие точные, сдержанные — теперь были стремительны и неуклюжи. Он вцепился в мокрый подол футболки Саши, задрал её, и она со скользким шорохом пошла вверх, обнажая сначала упругий, плоский живот, затем ребра, затем бледную, усыпанную веснушками грудную клетку. На мгновение они замерли, глядя друг на друга: один — с распахнутой, мокрой грудью, другой — с разорванной у ворота рубашкой, обнажающей ключицы и начало плеч. Потом движение возобновилось с новой силой. Брюки, тяжелые от воды, упали на пол с глухим стуком. Ремни, пряжки — всё было отброшено с бесцеремонной поспешностью. Они не отводили друг от друга взгляда, будто боялись, что, если прервут этот визуальный контакт, заклинание рассеется, и они снова окажутся каждый в своей раковине одиночества и травмы. И вот они стоят посреди комнаты — босые, обнажённые, освещённые лишь серебристой полоской света из-под двери ванной. Влажный воздух сада ещё витал на их коже, смешиваясь с теплом, исходящим от тел. Август провёл ладонью по своему лицу, смахивая капли, и этот жест был внезапно уязвимым, почти детским. Саша видел, как по его предплечью, от запястья к локтю, тянется бледный, едва заметный шрам — давний, забытый рассказ, на который у них сейчас не было времени. — Холодно, — прошептал Саша, хотя дрожь, пробежавшая по его коже, была вызвана не температурой. — Тогда согреемся, — отозвался Август, и его голос, низкий и хриплый, разрезал тишину, как тёплый нож масло. Он сделал шаг вперёд. Их тела соприкоснулись — мокрые, холодные участки кожи тут же стали точками передачи тепла. Саша почувствовал мурашки, побежавшие по спине. Его руки сами нашли бока Августа, скользнули по рёбрам, ощутив под пальцами напряжённые мышцы и ещё один, более короткий и грубый шрам на левом боку — память, о которой ему ещё предстояло узнать. Август же, в свою очередь, обнаружил на спине Саши, чуть ниже лопатки, небольшое родимое пятно в форме неправильного крыла, и что-то в этом знаке, в этой маленькой, уникальной метке, заставило его сжать челюсти от нахлынувшей волны нежности, смешанной с жадностью. Он хотел узнать всё. Каждый шрам, каждую веснушку, каждую тайну, записанную на этом теле. Они не пошли к кровати — их туда привело взаимное тяготение, медленное, неотвратимое движение, как течение. Спинка кровати, массивная и резная, упёрлась Саше в поясницу. Август наклонился, и их губы встретились снова — не в жадном, исследующем поцелуе сада, а в глубоком, медленном, утоляющем долгую жажду. В этом поцелуе был вкус ночного воздуха, металлический привкус фонтана и что-то глубинное, личное, солоноватое. Август, ломая поцелуй, опустил голову, прижался губами к тому самому крыловидному пятну на спине Саши, потом провёл языком по хребту, чувствуя, как под кожей вздрагивают позвонки. Саша вскрикнул от неожиданности, его пальцы впились в волосы Августа, не отталкивая, а прижимая сильнее. — Ты… ты через чур игривый, — выдохнул Саша, его губы коснулись влажного виска Августа. — А ты — сдержанный, — парировал Август, его голос звучал приглушённо, его дыхание обжигало кожу Саши. Этот обмен фраз, такой простой и такой оголённый, стал последним толчком. Они рухнули на широкое ложе, и матрас принял их с тихим стоном пружин. Простыни, холодные и идеально натянутые, сразу же смялись под ними, стали влажными от их тел. Первые мгновения были слепыми, управляемыми чистым инстинктом и накопившимся за день, за недели, за месяцы напряжением. Поцелуи были не нежными, а жадными, требовательными, как будто они пытались вобрать друг друга внутрь, доказать на клеточном уровне, что эта близость — тепло кожи под ладонями, бешеный стук сердца о грудную клетку, переплетение пальцев — единственная неоспоримая истина в мире лжи и манипуляций. Август, обычно такой сдержанный, чья каждая эмоция была взвешена и упакована, отвечал на каждое движение Саши с яростной, почти отчаянной интенсивностью. Его руки, впивались в рыжие, непослушные кудри, в кожу плеч, цеплялись за бёдра, словно он боялся, что если ослабит хватку, его снова засосёт в чёрный, холодный омут воспоминаний, где прикосновения приносили только боль. Саша оказался сверху, опираясь на локти, его тело, отливающее в полумраке молочной белизной, отбрасывало длинную тень на лицо Августа. Их губы на миг разъединились, повиснув в сантиметре друг от друга. Саша, тяжело и прерывисто дыша, смотрел в темные, расширенные зрачки внизу, пытаясь прочесть в них что-то помимо страсти. — Ты… всё в порядке? — прошептал он, и шепот прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине комнаты. — Да, — был короткий, отрубленный ответ. Руки Августа потянули его вниз снова. — А вот так? — Саша намеренно сместил бёдра, изменив угол, его движения стали осторожными, выверенными. — Здесь нормально? Не давит? — Саш… — Подожди. А если я… — он начал медленное, контролируемое движение, но оно выглядело не естественным, а заученным, как упражнение. Его голос звучал отстранённо: — Маргарита Сергеевна говорила, нужно проговаривать. Август замер под ним. Волна вожделения в его глазах начала отступать, обнажая мель — раздражения и уколотой боли. — Что ты делаешь? — его голос стал тише, но в нём зазвенела холодная, отточенная сталь. — Ты сейчас не на сеансе. Выключи психотерапевта. — Но я должен! Я боюсь, что опять… — голос Саши дрогнул, выдавая его собственный, животный страх. Он опустил голову, упёрся горячим лбом во впадину между ключиц Августа. Его дыхание стало сбивчивым. — Чёрт. Я так хочу тебя, что у меня всё дрожит, а в голове сидит этот идиотский голос: «спроси, уточни, не сделай больно, не спровоцируй». Август на секунду зажмурился. Внезапная волна горечи подступила к горлу, горькой и знакомой. Он провёл ладонью по его спине, чувствуя, как под кожей бьётся напряжённый пульс. — Тогда выгони его, — прошептал он, и в его голосе была усталость. — Выгони этот голос. На сегодня. Просто… будь собой. Я в порядке. Я здесь. С тобой. И ничего не произойдёт. — Не могу, — сдавленно, почти беззвучно, сказал Саша, поднимая голову. В его глазах стояла не детская растерянность, а взрослая, отчаянная решимость. — Не могу, потому что помню твой взгляд тогда. Ты был не здесь. Ты был… в другом месте. И это был самый страшный момент в моей жизни. Я не переживу этого снова, Август. Не переживу, если причиню тебе боль. И эта искренность, этот страх не за себя, а за него, этот щит, который Саша пытался выстроить из терапевтических методик, стали последней каплей. Раздражение вспыхнуло с новой силой — яростное, обжигающее. Но направлено оно было не на Сашу, а на всю ситуацию, на своё собственное проклятое прошлое, которое теперь диктовало правила даже здесь, в этом святилище. — Хорошо, — прошипел Август. В его движении не было злобы, лишь сконцентрированная, хищная сила, рожденная из чистого разочарования. Он перехватил инициативу, его мускулы напряглись, и в одно плавное, непререкаемое движение он перекатил их, сменив позицию. Теперь он был сверху, упираясь коленями в матрас по бокам от тела Саши, сидя на нём верхом, доминируя всей своей массой и волей. Саша ахнул от неожиданности и чисто физического ощущения контроля, его спина погрузилась в прохладный шёлк простыни. Август наклонился. Их лица снова оказались в опасной, интимной близости. Его пальцы снова вплелись в рыжие пряди, прижимая голову Саши к подушке — жест владения, утверждения власти, но без жестокости. — Так лучше? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций, полным вызова и горечи. — Я контролирую ситуацию. Всё. Никакой беспомощности. Никаких неожиданностей. Успокоился, сиделка? Доволен? Саша, лежа под ним, смотрел вверх. И вдруг его лицо озарилось не обидой или страхом, а острым, ясным пониманием. Слова Маргариты Сергеевны пронеслись в сознании, сложившись в пазл: «Триггер — поза подчинённости, ощущение ловушки. Ищите динамику, где вы остаётесь активным субъектом, где контроль исходит от вас…» — Да, — выдохнул Саша, и в его голосе прозвучало не покорность, а почти торжествующее прозрение. — Так. Именно так. Тебе нужна… доминантная позиция. Управляй процессом. Глубиной. Скоростью. Всем. Ты должен чувствовать, что всё в твоей власти. Даже… — он чуть приподнял бёдра, предлагая, но не настаивая, — даже то, чтобы остановить всё в одну секунду. По своей воле. Август замер. Вся его показная бравада, этот панцирь доминирования, на мгновение треснул, обнажив жгучую неловкость и растерянность. Яркий, предательский румянец залил его скулы, щёки, растекался по шее, и даже в скупом свете это было видно — смущение, смешанное с шоком от такой откровенности. Он отвёл взгляд в сторону, к резному изголовью кровати. — Это… звучит как инструкция из дешёвого романа, — пробормотал он, и его пальцы в волосах Саши разжались, лишь слегка касаясь теперь. — И выглядеть должно соответственно идиотски. Саша, вместо ответа, медленно поднял руки. Он не стал отталкивать, не попытался снова перевернуться. Он обвил его шею, потянул вниз, пока их лбы не соприкоснулись, пока их дыхание не смешалось в одно тёплое, влажное облако. Его голос стал тихим, убедительным, лишённым всякой иронии или клиничности. — Забудь, как это звучит или выглядит. Забудь слова. Все слова. Просто почувствуй. Ты — здесь. Ты — на мне. Ты над ситуацией. Никто не держит тебя сверху. Никто не ограничивает. Ты можешь замедлиться до полной остановки, если захочешь. Можешь ускориться, пока мир не поплывёт. Можешь… просто смотреть на меня. И видеть, что это я. И я доверяю тебе весь свой контроль. Его слова, произнесённые почти в губы, действовали как заклинание, как тёплое масло, льющееся на заевший механизм страха и стыда. Август закрыл глаза, сделал глубокий, дрожащий вдох, вбирая в себя этот запах — свой, Сашин, ночной — и эти слова. Когда он открыл их снова, в тёмной глубине уже не было паники. Было сконцентрированное, испытующее внимание. Он медленно, будто проверяя прочность нового моста, выпрямил спину, сохраняя позицию сверху. Его руки опустились с волос на грудь Саши, ладони легли плашмя на рёбра, чувствуя под собой учащённый, но ровный стук сердца — стук доверия. И тогда он начал движение. Осторожное, почти нерешительное, бесконечно медленное. Но с каждым плавным, контролируемым смещением бёдер, с каждым микрометром продвижения, которое он дозировал и выверял, напряжение в его плечах, в челюсти начинало таять. Он действительно всё контролировал. Каждый вдох Саши, каждое изменение в выражении его глаз, каждое непроизвольное движение его рук, скользивших теперь по его бокам. И это знание — не обременяло. Оно освобождало. Оно давало ему землю под ногами в самом центре бури чувств. В его глазах зажёгся не знакомый Саше огонь неистовой страсти, а нечто иное — сосредоточенная, почти хирургическая власть, смешанная с удивлением и щемящей нежностью. Такого между ними ещё не было. Это была не борьба и не бегство. Это был танец, где он впервые чувствовал себя ведущим, не боясь следующего шага. Саша лежал, отдаваясь этому контролю полностью. Он не пытался руководить, лишь отвечал движением на движение, его руки скользили по напряжённым предплечьям Августа, по влажной от усилия спине, по сильным бёдрам, мягко поощряя, но не направляя. Он смотрел ему прямо в глаза, и его взгляд был прозрачным, открытым, полным безоговорочного принятия. Постепенно, по мере того как доверие росло, осторожность сменилась уверенностью. Ритм стал ровнее, глубже, обретая свою, новую, незнакомую им обоим грацию — не порывистую, а волнообразную, не сметающую, а наполняющую. Это было исследование. Тщательное, взаимное исследование новой территории, где контроль был не клеткой, а языком, на котором они могли наконец говорить без страха. Август дышал ровно, его взгляд не отрывался от Саши, будто сверяясь с самой главной картой реальности, убеждаясь с каждым мгновением, что прошлое осталось за дверью и не ворвётся сюда, в этот хрупкий, сотканный из доверия миг. Когда волна наконец набрала силу и пошла на них, это не было внезапным обвалом, сметающим всё сознание. Это было мощное, глубокое, осознанное восхождение. Август не зажмурился, не отвернулся в подушку. Он издал тихий, сдавленный звук, больше похожий на стон освобождения, чем на крик, и его тело на мгновение замерло в высшей точке, будто фиксируя это состояние абсолютной власти и абсолютной отдачи, прежде чем обмякнуть, рухнув вниз. Но не всей тяжестью — он успел перекатиться на бок, увлекая Сашу с собой в объятия, не разрывая физической связи, сохраняя её ещё несколько трепетных мгновений. Они лежали, тяжело дыша, прижавшись лбами и переплетёнными ногами, в абсолютной, благодатной тишине, нарушаемой лишь бешеным, постепенно затихающим стуком двух сердец, бьющихся уже почти в унисон. Никаких слов не было нужно. Никаких инструкций. Новый паттерн был не просто найден — он был прожит, выстрадан и принят. Карта была сожжена. Осталась только территория — тёплая, реальная, их. Первые лучи осеннего солнца, не золотые, а скорее медово-бледные и робкие, пробивались сквозь едва заметную щель в бархатных портьерах цвета старого вина. Они не освещали, а лишь намечали контуры мира: резное изголовье кровати, складки скомканного шёлка простыней, два тела в глубоком, животном переплетении. Саша спал, раскинувшись с царственной беспечностью, одна рука закинута за голову, другая — тяжёлая, тёплая — лежала на животе Августа. Тот спал иначе — свернувшись калачиком, будто даже во сне стремился занять как можно меньше места, уткнувшись лицом во впадину между ключицей и плечом Саши. Его дыхание было почти неслышным, лишь лёгкий выдох время от времени шевелил рыжие волосы на груди спутника. Они пахли сном, кожей и едва уловимым, богохульством, застрявшим в складках постельного белья. Август проснулся первым. Не от звука — в поместье царила гробовая, придавленная коврами тишина, — а от внутреннего, вшитого в ДНК чувства опасности. Его сознание всплыло из тёплых, тёмных вод сна резко, как от толчка. Он не открывал глаз сразу, слушая. Под щекой — ровный, мощный стук чужого сердца. Вокруг — тепло, иное, не его собственное, обволакивающее. Он лежал на боку, прижавшись всем телом к Саше, и это ощущение полной расслабленности, полного доверия к другому телу было настолько чуждым, что на секунду вызвало панику. Где я? Чьё это дыхание у меня над головой? Потом память вернулась каскадом образов: ночь, фонтан, смех, тёплые простыни, новые, пугающие и освобождающие паттерны… И тишина после. Тишина, в которой не было одиночества. Он осторожно приоткрыл веки. Взгляд упал на электронные часы на прикроватной тумбе из тёмного ореха. 06:47. Время ещё было, но его мало. Практический, выживательный мозг, тот самый, что годами вытаскивал его из передряг, тут же выдал чёткий, неоспоримый приказ: Эвакуироваться. Немедленно. Пока дом спит. Пока этот хрупкий ночной мир, существующий только в пределах этой кровати, не был раздавлен тяжёлой поступью дневной реальности Романовых. Мысль была холодной и жёсткой, как лезвие. Он начал медленное, контролируемое движение, пытаясь приподнять голову, не нарушив хрупкого равновесия. Мышцы ныли приятной усталостью, каждая прожитая минута вчерашнего вечера отзывалась в них лёгкой болью. Его взгляд, острый, как у зверя на чужой территории, метнулся по комнате, сканируя пространство в поисках одежды. И тут его ждало прозаичное, но катастрофическое открытие. Его вещи — тёмные брюки, бордовая, теперь безнадёжно помятая рубашка, носки — всё это лежало аккуратной или не очень кучей… на ковре у Сашиной стороны кровати. То есть, чтобы добраться до своего прикрытия, ему предстояло либо совершить голый марш-бросок через половину комнаты, либо… перелезть через Сашу. Прямо сейчас. Пока он спит. Август почувствовал, как по его шее, щекам, самым кончикам ушей разливается знакомый, ненавистный жар — жар дикого, животного стыда. Идти голым при свете дня, даже в полумраке комнаты, казалось невозможным унижением. Это было хуже, чем любая физическая уязвимость. Но и лезть через него, касаясь обнажённой кожей его спящего тела… Собрав всю свою железную волю в кулак, он выбрал второе. Медленно, с грацией тяжелого хищника, старающегося не задеть ветку, он начал приподниматься на локте, затем отрывать от матраса ногу, пытаясь перекинуть её через спящего. В этот самый миг, когда его бедро уже зависло в воздухе, две сильные, тёплые руки обхватили его за талию с такой неожиданной силой, что он ахнул и рухнул обратно. Но не на холодные простыни, а прямо на Сашу, кожей к коже, грудью к груди, животом к животу. Полный, ничем не скрытый контакт. Август замер, парализованный. — Настолько понравился вчерашний эксперимент, что решил повторить его в режиме сомнамбулы? — чуть ли не пропел Саша, его голос был низким, хриплым от сна и полным беззлобного, сияющего озорства. Он приоткрыл один глаз, потом второй, и в этих зелёных глубинах не было и следа сонливости — лишь яркое, живое удовольствие. Он явно проснулся раньше и всё это время наблюдал, наслаждаясь зрелищем. — Ещё чего, — буркнул Август, чувствуя, как стыдливый жар теперь смешивается с другим, более опасным и знакомым теплом, разливающимся по низу живота от этого внезапного, тотального контакта. — Я просто… одежду брал. Она у тебя. — А с твоей-то стороны кровати разве нет пола? — не отпуская, продолжал Саша, его улыбка растягивалась до ушей. Он явно ловил кайф от каждой секунды замешательства на обычно непроницаемом лице Августа. Его пальцы легонько водили по его обнажённой спине, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы. — Или ты боишься, что с этой стороны под кроватью монстр живёт? — Я… чёрт возьми, — выдавил из себя Август, понимая всю идиотскую абсурдность ситуации и своего положения. Он мог бы легко вырваться — объятия Саши были сильными, но не сковывающими. Но было что-то в этой утренней наготе, в этом пристальном, любящем, но насмешливом взгляде, что парализовало его волю куда вернее любых кандалов. — Стесняешься? — Саша приподнял бровь, его губы дрогнули от сдерживаемого смеха. — Ходить голым передо мной? После всего, что было? После… всего? До сих пор? — Нет! — выпалил Август слишком быстро, слишком громко, и тут же залился такой яркой, пылающей краской. Его уши горели, как два сигнальных огня. — Просто… неэстетично. Утро. Свет. Саша не выдержал. Он рассмеялся — тихим, счастливым, бархатным смехом, который исходил из самой глубины груди и передавался Августу через каждую точку соприкосновения, вибрируя в его костях. Он притянул его ещё ближе, вжимая в себя, и поцеловал в тот самый участок виска, где под тонкой кожей отчаянно бился пульс. — Боже правый, какой же ты невыносимо милый, когда смущаешься. Прямо первокурсник, которого застукали в общежитии с чужой девушкой. Только вместо девушки — я. И мы оба голые. — Фу, блять, выбрось это из головы, — скривился Август, наконец находя в себе силы вырваться. Он буквально выпрыгнул из объятий, как ошпаренный, и его обнажённое тело — длинное, подтянутое, покрытое бледными шрамами и тёмными родинками — на секунду мелькнуло в золотой пыльной полосе солнца, прежде чем он, крадучись, как вор, метнулся к своей куче одежды. Он подхватил её, прижимая к груди смятым комком, как единственный доступный щит. — Обязательно напомни мне как-нибудь утром, — с преувеличенной задумчивостью произнёс Саша, опершись на локоть и внимательно, с нескрываемым удовольствием разглядывая его со спины — напряжённые лопатки, впадину в пояснице, — ну, тем, чем мы вчера занимались. А то так и будешь до седых волос прикрываться передо мной штанами, как грешник в день страшного суда. Это же нечестно. У меня перед тобой никаких секретов нет. Вот, смотри. И он действительно откинул одеяло, демонстративно потянулся, выставив напоказ всё своё тело — бледное, веснушчатое, абсолютно беззащитное и в этой беззащитности — бесконечно доверчивое. — Ага, уже бегу сломя голову исполнять твои утренние капризы, — язвительно бросил Август через плечо, начиная на ощупь, дрожащими пальцами, разбирать смятую ткань. Он плюхнулся на край кровати спиной к Саше, торопливо натягивая брюки, и невольно, рефлекторно, прикрыл ладонью пах, словно даже сквозь плотную ткань всё ещё чувствовал на себе тот оценивающий, насмешливый взгляд. Саша перевернулся на спину, глядя в потолок с лепниной, и его голос потерял игривые нотки, стал тише, серьёзнее. — Скажи честно… почему? Почему именно меня ты стесняешься? Разве мы не… партнёры во всём? — Партнёры, — фыркнул Август, надевая рубашку и с трудом попадая пальцами в мелкие, хитрые пуговицы, — бывают только в юридических фирмах и на танцполе. Это холодное, контрактное слово. Оно не про… это. — Хорошо, — Саша повернулся к нему на бок, подперев голову согнутой рукой. Его взгляд стал пристальным, почти гипнотическим. — Тогда как тебе… «спутники по жизни»? Звучит солидно. И романтично. Как две планеты на одной орбите. — Из разряда астрономии или рельсового транспорта? — не оборачиваясь, проворчал Август, пытаясь привести в порядок безнадёжно помятый воротник. — Ну уж к «возлюбленным» ты точно не придерешься, — усмехнулся Саша, видя, как напряглась спина Августа, как его плечи неестественно замерли. В комнате повисла густая, звенящая пауза, наполненная лишь утренними звуками просыпающегося левиафана-дома — далёким гулом воды в скрытых трубах, скрипом многовековой истории половицы в коридоре, каким-то тихим, металлическим лязгом с кухни внизу. И тут Саша сел на кровати, скрестив ноги по-турецки, прямо посреди смятого белья. Его лицо стало не просто серьёзным — оно стало требовательным. Взгляд твёрдым, зелёным лезвием впился в спину Августа. — Так. Давай без шуток. Без двусмысленности. Назови меня. Просто назови. Кто я для тебя? Своими словами. Август, наконец закончив с пуговицами, медленно, будто через силу, обернулся. Его лицо было каменной маской, но в уголках губ и в напряжённых веках читалась внутренняя борьба. — Что? — Ты прекрасно слышал, — Саша не моргнул. — Обозначь. Чётко и ясно. Для себя. Для меня. Кто я? — Он ненавидел эту неопределённость, эти тени, эти намёки. Ему, выросшему среди фальши, нужны были, якоря из настоящих, тяжёлых, честных слов. — Ты и так прекрасно знаешь, кто ты для меня, — с лёгким, нервным раздражением произнёс Август, закатив глаза к потолку, как будто ища помощи у лепных ангелов. Он встал, чтобы надеть носки, совершая простые действия, чтобы выиграть время. — Разве моих действий недостаточно? Моих… поступков. Всей этой… истории. — Он сделал неловкий, широкий жест рукой, охватывающий и комнату, и их общее прошлое, и эту кровать. — Слова — это просто выдох. Звук. Они ничего не стоят. — Нет! — Саша тоже вскочил с кровати, теперь они стояли друг напротив друга, разделённые лишь метром пространства, пронизанного утренним светом и напряжением. Саша скрестил руки на голой груди, принимая позу обиженного, но непреклонного ребёнка, который требует своего. — Недостаточно! Я не хочу догадываться, интерпретировать, читать между строк! Я устал от этого! Я хочу слышать! Хочу, чтобы ты сказал это. Вслух. Чтобы это прозвучало в этом доме. Хотя бы раз. Август замер, глядя на него. Он видел не каприз, а настоящую, глубокую, почти физическую боль от неопределённости, хотя и так всё было известно. Он вздохнул — долго, тяжело, как будто выдыхая из себя последние остатки сопротивления, проводя рукой по лицу, смахивая остатки сна и привычную броню. Потом он сделал шаг вперёд, поднял глаза, встречаясь с соседними. Его карий взгляд был серьёзным, почти суровым, но в самой глубине, за всеми стенами, таяла та самая, редкая, беззащитная нежность, которую он показывал только перед ним. — Ты, — начал он тихо, отчётливо, словно вырезая каждое слово из собственного сердца, — мой возлюбленный. Он сделал паузу, глядя, как зрачки Саши расширяются, как в них вспыхивает что-то яркое, но тут же гаснет, потому что ожидание ещё не удовлетворено. Оно висело между ними тяжёлой, невидимой глыбой. Август снова вздохнул, сдавленно, и продолжил, уже почти шёпотом, но таким чётким, что каждое слово падало между ними с весом клятвы: — Ты мой возлюбленный. Мой парень. Мой… партнёр. Спутник. Бойфренд. И каких только ещё глупых, вычурных или простых слов не придумали люди для таких… для нас. Но для меня все эти слова — пустышки. Ярлыки из чужих словарей. Они ничего не весят. Ничего не объясняют. Потому что нет на свете такого слова, которое могло бы описать… — он замолчал, ища выражение, и его голос впервые за всё утро дрогнул, стал хриплым, надтреснутым от переполнявшей его, давящей на рёбра нежности, — …которое могло бы описать, как я тебя люблю. И как я… благодарен. До слёз. До боли. Бездонно благодарен просто за то, что ты есть. В моей жизни. За каждую секунду, прожитую рядом. И за всё, через что ты прошёл… со мной. Mein Schatz. Последние два слова он прошептал уже на родном языке, низко и гортанно, и они прозвучали не как иностранное словечко, а как самое сокровенное, самое древнее и самое дорогое признание, вырвавшееся из самого нутра. Затем он потянулся и поцеловал Сашу в губы — коротко, сухо, почти ребячески, но с такой сокрушительной, немой нежностью, что у того перехватило дыхание и по спине пробежали мурашки. Этот простой поцелуй стал фитилём. Саша не выдержал. Он обхватил Августа за шею, вцепился пальцами в его ещё влажные от сна волосы и наклонил к себе, углубляя поцелуй, превращая его из нежного жеста в нечто жадное, благодарное, дикое. Через несколько секунд он оторвался, прижавшись лбом к его лбу, его глаза сияли влажным, ярким блеском. — Ммм… такой ответ, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучало довольное, победное мурлыканье, — меня более чем устраивает. И всё же… для внешнего мира? Не для этого конечно же, — он кивнул в сторону двери, за которой бушевала жизнь особняка, — как тебе нравится? Август, всё ещё находясь в его объятиях, откинул голову назад и снова закатил глаза, но теперь уже с усталой, почти счастливой улыбкой, тронувшей уголки его губ. — Мне, честно, абсолютно без разницы. Выбирай любое. Назначай сам. Как хочешь, так и будем… обозначать эти наши сложные, странные, прекрасные и совершенно безумные отношения. Саша прищурился, и на его лице появилась та самая хитрая, озорная улыбка, которая всегда предвещала нечто экстремальное. — Супруги? — бросил он невинным, почти ангельским тоном, как будто предлагал выбор между омлетом и глазуньей. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Август ахнул так, будто ему в солнечное сплетение всадили кулак. Краска, только-только отступившая с его щёк, хлынула обратно с такой яростью, что он, казалось, сейчас лопнет, как перезрелый плод. Его глаза округлились до размеров блюдец. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, выдавил из себя лишь бессвязный хрип, закрыл, снова открыл, пытаясь найти воздух и слова, но его язык, обычно такой острый, предательски прилип к нёбу. И в этот самый момент, когда комната, кажется, замерла в ожидании его реакции, судьба решила поставить жирную точку. Оглушительный, сокрушительный грохот разбивающегося фарфора, ударившегося о дубовый паркет, прорезал утреннюю тишину, как сапёрный подрыв. Звук был таким резким и неожиданным, что оба вздрогнули, как от электрического разряда, и синхронно, в унисон, рванули головами в сторону двери. В дверном проёме бледная как смерть, стояла Анфиса, одна из младших горничных. Девушка лет девятнадцати, с аккуратным пучком волос и обычно румяными щеками, теперь напоминала восковую фигуру. Её рука была судорожно прижата ко рту, глаза, огромные от чистого, немого ужаса, были прикованы к ним — к обнажённому по пояс Саше, к полуодетому, обнимающему его Августу, к этой картине домашней, интимной близости, которую она никак не ожидала увидеть, разнося утренний кофе. У её ног, на дорогом персидском ковре с витиеватыми узорами, лежал опрокинутый серебряный поднос, сверкавший зловещим блеском. Вокруг, подобно лепесткам ядовитого цветка, раскидались осколки тончайшего фарфора — чашка и блюдце из сервиза «Императорский». Между осколками медленно растекалась, впитываясь в шерсть, лужица чёрного, ещё дымящегося кофе, издавая горький, влажный запах. Анфиса издала тонкий, писклявый звук, полный такого беспомощного ужаса и смущения, что стало почти жаль её. Наступила мёртвая тишина. Даже пылинки в солнечных лучах, казалось, застыли в воздухе. Август и Саша стояли, застывшие в немой сцене, всё ещё обнявшись, полуодетые, с лицами, на которых в считанные секунды сменилась целая гамма эмоций — от леденящего ужаса. Трещина прошла не только по фарфору.

***

Николай Романов, сидя в утренней солнечной столовой, отодвинул от себя газету. Воздух пах свежесваренным кофе, воздушными круассанами и тревогой, которую он пока не мог определить. Его взгляд скользнул к пустующему стулу напротив — стулу сына. — Вы разбудили Александра? — спросил он, не глядя на вошедшего дворецкого, Леонида, и сделав глоток из тонкой фарфоровой чашки. Голос его был ровным, но в нём уже висела лёгкая досада. Леонид, безупречный в своём тёмном костюме, стоял навытяжку, держа руки за спиной. Его лицо было слегка озабоченным. — Отправили за ним одну из горничных, Николай Александрович, с утренним кофе, как обычно. Но она… ещё не вернулась. Прошло уже двадцать минут. Брови Николая, густые и седые, медленно поползли вверх. — А господин Вернер? Его уже оповестили, что завтрак подан? — С господином Вернером… небольшая заминка, — Леонид слегка сглотнул, что было для него нехарактерно. — Его не обнаружили в его покоях. Комната пуста. Постель… смята, но холодная. Николай медленно поставил чашку на блюдце. Звук был тихим, но в тишине столовой он прозвучал, как выстрел. — Не обнаружили? — он повторил, и его голос стал чуть ниже. — А по камерам смотрели? Он же не ушёл куда-то? — Именно в этом странность, Николай Александрович. Просмотрели записи с камер в коридорах гостевого крыла. После вашей… беседы прошлой ночью, господин Вернер вернулся в свою комнату. И больше оттуда не выходил. Ни через дверь, ни… иным способом. — Леонид говорил с осторожностью человека, докладывающего о необъяснимом явлении. Николай Романов хмыкнул, но в этом звуке не было веселья. Было холодное, аналитическое недоумение. Он потер пальцами кончики усов, привычным жестом размышления. — Странно. И Саша уже слишком долго задерживается. Не похоже на него — проспать. Особенно после вчерашнего… волнения. — Сходить за ним ещё раз, Николай Александрович? Более настойчиво? — предложил дворецкий. — Нет. Пойдём вместе. Мне всё это не нравится, — отрезал Николай, отодвигая стул. Его движения были плавными, но в них чувствовалась стальная пружина готовности к неприятностям. — Что-то тут не так. Они поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Тишина в коридорах была гулкой, почти давящей. Подойдя к двери сына, Николай кивнул Леониду. Тот постучал — три чётких, вежливых удара. Ответа не последовало. Ни шороха, ни голоса. Николай нахмурился ещё сильнее. — Открывай, — скомандовал он, и в его тоне уже не было места для обсуждений. Леонид беззвучно достал мастер-ключ, щёлкнул замком и распахнул массивную дубовую дверь. Картина, представшая их глазам, на секунду заставила даже видавшего виды дворецкого замереть. Пол у двери был усыпан осколками фарфора. На дорогом персидском ковре раскинулось бурое пятно пролитого кофе. Вещи Саши — футболка, пижамные штаны — валялись на полу, брошенные впопыхах. Но самое главное — из-за спинки кровати доносились звуки. Не тихий разговор, а сдавленный, явно женский смех, перемежающийся низким, довольным смешком мужчины. Оба мужчины с синхронным, остолбенелым недоумением перевели взгляды в сторону кровати, скрытой от них высоким резным изголовьем. На белоснежных простынях, прикрытая одеялом лишь до пояса, лежала Анфиса — одна из молодых горничных. Её лицо, обычно скромное и сосредоточенное, было раскрасневшимся от смеха, а оголённые плечи и руки выдавали отсутствие верхней части униформы. Увидев хозяина дома и дворецкого, она вскрикнула — тонко, испуганно — и рванула одеяло выше, чтобы прикрыть покрасневшее лицо, а заодно и грудь. — Какого чёрта?! — вырвалось у Николая, и это было не криком, а низким, леденящим рыком, полным чистейшего, немого шока. И в этот момент из-за изголовья показался его сын. Александр. Расцелованный, с губами, размазанными яркой, бордовой помадой. Его шея и плечи были покрыты такими же алыми следами поцелуев. И он был… абсолютно гол. Он вылез из-за кровати, как будто только что поднимал что-то с пола, и теперь стоял, не пытаясь даже прикрыться, с выражением скорее раздражения, чем стыда. Весёлый смех моментально слетел с его лица, сменившись холодной, оборонительной злостью. — Александр! Немедленно объяснись! Что это за безобразие?! — Николай сделал шаг вперёд, его лицо стало багровым от гнева и унижения. — Нет, отец! Это ты мне объясни! — парировал Саша, его голос звенел от сдерживаемой ярости и наглости, которую Николай никогда в нём не видел. — Что ты забыл в моей комнате без приглашения? И почему твой дворецкий врывается ко мне, как в публичный дом?! Николай опешил. Этот тон, эта дерзость, это абсолютное отсутствие раскаяния — всё это было в новинку. Его Саша, всегда либо покорный, либо холодно отстранённый, никогда не вёл себя так. Это был вызов. Прямой и грубый. — Это мой дом! — процедил Николай, но даже в его собственном голосе прозвучала неуверенность перед этой неожиданной трансформацией. — А это — моя комната! — отрезал Саша, делая ударение на каждом слове. — Моя личная территория! Ты сам, кстати, обещал её не нарушать без крайней необходимости. Судя по всему, утренний кофе — это теперь «крайняя необходимость» в империи Романовых? Николай, не в силах выносить этот разговор, пока его сын лежит перед ним в таком виде, сделал ещё один решительный шаг к кровати, возможно, чтобы прикрыть его или оттащить. Но Саша был быстрее. Он не отступил. Напротив, он встал и вышел на открытое пространство, встав между отцом и ложем, демонстрируя себя полностью, без тени смущения. Его поза была вызывающей, почти воинственной. Николай Романов ахнул, как будто получил удар в солнечное сплетение. Он резко зажмурился и, отшатнувшись, закрыл глаза ладонью, отворачиваясь всем корпусом. Леонид, стоявший за ним, поступил ровно так же, уставившись в узор на ковре с каменным лицом, на котором читалось только одно желание — провалиться сквозь землю. Анфиса, на кровати, с писком полностью укрылась с головой под одеялом. — Александр, я приказываю тебе немедленно… не ходить в чём мать родила! — выдавил из себя Николай, всё ещё не открывая глаз. Его авторитет трещал по швам под натиском этой сюрреалистичной ситуации. — Я приказываю тебе, отец, и твоему верному оруженосцу, — голос Саши был ледяным и чётким, — Немедленно выйти из моей комнаты! И закрыть за собой дверь. Я не ребёнок, за которым нужно следить. И уж точно не маленький мальчик, которому нужно выспрашивать разрешения на… интимную жизнь. Она, на минуточку, личная. Ключевое слово. В тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Николая, эти слова повисли тяжёлым, унизительным приговором. Николай развернулся, так и не взглянув больше на сына. — Я… буду ждать тебя к завтраку. Внизу. Через пятнадцать минут, — произнёс он глухо, сдавленно, и, не дожидаясь ответа, резко зашагал к выходу, толкнув в спину остолбеневшего Леонида. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным стуком. Саша стоял несколько секунд, слушая, как затихают их шаги в коридоре. Потом выдохнул — долго, с дрожью, выпуская из лёгких весь адреналин и ярость. Он повернулся к кровати. — Анфиса, прости, ради всего святого… Подожди ещё минутку под одеялом, не вылезай. Он накинул на себя первый попавшийся под руку шёлковый халат, висевший на спинке кресла, и завязал его на талии дрожащими пальцами. — Извини за этот… цирк. Ты втянулась в это совершенно случайно. Спасибо, что… не выдала. Одеяло приподнялось. Из-под края выглянуло лицо Анфисы. Оно больше не было испуганным. На нём была хитрая, понимающая улыбка. Она откинула одеяло — и оказалось, что на ней надета её обычная форма горничной. Только блузка была расстёгнута на пару пуговиц больше, чем обычно, а юбка слегка задрана для эффекта. Никакой наготы. — Ничего страшного, Александр Николаевич, — сказала она тихо, спуская ноги с кровати и быстро приводя себя в порядок. — Я всё поняла, как только господин Вернер нырнул за кровать, — Она покосилась в сторону тумбочки, где лежала ярко-бордовая помада. — Но вам, парням, правда, надо быть осторожнее. Не во всякой ситуации такой трюк пройдёт. В этот момент из-за кровати, с того самого места, куда он молниеносно юркнул, медленно поднялся Август. Его лицо было бледным от напряжения, но на губах играла та же вымученная улыбка, что и у Анфисы. А его губы… были густо намазаны той самой бордовой помадой. Неаккуратно, смазано, будто его разрисовал ребёнок. — Никогда ещё мне не приходилось краситься так быстро и в таких… экстремальных условиях, — прокомментировал он сухим тоном, вытирая тыльной стороной ладони размазанный бордовый цвет. Получилось только хуже. Саша, несмотря на весь стресс, не удержался и фыркнул. — А знаешь, тебе, в общем-то, идёт. Бордовый. Создаёт образ… опасного соблазнителя. Август закатил глаза с таким драматизмом, что Анфиса снова тихо захихикала. Потом, без лишних слов, он снова опустился на пол за кроватью, скрываясь из виду, будто давая понять, что его роль в этом спектакле окончена, и ему требуется время, чтобы прийти в себя от всего этого абсурда. Саша же взглянул на запертую дверь, потом на улыбающуюся Анфису, потом на торчащие из-за кровати носки Августа, и почувствовал, как дикая смесь паники, злости и торжества медленно сменяется в нём усталым, нервным хихиканьем. Утро, определённо, удалось. Столовая, казалось, замерла в ожидании шторма. Николай Романов сидел во главе стола, его пальцы медленно, методично барабанили по полированной поверхности красного дерева. Перед ним стояла остывшая чашка кофе и нетронутая тарелка. Воздух был густым, тяжёлым от невысказанных слов. Леонид стоял у буфета, превратившись в безмолвную статую, стараясь не привлекать внимания. Шаги в коридоре заставили Николая поднять голову. Саша вошёл. Он был одет безупречно — тёмные брюки, свежая рубашка, волосы аккуратно уложены. Но на его лице лежала холодная, неприступная маска, а в глазах горел остаточный огонь недавнего бунта. Он молча сел напротив отца, не глядя на него, и налил себе кофе. Минуту длилось молчание, нарушаемое лишь тихим звоном фарфора. — Хочешь объяснить, что это было? — начал Николай. Его голос был ровным, но в нём слышалось глухое напряжение, как перед грозой. — Что именно? — отрезал Саша, не поднимая глаз от чашки. — Не играй в глупые игры, Александр. Твое поведение. Эта… сцена. Служанкой в твоей спальне. Хождение в голом виде передо мной и прислугой. Это недопустимо. Ты не какой-то забулдыга в ночлежке, ты — Романов. Саша медленно поставил чашку. Звук был чересчур громким. — Я прекрасно осознаю, кто я, отец. Возможно, даже лучше, чем ты. И именно поэтому устал от того, что каждый мой шаг, каждый вздох в этом доме должен соответствовать некоему высочайшему «стандарту Романовых». Моя комната — последнее место, где я могу быть просто собой. Или, как оказалось, мог. — Быть собой — это не значит вести разгульный образ жизни и позорить фамилию! — голос Николая начал терять ровность. Он откинулся на спинку стула, смотря на сына с тем разочарованием, которое ранило сильнее любого крика. — Я понимаю, молодость, гормоны… но есть границы приличия. Есть уважение к дому, к семье. Ты думал о репутации этой девушки? О том, что подумают люди? — О, да, конечно! — сарказм в голосе Саши зазвенел, как разбитое стекло. — Давай поговорим о репутации. О том, как «люди» видят нас. Как они видят тебя, отца, который вчера вечером пытался купить лояльность моего друга деловым предложением, а сегодня врывается в спальню сына с проверкой! Какая прекрасная, целостная картина! Николай побледнел. Удар пришёлся точно в цель. — Это было необходимо. Я беспокоился. — Ты контролировал! Как всегда! Ты не «беспокоился» о том, с кем я. Ты беспокоился, что это может как-то повлиять на твои планы, на твой имидж! Я для тебя не сын, а актив! И этот актив начал вести себя непредсказуемо! — Ты говоришь чушь, — сквозь зубы произнёс Николай, но в его глазах мелькнула тень вины. — Я хочу для тебя лучшего. Хочу, чтобы ты был достойным человеком. А достойный человек не устраивает публичных представлений с прислугой! — А достойный человек уважает личные границы! — вскричал Саша, вскакивая с места. Его стул с грохотом отъехал назад. Вся холодность испарилась, сменившись кипящей яростью и обидой, копившимися годами. — Ты когда-нибудь спрашивал, чего хочу Я? Что нужно МНЕ? Нет! Ты решал, какая школа лучше, какой университет престижнее, с кем общаться выгодно, а кого стоит избегать! Моя жизнь — это сплошной график, составленный твоими помощниками! И теперь ты лезешь даже в мою постель с советами о «приличиях»? Да ты просто боишься, что я выйду из-под контроля! Что я начну жить так, как хочу, а не как удобно тебе! Он тяжело дышала, стоя перед отцом, его кулаки были сжаты. Николай смотрел на него, и впервые за многие годы в его взгляде, помимо гнева, читалось что-то вроде растерянности и… страха. Страха потерять сына окончательно. В этот момент напряжённую тишину нарушил Леонид. Он подошёл на почтительном расстоянии и тихо, но чётко доложил: — Николай Александрович… к главным воротам подъехала машина. Вас желает видеть госпожа Вейма Вернер. Говорит, что по предварительной договорённости заберёт своего брата и Александра Николаевича. Известие прозвучало, как глоток ледяного воздуха. Саша резко обернулся к дворецкому, потом к отцу. Его ярость, не нашедшая выхода, искала новую цель. Предложение Веймы, её появление — это был шанс. Шанс вырваться. Сейчас. — Прекрасно, — прошипел он, срывая со спинки стула свою куртку, которую принёс с собой. — Значит, моё тюремное заключение на сегодня окончено. Спасибо за… воспитательную беседу, отец. Как всегда, невероятно поучительно. Он уже собирался развернуться и уйти, когда в столовую спокойным шагом вошёл Август. Он тоже был собран и готов к выходу. Его лицо было спокойным, отстранённым, будто он ничего не слышал. Он кивнул Николаю. — Николай Александрович, благодарю за гостеприимство. Приношу извинения за возможные неудобства. Он уже направился к выходу вслед за Сашей, когда Леонид, с лицом, полным неподдельного служебного рвения и лёгкой паники, сделал осторожный шаг вперёд и слегка коснулся пальцем своего собственного рта, глядя пристально на Августа. Август на мгновение замер, не понимая. Леонид, наклонившись чуть ближе, так, чтобы слышал только он, прошептал, едва шевеля губами: — Господин Вернер… на губах… помада. Бордовый оттенок. В углу. Понимание, а затем — мимолётная, почти невидимая паника мелькнули в глазах Августа. Он машинально провёл тыльной стороной ладони по губам. — Ах. Да. Спасибо, Леонид. Весьма… предусмотрительно с вашей стороны, — пробормотал он, и его щёки слегка порозовели. Он быстро вышел из столовой, догоняя Сашу, который уже исчезал в коридоре. У главного подъезда, попивая кофе из термокружки и опираясь на капот своего служебного внедорожника, стояла Вейма. Она была в своём обычном «расслабленно-боевом» виде: тёмные брюки, элегантный пиджак, уложенные волосы. Увидев выходящих парней — одного с лицом, искажённым яростью, другого с загадочно поджатыми, слегка растертыми губами, — она широко ухмыльнулась. — Ну что, голубки? Отдохнули в хоромах? — крикнула она, открывая заднюю дверь. — Саша, ты похож на того котёнка, которого только что отлучили от миски с едой. А ты, братец, — её взгляд скользнул по губам Августа, — похоже, дегустировал что-то очень… яркое на завтрак. Не Романовский ли это портвейн? Август лишь мрачно фыркнул и полез на заднее сиденье, стараясь занять как можно меньше места. Саша, не говоря ни слова, плюхнулся рядом, уставившись в окно. Дверь захлопнулась, отгородив их от давящего величия особняка. — Итак, — Вейма завела мотор и тронулась с места, ловко лавируя между каменными львами у ворот, — судя по атмосфере в салоне, которая гуще моего утреннего кофе, семейная идиллия дала трещину. Что случилось? Отец снова читал лекции о преемственности династии? — Он ворвался ко мне в комнату! — вырвалось у Саши, и он выложил ей всё — с помадой, с Анной, с голым противостоянием. Вейма слушала, изредка вставляя: «Ну ты даёшь!» или «Классический Николай Александрович, обожаю!». Когда история закончилась, она расхохоталась — громко, от души. — Боже, я бы отдала полмесячного жалованья, чтобы увидеть лицо папочки в этот момент! Вы вдвоём — просто гении импровизации. Анфисе премию! А тебе, братец, — она косилась на Августа в зеркало заднего вида, — действительно, бордовый — твой цвет. Следует запомнить. Август, всё ещё пытавшийся незаметно стереть остатки косметики салфеткой, только пробурчал: — Закрой рот, Вейма. Просто вези нас. Пожалуйста. — Везу, везу, ваше высочество, — она свернула на оживлённую трассу, ведущую к университету. Музыка в машине была негромкой, современной, и постепенно напряжённость в салоне начала рассеиваться, замещаясь усталостью после эмоциональной бури. За окном мелькали осенние улицы, жёлтая листва, спешащие люди. — А знаете, что самое смешное? — вдруг сказала Вейма, уже серьёзнее. — Твой отец, Саш, скорее всего, сейчас сидит в своём кабинете и не знает, плакать ему или гордиться. С одной стороны — скандал, позор. С другой — его тихоня-сын впервые проявил характер, да ещё какой. Настоящий романовский, железный. Он этого и хотел, только не таким путём. Саша молчал, глядя в окно. Злость отступала, оставляя после себя пустоту и странное, щемящее чувство. Он посмотрел на Августа, сидевшего, скрестив руки, и уставившегося в спинку переднего сиденья. Тот поймал его взгляд, и в его глазах, на миг, мелькнуло что-то вроде усталой солидарности, понимания. Они оба были измотаны этой игрой — каждый в своей роли. Вейма, включив поворотник, свернула на знакомый поворот, ведущую к университетским воротам. — Ну вот, господа студенты, почти на месте. Готовьтесь к лекциям, конспектам и прочей светской суете. — она бросила на них лукавый взгляд в зеркало. Машина остановилась у главного корпуса. Саша и Август вышли в прохладный осенний воздух, пахнущий свободой, знаниями и простой, человеческой суетой, далёкой от интриг и давления родовых гнёзд. Они переглянулись ещё раз, и в этом взгляде было обещание — поговорить позже. А пока — просто идти вперёд, к своей, пусть и сложной, но общей жизни. Знакомый запах линолеума, дезинфекции, жареной картошки из общей кухни и юности врезался в них, как только они переступили порог общежития. После стерильной, давящей роскоши особняка этот микс был бальзамом на душу. Идя по длинному коридору, Саша невольно улыбался. Его взгляд скользил по дверям. — А помнишь — тихо начал он. — Первый день. Ты, раздражённый, с каменным лицом, «любезно» провёл мне экскурсию по универу. Август фыркнул, но в уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Конечно, ты стоял, как птенчик, выпавший из гнезда Романовых, с огромным чемоданом и пытался мне пожать руку. Я тогда подумал: «Боже, ещё один избалованный наследничек, который сломается после первой же сессии». — А я подумал: «Чёрт, какой красавец. И какой же засранец», — беззастенчиво признался Саша, на что Август лишь покачал головой, пытаясь скрыть довольную улыбку. — Мальчики! Дорогие мои! С возвращением! — Из-за угла, словно яркий, радостный вихрь, вынеслась Анна Викторовна. Её доброе лицо сияло, а в глазах стояли неподдельные слёзы умиления. Не дав им опомниться, она с силой, способной согнуть стальную балку, впилась в них обоих одновременно, устроив коллективное удушающее объятие, от которого хрустнули позвоночники. — Здрав-здравствуйте, Анна Викторовна, — выдавили они хором, посинев от нехватки воздуха, но не пытаясь вырваться. В её объятиях была вся та бесхитростная, тёплая забота, которой так не хватало в других местах. — Я как раз собиралась вас встречать! — радостно тараторила она, наконец отпустив их и доставая из кармана халата два пропуска. — Ваша комната уже проветрена, убрана! И ваши друзья… ой, они вас так ждали! Пойдёмте, пойдёмте! Она повела их по коридору, её каблуки весело цокали по полу. Подходя к их двери, она с таинственным видом приложила палец к губам: «Тссс!». Потом распахнула дверь. И в тот же миг в её лицо, с характерным, сочным шлёпком, прилетел огромный кусок шоколадного торта со взбитыми сливками. Крем медленно сполз по её щеке на белый костюм. — С ВОЗВРАЩЕНИЕМ! — грянул хор голосов из глубины комнаты. И тут же стих, сменившись гробовой, ужасной тишиной. На пороге, с ложкой для торта в одной руке и пустой тарелкой в другой, замер Лоренцо, его обычно беззаботное лицо исказила маска чистого, животного ужаса. — Чёрт… — прошептал он. — Это… это должен был быть Август. — Анна Викторовна… вы… в порядке? — осторожно, будто подходя к раненому тигру, спросила Мари, уже тянущаяся за платком. Оливер, с невозмутимым видом истинного джентльмена, уже протягивал директорше большой, чистый носовой платок. Анна Викторовна стояла секунду, не двигаясь. Потом медленно, очень медленно, провела пальцем по щеке, снимая порцию крема, и облизала его. — Ммм… Лоренцо, — произнесла она задумчиво. — Отменный торт. Прямо таки божественный крем. Жаль, что весь на мне. — М-да, — с ледяным скепсисом в голосе произнёс Август, переступая через порог. Его взгляд, полный немого укора, был прикован к бледнеющему итальянцу. — Жаль. Очень жаль. Суета, смех и крики радости постепенно улеглись. Комната, заваленная вещами, пахла теперь ещё и шоколадом и кофе. Оливер, развалившись в кресле, вёл оживлённый, полный сарказма спор с Августом о тонкостях британского чаепития, в ходе которого якобы была задета «честь немецкой турки». Мари, устроившись на подоконнике, с горящими глазами выпытывала у Саши подробности того злополучного дня в подвале Джефферсона — каждую деталь, каждое слово, каждый испуганный взгляд Виктории. Лоренцо, пытаясь загладить вину, устроил показательное кормление Мико вторым, нетронутым тортом, от которого та вежливо, но твёрдо отнекивалась. Вся эта хаотичная, шумная, прекрасная идиллия была для них как глоток свежего воздуха. Они скучали по этой кутерьме, по этим людям, по этой жизни. Но теперь, среди привычного хаоса, что-то изменилось. Вольно или невольно, их взгляды — Саши и Августа — постоянно находили друг друга через комнату. Быстрый, согревающий изнутри взгляд. Сдержанная улыбка в ответ. Тихий, понятный только им двоим кивок. — Вы знаете, — вдруг, прервав спор о чае, задумчиво произнёс Лоренцо, обводя всех взглядом знатока. — Вы, парни, как-то… поменялись. За время отсутствия. — Как поменялись? — мгновенно заинтересовался Оливер, забыв про турку. — Ну, я наблюдаю, — итальянец жестом оратора обвёл комнату. — Постоянно переглядываются. Улыбаются друг другу какими-то… тайными улыбками. Прямо как… женатики какие-нибудь. После долгой разлуки. — Он ухмыльнулся, заметив, как Саша нахмурился и покраснел. — Лоренц, не говори глупостей, — отмахнулась Мари, но в её глазах читалось любопытство. — Да, Лоренц, не говори глупостей, — ровным, но предостерегающим тоном продолжил Август, не глядя на него, а разглядывая обложку книги. — Пока не договорился до ещё больших глупостей. Стоящих гораздо дороже, чем твой торт. — Ой, боюсь-боюсь, — Лоренцо театрально поднял руки в знак капитуляции, но его глаза продолжали лукаво блестеть. — Ребята, они просто устали с дороги, вот и всё, — мягко вмешалась Мико, вставая. Её тихий, разумный голос всегда действовал умиротворяюще. — Уже поздно. Пойдёмте спать. Завтра учёба. Все, как заворожённые, послушно закивали. Девушки собрались и ушли к себе. Лоренцо, хлопнув Оливера по плечу, повёл его за собой. Август и Саша остались вдвоём в своей, наконец-то родной, комнате. — Ох, Геннадий, наконец-то ты дома! — с пафосом воскликнул Саша, хватая с подоконника знакомое растение и направляясь к раковине. — Как же я скучал по твоей зелёной, неблагодарной морде в этих стенах! — Как же я скучал по твоей специфической шизе в этих четырёх стенах, — усмехнулся Август, начав расставлять свои вещи по привычным, тщательно выверенным местам на полках и столе. Каждый предмет ложился на своё место с тихим, удовлетворяющим его стуком. — Кстати, о шизе, — Саша, полив Гену, повернулся и указал на большую пробковую доску, оставшуюся на стене. На ней до сих пор висели фотографии, карты, связанные ниточками записки — реликвии их детективного расследования. — Посмотри на это. До сих пор не могу поверить, что мы это сделали. Совсем одни. Он подошёл и обнял сзади подошедшего к доске Августа, прижавшись подбородком к его плечу. Август не отстранился, лишь положил свою руку поверх его. — Да, раскрыть-то раскрыли, — тихо сказал Август, его взгляд блуждал по лицам на фотографиях. — А вот к чему это в итоге привело… — Он обернулся в его объятиях, глядя Саше прямо в глаза. — Если бы мне в начале семестра сказали, что я буду… встречаться с первокурсником Александром Романовым после того, как мы поймаем брата моего отчима, который резал людей, как праздничные пироги… я бы отправил этого пророка осматривать космос прямо с моего кабинета в студсовете. Без скафандра. — А если бы мне сказали, — Саша отпустил его и плюхнулся на свою, пока ещё отдельную кровать, — что я стану любовником сына Вильгельма Вернера, причём после того, как мы вдвоём, как парни из плохого сериала, разоблачим маньяка… я бы, наверное, побежал. — Куда? — усмехнулся Август, открывая верхний ящик своего стола. — К тебе, — без запинки парировал Саша, и довольная улыбка озарила его лицо. Август закатил глаза, но улыбка не сошла с его губ. Он покопался в ящике, и его пальцы наткнулись на что-то маленькое, пластмассовое. Он вытащил это. Улыбка медленно сползла с его лица, словно её смыло невидимой волной. — Ты чего? — насторожился Саша, видя, как изменилось его выражение. Август молча протянул ему руку. На ладони лежала маленькая, белая пластиковая баночка с крышкой, защищённой от детей. Через прозрачный пластик были видны таблетки. — Видимо, запасные, — тихо произнёс Август, вертя баночку в пальцах. Его голос звучал отстранённо, будто он говорил о чём-то постороннем. — На крайний случай. Я и забыл про них. Саша встал с кровати. Он подошёл и положил свою руку поверх руки Августа, закрывая баночку. — Они тебе больше не нужны, — сказал он, и в его голосе была не жалость, а твёрдая, почти суровая уверенность и глубокая горечь за ту боль, что стояла за этими таблетками. Август посмотрел на него, потом снова на баночку. И странная, почти недоуменная улыбка тронула его губы. — Да. И… знаешь, что самое странное? У меня даже… желания нет. Нет этого внутреннего зуда, этой мысли: «А может, одну? На всякий случай». Вообще. Поразительно. — Я горжусь тобой, — прошептал Саша, поглаживая его по щеке. — Давай я их выкину. Прямо сейчас. Он потянулся за баночкой, но Август резко, почти инстинктивно, отдёрнул руку, зажав её в кулаке. — Нет. Я хочу сам. Это мой… мусор. Моё прошлое. Он замолчал, смотря на свой сжатый кулак. Потом разжал его, и взгляд его стал яснее. — Хотя… нет. Давай вместе. Так будет правильно. Они вышли в пустой, освещённый лишь дежурным ночником туалет. Август со щелчком открыл крышку баночки и одним движением высыпал таблетки в белую фаянсовую чашу унитаза. Маленькие, белые кружочки рассыпались, как град. Саша, не говоря ни слова, нажал на ручку смыва. Мощный водоворот унёс их в небытие, с грохотом и плеском, который в ночной тишине прозвучал невероятно громко и… символично. Они стояли, глядя на закручивающуюся воду, пока она не утихла, оставив после себя чистоту. Когда они вышли, их встретил Лоренцо, вышедший из своей комнаты с зубной щёткой в руке. Его взгляд скользнул с их серьёзных лиц на дверь туалета. — Эм… что вы делали вместе в туалете? — с неподдельным, глупым любопытством спросил он. — Эм… ну… — начал Саша, его мозг лихорадочно искал правдоподобное, но не с компрометирующее объяснение. — Тебя это не касается, — холодно, ровным тоном, без малейшей эмоции, перебил его Август. И, не удостоив итальянца ещё одним взглядом, прошёл мимо него в комнату. Лоренцо остолбенел. Его рот приоткрылся, щётка застыла на полпути ко рту. Он смотрел всему уходящему в комнату Августу с выражением чистого шока и раненой дружбы. Саша, проходя мимо, не смог скрыть мимолётной, очень быстрой и очень человеческой вспышки злорадства. В этот момент он чувствовал себя ближе к Августу, чем когда-либо, а Лоренцо с его простодушными вопросами вдруг оказался где-то очень далеко, по ту сторону невидимой стены. — Не думаешь, что это было… немного грубо? — осторожно спросил Саша, закрывая за собой дверь комнаты. Он не осуждал, просто констатировал. Август, уже снимая рубашку, лишь махнул рукой. — Лоренц меня знает. Он поймёт. Или не поймёт. Не важно. Давай спать, завтра дела в студсовете — меня с головой съедят, пока я отсутствовал. — Что это? — Саша притворно удивился, широко раскрыв глаза. — Неужели сам великий и ужасный Август Вернер жалуется на работу? Боже, мужчина, я вас не узнаю! Верните мне моего железного, несгибаемого главу студсовета! — Очень смешно, — фыркнул Август, заваливаясь под одеяло своей кровати. Но улыбка вернулась на его лицо, тёплая и усталая. — Спокойной ночи, Романов. — Спокойной ночи, Вернер, — ответил Саша, гася свет и укрываясь под своим одеялом. Ночь оказалась предательской. Тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Августа, давила на уши. Саша ворочался. Он лежал то на левом боку, то на правом, то на спине. Матрас, который раньше казался удобным, теперь был колючим и неудобным. Пустота пространства между кроватями шириной в метр ощущалась как пропасть. Ему было одиноко. Невыносимо, физически одиноко. Не хватало тепла другого тела рядом, его запаха, звука его сердца под ухом. Он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить Августа, и это напряжение сводило с ума. В конце концов он сел на кровати, обхватив голову руками, и уставился в темноту, в угол комнаты, где силуэт Августа, повернувшегося к стене, казался таким же одиноким и несчастным. — Не спится? — тихо, почти шёпотом, прозвучал в темноте знакомый голос. В нём не было и тени сна. Саша вздохнул с таким облегчением, что оно прозвучало, как стон. — Да, — просто сказал он. Слава богу, он не один такой чокнутый. — Я тоже, — признался Август, поворачиваясь к нему. В свете луны, пробивавшейся сквозь шторы, были видны его открытые глаза. — Уже часа два вожусь. Как будто отвык от этой кровати. Пауза повисла в воздухе, густая и значимая. — Я хочу спать с тобой, — выдавил наконец Саша, без предисловий, без шуток. Голос его был хриплым от усталости и искренности. — Просто спать. Чувствовать, что ты рядом. — Боюсь, наши кровати несколько малы для таких… грандиозных совместных предприятий, — усмехнулся Август, но в его усмешке не было отказа. — Мы можем их сдвинуть, — тут же, с внезапным энтузиазмом, предложил Саша, уже спуская ноги с кровати. — Господи, чем мы только не занимаемся, — простонал Август, но встал, видя, как Саша уже с решительным видом ухватился за изголовье своей кровати. — Ладно, ладно. Помогу. Только тихо, ради всего святого. Они, как два заговорщика, в кромешной темноте, на цыпочках, начали операцию. Пришлось отодвинуть книжный шкаф, который жалобно скрипнул. Потом, с глухим стуком, который в ночной тишине прозвучал как падение дерева, они сдвинули две узкие кровати вплотную друг к другу, образовав одно общее, не идеально ровное, но бесконечно желанное ложе. И они легли. Не обнимаясь сразу, а просто прижавшись спинами, потом развернувшись, найдя удобное положение в тесноте. Плечо к плечу, нога к ноге. Дыхание выровнялось, сердца замедлили свой бешеный ритм. Тепло от другого тела наполнило пространство под общим, натянутым на два матраса одеялом. И наконец, в это тёплое, безопасное пространство, пришёл сон. Настоящий, глубокий, безмятежный. Они были дома. И они были вместе.

***

Солнечный свет, игриво пробивавшийся сквозь пыльные окна кабинета студсовета, был обманом. Воздух внутри был наэлектризован до предела, густой от тишины и страха. За большим, поцарапанным столом сидели главы клубов и комитетов, съёжившиеся, как провинившиеся школьники. В центре этого молчаливого судилища стоял Август Вернер. Он не просто стоял. Он был эпицентром бури. Его пальцы, обычно такие точные и сдержанные, лихорадочно перебирали кипы бумаг, раскиданных по столу, будто пытаясь на ощупь оценить масштаб катастрофы. Его лицо, обычно бесстрастное, было бледным от сдержанного, кипящего гнева. Тишину, длившуюся уже пять минут, он разорвал не криком, а низким, раскатистым, леденящим душу рёвом, от которого все невольно вздрогнули. — ЧТО?! — звук ударил в стены и отскочил эхом. Август не смотрел ни на кого конкретно, его взгляд метался по стопкам документов, как взгляд сапёра на минном поле. — Вы… вы чем тут, простите, занимались, пока меня не было? Пироги пекли? Кроссворды разгадывали? — Его голос, начав с ледяной язвительности, начал набирать обороты, становясь громче, острее. — Я оставил вас на две недели! На две, блять, недели! А если бы я слёг на месяц? На полгода? Вы бы мне весь совет, весь университет развалили к чёртовой матери! И даже не заметили бы! «Осталопы» — это прозвучало особенно унизительно. Лиам, глава спортивного клуба, способный одним взглядом усмирить драку в спортзале, сейчас походил на испуганного медвежонка. — Август, родной, мы правда… очень старались держать всё под контролем, — начал он, запинаясь, разводя руками. — Мы встречались каждый день, распределяли… — Лучше бы не старались! — перебил его Август, швырнув на стол папку с яркой надписью «Дебют первокурсников». Папка приземлилась с глухим стуком, рассыпая листовки. — Ваше «старание» привело к тому, что дедлайны сорваны, бюджеты не согласованы, заявки от клубов не обработаны, а по поводу ремонта читального зала администрация уже прислала третье письмо с угрозами! Это не контроль! Это хаос под вывеской деятельности! Оливер, всегда выступавший голосом разума, осторожно поднял руку, как на уроке. — Август, спокойнее, дыши. Ничего… фатального не произошло. Всё поправимо. Август медленно, очень медленно перевёл на него взгляд. В его карих глазах вспыхнул такой холодный, бездонный огонь, что Оливер невольно откинулся на спинку стула. Немец молча наклонился, поднял с пола у своего кресла первую стопку бумаг — толстую, в палец шириной, — и с грохотом поставил её на стол, рядом с разорванной папкой. — Ничего страшного? — прошипел он. Виктория, пытаясь разрядить обстановку своим обычным оптимизмом, слабо улыбнулась. — Ну, не так уж и много… Ты же справлялся и с большей нагрузкой, помнишь, перед сессией? Август даже не взглянул на неё. Он снова наклонился и вытащил из-под стола вторую стопку. Ещё толще. Он поставил её на первую. Звук падающей тяжёлой пачки заставил всех содрогнуться. — Это, — сказал он ледяным тоном, — не просмотренные заявки на мероприятия. А это, — он пнул ногой что-то под столом, — отчёты по расходам за прошлый месяц. Там, кстати, ещё три таких же пачки. — Он обвёл всех убийственным взглядом. — А в моём кабинете, куда вы, видимо, боялись заходить, чтобы не нарушить ауру святости, лежат ещё пять. От восьми клубов, которые не смогли выполнить элементарнейшую, прописанную в уставе работу. Итого — восемь пачек. Восемь гор проблем, которые вы благополучно проигнорировали. В комнате повисла тишина, которую резало лишь тяжёлое дыхание Августа. Он провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями, и когда заговорил снова, его голос стал опасным, методичным, как стук метронома перед взрывом. — Давайте элементарную математику, раз уж с организацией у вас туго. Раньше, в нормальном режиме, вы, коллективным разумом, выполняли примерно семь процентов от общего объёма бумажной работы, то восемь клубов по семь процентов. Остальные сорок четыре процента — это моя доля. И при таком раскладе, если подобных «пачек» было одна-две, мы справлялись за неделю. Сейчас их восемь. Это означает, что ваша эффективность должна была вырасти пропорционально. Хотя бы на шесть процентов. До тринадцати. — Он сделал паузу, давая цифрам осесть в их сознании. — Но вы знаете, что самое весёлое? Вы, с вашими мизерными семью процентами, и с двумя пачками еле-еле справлялись, растягивая всё на семь дней! А теперь их ВОСЕМЬ! ВОСЕМЬ! Как вы, с вашей «старательностью», планировали это переварить? Силой мысли? Коллективными молитвами?! Его голос снова сорвался на крик. Члены совета сидели, опустив головы, не в силах встретиться с его взглядом. И тут вступил Саша. Он вскочил с места, подошёл к Августу и осторожно, но настойчиво положил руку ему на плечо. — Чш-чш, Август, тише, успокойся, дыши, — зашептал он, глядя ему в глаза, пытаясь найти в них хоть крупицу здравомыслия сквозь бурю гнева. — Не надо так на них наседать. Они же правда делали что могли. Не у всех твоя… бешеная организованность. Это вмешательство «зама», неожиданное и сочувственное, стало для собравшихся спасательным кругом. Они тут же, как один, закивали, уставившись на Сашу с немой мольбой в глазах: «Да, да, он всё правильно говорит! Защити нас!». Саша, ободрённый их реакцией, повернулся к столу, пытаясь применить свою, более гуманитарную, логику. — Смотри, — начал он, — если наши общие сто процентов превратились в четыреста из-за этих пачек, а их работа, как ты сказал, должна вырасти до тринадцати процентов… то на нас с тобой остаётся… э-э-э… — он задумался, пытаясь подсчитать в уме. — Триста восемьдесят семь, — мгновенно, без единой запинки, выдал Август. Его голос снова стал плоским и холодным. — Но это в теории. На практике, из тех сорока четырёх процентов, что я обычно тащу, когда ты только пришёл сюда и понятия не имел, как выглядит бюрократический ад, я доверял тебе от силы два. Максимум. Саша замер. Его брови поползли вверх. Защитительный пыл сменился медленным, нарастающим пониманием и обидой. — Это… когда я в обморок упал от твоего графика в первую неделю? — уточнил он тихо. Август коротко, деловито кивнул, как будто речь шла о количестве скрепок, а не о человеческих возможностях. На лице Саши что-то дрогнуло. Сочувствие к товарищам испарилось, сменившись чистой, белой яростью уже за себя. — Да вы… да вы все просто ахуели! — закричал он, развернувшись ко всему столу, его голос сорвался на неожиданно высокие, истеричные ноты. — Два процента?! И вы все это знали?! И молчали?! Пока он один всё тянул, а вы… Он не договорил. Ладонь Августа резко, но беззлобно легла ему на рот, эффективно заглушая поток возмущения. Контакт был кратким, но он заставил Сашу замолчать и широко раскрыть глаза. Август обвёл собрание последним, тяжёлым взглядом, в котором уже не было ярости, лишь глубокая, всепоглощающая усталость и презрение. — Совещание, — произнёс он чётко, срывая руку с лица Саши, — окончено. У всех есть ровно сутки, чтобы принести мне внятный, пошаговый план по ликвидации своего же бардака по каждому из восьми направлений. Без плана — считайте свой клуб расформированным до конца семестра. Всё. Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что со стены упала давно не чищенная доска почёта. За ним, швырнув на стол папку, которую так и не открыл, и с красноречивым взглядом, полным разочарования, двинулся Саша. В опустевшем кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов и тяжёлым вздохом Лиама. Студенты переглядывались, видя в глазах друг друга один и тот же немой вопрос: «И как, чёрт возьми, мы теперь из этого выберемся?». Пирамида из бумаг на столе казалась им теперь не рабочими документами, а надгробным курганом над их благополучием.

***

— Да они просто не люди! Твари бессердечные! Как вообще можно было всё так запустить, а ты… ты всё это один тащил! — Саша метался по тесному кабинету главы студсовета, словно тигр в клетке. Его шаги были резкими, отрывистыми, каждый поворот на каблуке отдавался звонким стуком по старому линолеуму. Он размахивал руками, указывая на горы папок, заполонивших каждый свободный сантиметр помещения: на столе, на подоконнике, на единственном свободном стуле, даже на полу у двери лежали аккуратные, но от того не менее пугающие стопки. — Они же видели, что работы валится всё больше! Они же не слепые! Август, напротив, уже сидел за своим столом, погрузившись в самую гущу бумажного шторма. Его поза была неестественно спокойной, почти медитативной. Луч осеннего солнца, пробивавшийся сквозь пыльное окно, выхватывал лишь его ссутуленные плечи, сосредоточенный профиль и быстрые, точные движения рук, разгребавших документы, как опытный сапёр — минное поле. Его голос, когда он заговорил, звучал устало, но без той ярости, что бушевала всего десять минут назад в зале заседаний. — Всё в порядке, Саш. Я погорячился. Ребята, действительно, делали что могли. Не у всех голова заточена под этот… административный ад. У кого-то — под организацию концертов, у кого-то — под спортивные турниры. Бумаги — это не их стезя. — Ты слишком добр к ним, — проворчал Саша, но его пыл начал угасать, уступая место другому, более личному чувству. Он подошёл к своему креслу — чёрному, лакированному, немного менее внушительному, чем кресло Августа, и плюхнулся в него. Кресло тихо заскрипело. — Ладно, с ними разобрались. Теперь скажи мне честно, — он пристально посмотрел на Августа, ища в его опущенном лице правду, — ты правда, в самом начале, давал мне от силы два процента от всей этой… лавины? Даже когда я уже освоился? Август на секунду оторвался от документа, поднял на него глаза и вздохнул — долгим, усталым выдохом человека, которого поймали на месте преступления. — Да, — просто сказал он. Без оправданий. — В те дни, когда ты ещё путал акт выполненных работ с заявкой на канцелярию. Да. Саша почувствовал, как по его щекам разливается жар. Это был не гнев, а что-то вроде укола в самолюбие. — А… а то, что я ходил и проверял, что делают клубы? Контролировал подготовку к тем же фестивалям? — спросил он, уже с меньшей уверенностью, почти робко. — Это сколько процентов? Август замялся. Его пальцы перестали листать страницы. Он отложил ручку, сложил руки перед собой на столе и смотрел куда-то мимо Саши, в стену, испещрённую графиками и календарём. — Ну… — начал он, и это «ну» было красноречивее любых цифр. — Понятно, — пробормотал Саша, и его лицо омрачилось. Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — Даже одного целого процента не набралось. Просто «ну». Фоновый шум. — Не обижайся, — тихо, почти виновато сказал Август, наконец встретившись с его взглядом. В его зелёных глазах не было насмешки, лишь усталое понимание и капелька сожаления. — Это просто… не твоё. Ты блестяще умеешь общаться с людьми, гасить конфликты, мотивировать. Но когда речь заходит об элементарных документах, о нумерации, о соблюдении формальностей… ты допускаешь ошибки, которые потом приходится переделывать по три раза. А требование — может лишь поставить подпись в нужном месте. Это разные компетенции. — То есть я… я настолько некомпетентен? — Саша ахнул, не веря своим ушам. Его собственная оценка своих трудов рушилась, как карточный домик. — Я не сказал, что ты некомпетентен, чёрт возьми! — Август с силой провёл рукой по волосам, слегка взъерошив их. Он искал слова, которые не ранили бы, но оставались правдой. — Я сказал, что ты… просто не приспособлен к этой номенклатуре. Ты человек действия, живого общения, а не скучных регламентов. Это не недостаток. Это твоя особенность. — Но это значит, что ты собираешься разбираться со всем этим… — Саша махнул рукой, очерчивая круг вокруг всего кабинета, — …сам? Со всеми этими восемью пачками? — И с восемью клубами, которые эту номенклатуру как огня боятся, — с лёгкой, горькой усмешкой добавил Август. — Да. По большей части. — Да от них, как от той козлы, молока! — фыркнул Саша, но его протест уже звучал слабее. Он чувствовал себя бесполезным. — Но я хочу помочь. По-настоящему помочь, а не просто… — Сделай мне кофе, — мягко перебил его Август, возвращаясь к документам. — Не этим! — Саша снова вспыхнул, разводя руками в стороны, будто пытаясь обнять весь объём предстоящей работы. — Я хочу помочь с этим! С документами, с этой… бумажной чумой! Август снова вздохнул, но на этот раз в его вздохе слышалось не раздражение, а что-то вроде усталой нежности к этому упрямому, рыжему идеалисту. Он покопался в одной из стопок, вытащил оттуда уже подписанный им документ и чистый листок бумаги. Потом протянул их Саше через стол. — На. Учись. Саша с недоумением взял листы. На подписанном документе красовалась та самая, изысканная, с завитками и уверенным нажимом, подпись «А. Вернер». — Чего учиться? Подписывать? — спросил он. — Подделывать мою подпись, — спокойно пояснил Август, уже снова углубившись в чтение. — Поскольку бóльшая часть этой горы требует именно моей личной подписи как председателя, а не твоей как заместителя. Если ты научишься её ставить — это снимет с меня львиную долю рутины. Проверять и готовить документы к подписанию ты уже более-менее умеешь. Саша посмотрел на подпись, потом на чистый лист, и на его лице расцвела озорная, почти мальчишеская улыбка. — Серьёзно? Думаешь, я не смогу подделать твою каракулю? — Он с вызовом взял ручку, пристроил чистый лист и с преувеличенной важностью вывел первую линию. Получилось криво, неуверенно, с дрожащим хвостиком. Совершенно не похоже на твёрдый, элегантный росчерк Августа. Он фыркнул, глядя на своё творение. Август, не поднимая головы, тихо усмехнулся. — Прости, милый, но ты — левша. А я — правша. Механика движений, нажим, угол — всё разное. Тебе будет ох как трудно её подделать до неузнаваемости. Так что, пожалуй, оставь эту часть работы мне. — Он наконец взглянул на него, и в его глазах промелькнула лёгкая, уставшая ласка. — А ты сделай мне кофе. Себе — чай. И… достань из моей нижней левой ящика заначку. Там должно быть пару печеньев «Юбилейное». Держи мозг в тонусе надо. Саша надулся, изображая обиду, но встал с кресла. — Я тебе что, секретарша теперь? Я твой заместитель, между прочим! — проворчал он, но уже шёл к небольшому столику с электрочайником и банками с кофе и чаем. — Заместитель с доступом к стратегическим запасам печенья, — не отрываясь от работы, парировал Август, и в его голосе снова зазвучали привычные, сварливые, но тёплые нотки. — Ценная должность. — Ладно, ладно… но печенье я достану, — с поражённым видом капитулировал Саша, включая чайник. Звук закипающей воды и запах растворимого кофе постепенно начали заполнять кабинет, смешиваясь с запахом старой бумаги и пыли, создавая странное, но уютное ощущение нормальности посреди бюрократического хаоса. Они были командой. Пусть и странной, пусть и с перекошенным распределением обязанностей, но командой. И это было главное.