Детективы

Николай Романов стоял в холле отеля, опираясь на трость, и собственное отражение казалось ему чужим. Мрамор под ногами, отполированный до зеркального блеска, дробил его силуэт на десятки бледных двойников — словно сам дом отказывался признавать в нём что-то цельное. За окнами, залитыми лунным серебром, лежал ночной Токио — россыпь золотых, алых и холодно-белых огней, убегающих к горизонту светящейся пыльцой. Где-то там ещё вздыхали сирены, ещё ползали по оцеплённой площади фигурки криминалистов, ещё вершились чьи-то судьбы — ломкие, необязательные, чужие. Но здесь, в холле, стояла тишина — гулкая, предрассветная, какая бывает в дорогих отелях, когда даже воздух замирает в ожидании чьего-то приговора. Подчинённый из токийского филиала докладывал — цифры, проценты, колебания рынка, — и слова его долетали до Николая словно сквозь толщу воды: далёкие, расплывчатые, лишённые веса. Он смотрел сквозь стекло, сквозь ночь, сквозь собственную усталость — и видел только сына. Перед внутренним взором всё ещё стояла картина: Саша, бледный до прозрачности, с перевязанным плечом, сидит на краю кровати и смотрит не на него — мимо, в стену. Его глаза, зелёные, воспалённые, были полны не боли — боль он уже научился носить молча, — а чего-то иного. Решимости. Той самой, о которую разбивались все его приказы, все его запреты, весь его многолетний родительский контроль. Краем глаза он уловил движение среди колонн и подобрался, как старый пёс, почуявший в темноте знакомый, но уже чужой запах. Саша. Он не шёл — крался, надеясь проскользнуть незамеченным. Рыжие волосы, растрёпанные и влажные после торопливого умывания, на мгновение вспыхнули в свете одинокого бра и погасли. На лице, когда он обернулся на долю секунды, застыло выражение, которое Николай уже начал узнавать с горькой отчётливостью: упрямство, замешанное на отчаянии. — Александр. Голос разнёсся под сводами холла, отражаясь от мрамора и стекла. Саша замер на полушаге, точно налетев на невидимую стену. Спина напряглась, плечи развернулись — он весь подобрался, готовясь к удару, и эта мгновенная, почти звериная реакция резанула Николая больнее любого упрёка. Затем, медленно, нехотя, Саша повернулся и подошёл. Лицо, ещё хранившее следы пережитого ужаса и бессонной ночи, было замкнутым. В неверном свете бра синяк на скуле казался почти чёрным — печать, которую мир поставил на его мальчике, не спросив разрешения отца. — Что ты здесь делаешь? — спросил Николай, и сам услышал в своём голосе проклятую командирскую нотку. — Глубоко за полночь. Ты должен быть в постели. — Я… — начал Саша и осёкся. — Ты под домашним арестом, — перебил Николай. — Я не разрешал тебе выходить. Ты ранен. И снова бродишь по отелю в одиночку, в темноте, словно сегодняшнего урока тебе недостаточно. Ты хоть понимаешь, что… Он осёкся. Взгляд Саши — короткий, почти невесомый — скользнул по его лицу и ушёл в сторону. В нём не было ни страха, ни вины. Только та самая спокойная, непробиваемая твёрдость, о которую Николай бился лбом с тех пор, как мальчику исполнилось четырнадцать. Саша глубоко вздохнул. Конфликтовать сейчас было нельзя — не здесь, не посреди пустого холла, где каждый звук разносился эхом. Он сдержал рвущийся наружу гнев, проглотил комок в горле и произнёс, глядя отцу прямо в глаза: — Я хотел узнать, как Август. Имя упало в тишину, как камень в стоячую воду. — Ганса Майера увезли в Академию, — отчеканил Николай. — Он под присмотром госпожи Харуко. Его жизни ничего не угрожает. Тебе не о чем волноваться. Саша выдержал паузу — крошечную, в одно сердцебиение, — но в том, как он чуть прищурился, как пальцы его сжались в кулаки и тут же разжались, было больше вызова, чем в ином крике. — Не тебе решать, о чём мне волноваться, — произнёс он тихо, и голос его, лишённый крика, прозвучал хлёстче пощёчины. — И он не Ганс. Его зовут Август. Он развернулся, собираясь уйти. Плечи, обтянутые тонкой водолазкой, были напряжены до предела. За окнами далёкая вспышка высветила его фигуру, одинокую и прямую среди лабиринта колонн, и Николаю вдруг показалось, что он видит не сына, а собственное прошлое — такое же упрямое, такое же непримиримое, такое же обречённое идти до конца. — Стой, — произнёс он. Саша остановился, но не обернулся. Только рыжие волосы, словно языки пламени, ещё трепетали в отблесках ночных огней. Николай помолчал. Слова давались ему с трудом — тяжелее, чем любые деловые переговоры, тяжелее, чем сделки с мафиозными кланами. — Генрих ещё в отеле, — произнёс он наконец, и голос его дрогнул на последнем слоге. — Он в саду. На третьем этаже. Если хочешь узнать о состоянии Майера… спроси у него. Саша медленно повернул голову. Лицо его на мгновение дрогнуло — морщинка между бровями разгладилась, а в глазах промелькнуло что-то, чему Николай не сразу нашёл имя. Скорее удивление, смешанное с робкой, почти забытой надеждой. — Спасибо, — тихо произнёс Саша. И, не дожидаясь ответа, пошёл прочь — быстро, целеустремлённо, своей размашистой, чуть неуклюжей походкой. Его шаги, гулкие и одинокие, зазвучали в тишине ночного холла и стихли. Николай смотрел ему вслед. Пальцы, сжимавшие набалдашник трости, побелели. Подчинённый что-то спросил — кажется, о дальнейших распоряжениях, — но он не ответил. Перед глазами всё ещё стояла спина сына — прямая, непокорная, уходящая в темноту. — Будь осторожен, — прошептал он, почти беззвучно. Но сын его не слышал. Или слышал, но не хотел слушать. Как и всегда.

***

Саша поднялся на третий этаж, чувствуя, как сердце забирается выше — вовсе не от усталости, а от тревожного предвкушения разговора. Едва створки лифта разошлись, он увидел огромные стеклянные двери, за которыми угадывался зимний сад — целый мир, запертый под крышей. Двери не были заперты; казалось, это место ждало гостей в любой час. Сад встретил его влажной, душистой теплотой. Пальмы тянулись к стеклянному потолку, за которым лежало тёмное, усыпанное редкими звёздами небо; широколистные монстеры и папоротники сплетались в изумрудный подлесок; орхидеи светились в полумраке, точно диковинные драгоценности. Где-то в сердце сада журчал фонтан, и его мелодичное журчание сливалось с шёпотом листьев. Вдоль дорожек горели низкие светильники, отбрасывая на зелень дрожащие тени, и всё вокруг казалось зыбким, ненастоящим — точно декорация к сну. Саша обогнул фикус и увидел Генриха. Тот сидел на простой деревянной скамейке у фонтана, опершись на трость, и, казалось, слушал тишину. Тёмные очки скрывали его глаза, но лицо было обращено к воде, и в его выражении — умиротворённом, почти безмятежном — было что-то, от чего у Саши перехватило дыхание. Не глава могущественного клана, не человек, чьё слово отправляло людей на смерть, — просто уставший мужчина, нашедший краткий миг покоя посреди ночи. Хруст гравия под ногами нарушил тишину. Генрих не обернулся, лишь чуть повернул голову, и на его губах заиграла лёгкая улыбка. — Guten Abend, Herr Heinrich, — произнёс Саша, подходя ближе. Генрих подвинулся на скамейке, освобождая место. Жест был простым, почти будничным, но в этом молчаливом приглашении было столько тепла, что Саша, не раздумывая, сел. — Ihm geht es gut, — произнёс Генрих, не дожидаясь вопроса. Саша, уже открывший было рот, замер. — Was? — Du bist gekommen, um dich nach meinem Neffen zu erkundigen. — Генрих чуть склонил голову набок, и улыбка его стала шире. — Ihm geht es gut. Haruko hat ihn wiederbelebt. Er schläft. Die Ärzte sagen, er wird sich körperlich schnell erholen. Aber seelisch… nun ja, seelisch braucht er Zeit. Und Ruhe. — Nun ja, ich… — Саша осёкся, чувствуя, как к щекам приливает краска. Эта очевидная, но такая точная догадка застала его врасплох. Он действительно пришёл только за этим — узнать, как Август. И Генрих, слепой, прочитал его намерения раньше, чем он успел произнести хоть слово. Генрих тихо рассмеялся. Его смех, хрипловатый и мягкий, прозвучал как шелест сухих листьев. — Oh, Kind. Daran ist nichts Verwerfliches. Sich um seine Freunde zu sorgen, ist keine Schwäche. Es zeugt von einem lebendigen Herzen. Und ein lebendiges Herz ist etwas, für das es sich zu kämpfen lohnt. — Ja, Sie haben Recht. — выдохнул Саша, чувствуя, как напряжение отпускает. Он откинулся на спинку скамейки и замолчал. Тишина, наступившая после, не была тягостной. Она была наполненной — журчанием воды, шелестом листьев и тем особым, медитативным безмолвием, какое бывает только глубокой ночью. Саша думал. Об Августе, о Генрихе, о пистолете, который забрал Август. — Herr Heinrich! — резко начал он, поворачиваясь к старику. Генрих чуть вздрогнул. — Entschuldigung! — выпалил Саша. — Das ist in Ordnung. Ich habe nur nachgedacht. Erzähl weiter. — Du… — Саша набрал в грудь побольше воздуха. — Warst du es, der mir die Waffe gegeben hat? Генрих задумался. Его лицо приняло то самое сосредоточенное выражение, которое Саша уже видел у Августа. Тот же лёгкий наклон головы, та же складка между бровей. Племянник был точной копией дяди. — Oh ja. Ich habe den Befehl gegeben. Weil ich mir Sorgen um euch gemacht habe. In dieser Nacht wurde euch allen gesagt, ihr solltet in euren Zimmern bleiben. — Он сделал крошечную паузу. — Da hat dich jemand erwischt, nicht wahr? Саша замер. По спине пробежал холодок. — Woher weißt du das? — выдохнул он. Генрих чуть склонил голову набок. — Es wäre seltsam, wenn ich nicht wüsste, was innerhalb der Mauern des Hauses, in dem ich wohne, vor sich geht. Ich dachte, Sie bräuchten vielleicht Schutz. Eine Waffe ist gefährlich, aber in den richtigen Händen kann sie Leben retten. Und in den falschen Händen… — он развёл руками, — …lehrt Verantwortungsbewusstsein. Саша перевёл дыхание. В голове роились десятки вопросов, но один рвался наружу. — Herr Heinrich. Warum stopfen Sie August unbedingt mit Tabletten voll? Sie sehen doch, wie sie ihn zerstören. Sie brechen seinen Willen. Er hat mir selbst gesagt, dass es eine Sucht ist. Dass Oswald ihn absichtlich abhängig gemacht hat, um ihn zu kontrollieren… Und Sie… Sie sind sein Onkel. Sie gehören zu seiner Familie. Warum tun Sie das? Генрих молчал. Лицо его было непроницаемым, но в уголках губ промелькнула тень — старая, застарелая боль. — Weil ich keinen anderen Ausweg sah. — Он выдержал короткую паузу и добавил с суховатой, самоироничной интонацией: — Im wörtlichen Sinne des Wortes. Саша замер. До него не сразу дошёл смысл сказанного, а когда дошёл — он не знал, то ли смеяться, то ли возмущаться. Генрих только что пошутил о своей слепоте. — Господи… — выдохнул Саша, качая головой, но не в силах сдержать слабую, растерянную улыбку. — Ну у вас и чувство юмора. Генрих рассмеялся — тихо, но искренне. — Das höre ich oft. Мне часто это говорят. Ich habe wirklich einen einzigartigen Sinn für Humor. Schwarz-schwarz, wie meine Brille. Aber er hilft mir im Leben. Besonders dann, wenn es mal nicht so rosig läuft. Саша, всё ещё улыбаясь, вдруг осознал кое-что и замер. — Постойте. Du hast mir gerade geantwortet… Sprichst du Russisch? Генрих чуть склонил голову набок. — Und du, junger Mann, bist sehr unaufmerksam. Nikolai und ich sprachen in deiner Gegenwart. Und dein Vater sprach, wie du dich vielleicht erinnerst, Russisch. Wie hätten wir uns unterhalten sollen, wenn ich kein Russisch könnte? Саша открыл рот, закрыл, снова открыл и потёр переносицу. Он действительно не обратил на это внимания. Ни разу. — Я… Ich habe gar nicht darüber nachgedacht. — признался он. — Siehst du. Manchmal übersehen wir alle das Offensichtliche. Du kannst gerne in deiner Muttersprache mit mir sprechen; so wirst du dich wohler fühlen. Саша перевёл взгляд на струи фонтана, мерцающие в лунном свете. Шум воды, шелест листьев, покой. И этот странный, пугающий, но такой понимающий мужчина рядом. — Danke schön. Но, если честно, я был бы не прочь попрактиковать немецкий. Генрих, услышав это, снова рассмеялся — на этот раз громче, искреннее. — Oh, Sasha. Du hast noch alles vor dir. Deutsch und alles andere. Hauptsache, du hast keine Angst vor Fehlern. Ach, wie ich mich noch gestern erinnere, als August gerade anfing, Russisch zu lernen. Er verwechselte immer «любовь» und «морковь». Wenigstens passiert dir das jetzt nicht mehr. Саша, представив себе эту картину — Август, ледяной и неприступный, в отчаянии склоняется над учебником русского, — не выдержал и рассмеялся. Искренне, от души, впервые за долгое, бесконечно долгое время. А где-то наверху, за стеклянным потолком зимнего сада, ночь медленно, нехотя уступала место робкому, серому рассвету.

***

Саша вёл Генриха под руку, и это прикосновение — лёгкое, почти невесомое — было удивительно естественным. В мужчине, которого все вокруг описывали как опасного, манипулятивного, всезнающего кукловода, не было ни капли той давящей ауры, какую можно было бы ожидать от главы могущественного клана. Его пальцы, сухие и прохладные, лежали на предплечье Саши с безмятежной лёгкостью человека, давно примирившегося и с миром, и с самим собой. Рядом с ним Саша ощущал необъяснимое спокойствие — тёплое, почти забытое чувство. Ему казалось, этому человеку он может доверять. По-настоящему. Без оглядки. Они шли по пустынному ночному коридору. Шаги — гулкие, размеренные — отражались от стен, и эхо множилось, разбегаясь в темноте. За окнами, далеко внизу, всё ещё горел ночной Токио, но здесь, на этом этаже, было тихо, почти безмолвно, и только шорох трости Генриха по ковровой дорожке нарушал эту умиротворённую, предрассветную тишину. — Wir haben es fast geschafft. — констатировал Саша, сворачивая в коридор, ведущий к лифтам. Генрих чуть улыбнулся — той самой лёгкой, всё понимающей улыбкой. — Wirst du mich zu meinem Zimmer begleiten und dann sofort losrennen, um etwas Unüberlegtes anzustellen? — поинтересовался он, и в его голосе прозвучали тёплые, почти ласковые нотки. Саша вздрогнул, но удержал лицо. Голос, однако, предал его — дрогнул на полтона. — Nein, was sagen Sie da, Herr Heinrich. Ich bin einfach nur… müde. Ich möchte zurück in mein Zimmer und ins Bett gehen. Генрих остановился. Мягко высвободил свою руку и, перехватив запястье Саши, расположил свои длинные, узловатые пальцы на том месте, где под тонкой кожей бился пульс. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Саша почувствовал его, как удар током. Пульс, предатель, тут же участился. — Deine Stimme hat sich verändert. Man nennt es einen «Lügendetektor für Arme». Wenn jemand lügt, reagiert sein Körper, ob er will oder nicht: Das Herz schlägt schneller, die Atmung wird flacher, der Puls beschleunigt sich. Die Haut kann erröten oder im Gegenteil blass werden. Die Stimme kann lauter oder zitternd werden. Du, Sasha, hast dich in jeder Hinsicht verraten. Außer vielleicht beim Erröten — das sehe ich nicht. Саша сглотнул и отдёрнул руку — не резко, но достаточно быстро, чтобы выдать неловкость. — Ich mache mir nur Sorgen wegen August. Wirklich. Aber ich werde nichts Unüberlegtes tun. — Hmm, na gut. — Генрих оперся на трость и сделал несколько шагов вперёд, уже не нуждаясь в поддержке. Походка его, несмотря на слепоту, была уверенной — он, казалось, знал этот коридор наизусть. — Schleich dich bloß nicht mitten in der Nacht — sagen wir, um Viertel nach eins — hinaus, wenn die Patrouille deines Vaters im linken Flügel patrouilliert. Fahr dann unauffällig mit dem Lastenaufzug ins Hotelkeller, nimm ein Taxi und fahr zur Leichenhalle Nr. 17 in Shinagawa, um Beweise im Fall Somov zu finden. Verstanden? Саша замер как вкопанный. Глаза расширились, рот приоткрылся, а по спине пробежал холодок — сначала ледяной, а затем обжигающий. Каждое слово Генриха было абсолютно точным. Время. Маршрут. Адрес. Даже чёрный ход для персонала, о котором Саша узнал до встречи с Генрихом, всего час назад, подкупив коридорного. И Генрих знал. Знал с самого начала. Генрих, не дожидаясь его реакции, продолжил идти, и трость размеренно постукивала по ковровой дорожке. Саша, опомнившись, бросился за ним. — Вы… вы ему не скажете? Августу? — голос прозвучал хрипло и сдавленно. Генрих чуть склонил голову набок и, изобразив на лице выражение крайнего, почти комичного недоумения, переспросил: — Worum geht es? Саша смотрел на него — на эту безмятежную, всё понимающую улыбку, на тёмные очки, скрывающие невидящие глаза, — и чувствовал, как внутри, сквозь ужас от того, что его раскрыли, разгорается огромная, горячая благодарность. Генрих не скажет. Он не просто знал — он, кажется, даже одобрял. Или, по крайней мере, не собирался мешать. — Oh, ich hätte es beinahe vergessen. — Генрих сунул руку во внутренний карман пиджака и извлёк оттуда до боли знакомый предмет — небольшой, компактный пистолет с матовой рукоятью и хищным, изящным дулом. Тот самый. С гравировкой «Г.М.». — Ich nehme an, das ist deins. Саша уставился на пистолет, и в его груди что-то болезненно сжалось. — Ihr Geschenk… — произнёс он тихо, с горькой, почти виноватой ноткой. — Ich bin dir so dankbar, dass du es mir gegeben hast. Wirklich. Ich habe damit sogar… ich habe damit sogar böse Leute verjagt. Es hat mir das Leben gerettet. Aber… — Aber? — Генрих чуть наклонил голову. — Ich kann nicht schießen. Das heißt, vollkommen. Ich habe noch nie eine Waffe in der Hand gehabt. Ich weiß nicht einmal, wie man die Sicherung löst. Und ich… ich habe Angst, dass ich, wenn ich versuche zu schießen, die falsche Person treffe. Oder mich selbst. Генрих помолчал. Затем, шагнув ближе, взял руку Саши и вложил в неё пистолет. Его пальцы накрыли ладонь русского, сжимая её поверх холодного металла. — Man muss nicht schießen können, um eine Waffe zu benutzen. Du musst Entscheidungen treffen können. Eine Waffe ist nicht nur ein Werkzeug zum Töten. Sie ist eine Verantwortung. Sie ist eine Wahl. Manchmal reicht es schon, sie bei sich zu haben, um Ärger zu vermeiden. Manchmal reicht es schon, sie zu zeigen, ohne abzudrücken, um einen Feind in die Flucht zu schlagen. Und manchmal… manchmal musst du abdrücken. Aber diese Entscheidung muss immer deine sein, Sasha. Nicht aus Angst. Nicht aus Wut. Deine. Nimm sie. Sie gehört dir. Du hast bereits bewiesen, dass du die richtigen Entscheidungen treffen kannst. Der Rest ist Übungssache. Саша смотрел на пистолет в своей руке, чувствуя его тяжесть — не физическую, нет, а какую-то иную, моральную. А затем, медленно, очень медленно, сжал пальцы на рукояти и кивнул. — Wo hast du das überhaupt her? — спросил он вдруг, поднимая глаза на Генриха. Тот улыбнулся — на этот раз широко, почти по-мальчишески. — Lorenzo hat es verraten. Kannst du dir die Ironie vorstellen? Ich habe es dir gegeben. Augustus hat es dir weggenommen. Gab es Lorenzo. Lorenzo wiederum gab es mir zurück. Und jetzt gebe ich es dir wieder. Ein Kreis schließt sich. Wie in einem schlechten Roman. — М-да, — пробормотал Саша, убирая пистолет за пояс. — Sehr witzig. — Ich werde dich nicht aufhalten. Не буду тебя задерживать. Gute Nacht, Sasha. Oder besser gesagt, viel Erfolg bei der Jagd. — Vielen Dank für alles, Herr Heinrich. Gute Nacht. Он сделал несколько шагов, когда голос Генриха остановил его. — Sasha. Sei sanft zu deinem Vater. Er liebt dich. Deshalb beschützt er dich. So gut er kann. Vielleicht nicht immer richtig. Vielleicht zu aufdringlich. Aber er versucht es. Versuche, ihn zu verstehen. Wenigstens. Саша замер. На мгновение ему захотелось огрызнуться — резко бросить что-то вроде «не лезьте в мои отношения с отцом» или «вы не знаете, через что я прошёл». Это было бы так легко. Так привычно. Но вместо этого он сдержался. Посмотрел в лицо Генриха — в это бледное, доброе лицо — и медленно, очень медленно кивнул. — Okay. Ich werde versuchen. Генрих улыбнулся — мягко, благодарно, — и, кивнув на прощание, скрылся за дверью своего номера. Саша остался один в пустом коридоре, сжимая в кармане пистолет.

***

Саша сидел на краю кровати в своём номере, не зажигая света. Темнота, густая и вязкая, обступала его со всех сторон, и только два источника разбавляли её: бледный прямоугольник окна, за которым перемигивались огни ночного Токио, да тонкая полоска света из-под двери. Он ждал. Время тянулось отвратительно медленно — каждая минута была наполнена тягучей, звенящей тишиной, которую нарушали лишь его собственное дыхание да далёкий гул кондиционеров. Электронные часы на тумбе сменяли цифры с ленивой, неумолимой методичностью: 01:07. 01:09. 01:12. Сердце колотилось, как загнанный зверь, а в голове прокручивался план, разложенный по минутам, — тот самый, что подарил ему слепой старик. Ровно в четверть второго он услышал шаги. Размеренные, тяжёлые — охрана отца начала обход. Саша бесшумно поднялся и на цыпочках подошёл к двери. Приложил ухо к прохладному дереву: шаги становились громче, ближе, а затем, выдержав паузу у самой его двери, начали удаляться. Ещё несколько томительных секунд — и они стихли совсем. Он приоткрыл дверь — медленно, ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Его номер выходил прямиком на дверь Оливера и Мари, и в ту же секунду створка напротив дрогнула, явив в полумраке две напряжённые, взволнованные фигуры. Оливер, в тёмной толстовке с накинутым капюшоном и с рюкзаком за плечами, выглядел так, словно его вот-вот стошнит от страха. Мари, напротив, была на удивление спокойна — только побелевшие костяшки пальцев, сжимавших лямку рюкзака, выдавали её напряжение. Они встретились взглядами. Ни слова. Саша коротко кивнул и первым двинулся по коридору, прижимаясь к стене и стараясь держаться в тени. Друзья последовали за ним; их мягкие, почти бесшумные шаги утонули в ворсе ковровой дорожки. — Поверить не могу, — прошептал Оливер, когда они завернули за угол к грузовому лифту, — что наш гениальный план побега придумал слепой сумасшедший глава мафии. Который, возможно, прямо сейчас сидит у себя в номере и тихо посмеивается над нами. — А по-моему, мистер Генрих довольно милый, — так же шёпотом отозвалась Мари. — Он напомнил мне папу. Только у папы нет привычки дарить пистолеты. — У твоего отца вообще нет привычки выходить из дома дальше виноградника, — буркнул Оливер, нажимая кнопку лифта. Саша молчал. Его лицо было сосредоточенным, напряжённым; все мысли были уже там, впереди, в морге, куда они направлялись, и в словах Генриха, которые всё ещё звучали у него в ушах. Грузовой лифт, просторный и пахнущий чистящими средствами, доставил их в подвал отеля — лабиринт серых бетонных коридоров, тускло освещённых редкими лампами под ржавыми решётками. Здесь пахло сыростью, картонными коробками и отдалённо — кухней. Они прошли мимо прачечной, мимо дверей с табличками «Только для персонала», мимо тележек с горой белоснежного постельного белья и наконец оказались у чёрного хода — тяжёлой металлической двери. Ночной Токио обрушился на них не тишиной, а иной формой жизни — гулом, просачивающимся сквозь бетон, эхом далеких сирен и ритмичным, гипнотическим свечением неоновых вывесок, отражающихся в мокром асфальте. Воздух, влажный и холодный, пах солью залива, нагретым металлом и скорым дождем. Они двигались по лабиринту переулков Синдзюку быстро и молча, прижимаясь к стенам, словно тени, отбрасываемые чужими жизнями. Где-то над головой, за глухими фасадами многоэтажек, пульсировал мегаполис, но здесь, в паутине узких проходов, заставленных байками и пластиковыми ящиками, царила вакуумная, тревожная тишина. Слышен был только шорох их шагов по асфальту, да собственное, сбитое дыхание. — Нам нужно снаряжение, — хрипло выдохнул Саша, не сбавляя шага. Он говорил отрывисто, словно экономил воздух. — Без него нас заметут в два счета. — Какое еще снаряжение?! — Оливер резко обернулся, его голос, обычно спокойный, сорвался на нервный шепот. Он отставал на полшага, и Саша слышал, как у того подламывается каблук на мокрой брусчатке. — Фонари. Веревка. Перчатки, чтобы не наследить, — перечислял Саша, нервно потирая костяшки пальцев. — И что-нибудь, чем можно открыть замок. Или сломать. — Пока мы ехали от станции, я видела какой-то круглосуточный комбини, — подала голос Мари, стараясь говорить спокойно, хотя ее акцент стал заметнее — верный признак волнения. — Там, за углом. Думаю, мы сможем найти там хотя бы часть. Комбини встретил их ослепительным, безжалостным светом. После влажного полумрака переулков он казался стерильной операционной, где каждый предмет на полке кричал о своей пластиковой сущности. Воздух здесь был густым от запаха разогретого риса, сладких булочек и хлорки. За кассой, уткнувшись в телефон, сидел клерк с немыслимой, геометрически выверенной прической цвета перезрелой сливы. Он скользнул по вошедшим сонным, ничего не выражающим взглядом — трое туристов в темной одежде, стандартная картинка для этого района — и снова погрузился в мерцание экрана. Они рассредоточились, не сговариваясь, как хорошо сыгранная команда. Саша направился к стойке с базовой одеждой и туристической мелочью, его взгляд цепко скользил по полкам. Где-то в глубине зала, между стеллажами с лапшой быстрого приготовления и чипсами со вкусом васаби, скрылись Оливер и Мари. Саша перебирал вешалки, механически ощупывая ткань, когда краем глаза уловил движение у входа. Инстинкт, отточенный месяцами паранойи, сработал быстрее мысли: всё тело напряглось, готовое к броску. Но это был всего лишь еще один посетитель — высокий, сутулый мужчина в нелепо длинном плаще, который, шаркая ногами, направился к холодильникам с напитками. Саша выдохнул, заставляя плечи расслабиться. «Нервы», — мелькнуло в голове. Именно в это мгновение, когда его бдительность дала крошечную трещину, мужчина оказался прямо перед ним. Он не подошел — он материализовался, бесшумно скользнув в пространство между Сашей и стеллажом с зонтами. Саша инстинктивно отшатнулся, но почувствовал спиной холод металла. Путь к отступлению был отрезан. — Hi, Alex, — произнес мужчина, и от этого голоса — низкого, с легкой, почти музыкальной хрипотцой, лишенного какой-либо интонации — у Саши кровь застыла в жилах. Это был не страх. Это был холод узнавания. Он резко вскинул голову и встретил взгляд. Лицо перед ним было худым, словно вырезанным из темного, обветренного дерева. Высокие, острые скулы, тонкий нос с горбинкой и глаза — глубоко посаженные, темные, как омуты, в которых не отражался яркий свет ламп. Лонгвей. Его присутствие здесь, в сотнях миль от их последней стычки, было не просто неожиданностью. Это был слом всех правил игры. — Ты? — выдохнул Саша, и слово это вышло сдавленным, чужим. Его правая рука инстинктивно дернулась в карман, но Лонгвей сделал едва заметное движение головой — не угрожающее, а успокаивающее. — Don't twitch, — произнес он спокойно, почти лениво, и его тонкие, бескровные губы растянулись в подобии улыбки, которая не имела ничего общего с весельем. — I'm not here to cause conflict. And I'm not here to cause harm. — Then why? — Саша, чувствуя, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в пластиковую вешалку, заставил себя смотреть ему прямо в глаза. Лонгвей склонил голову набок, разглядывая его с выражением оценивающего интереса энтомолога, нашедшего новый вид. — You're about to get involved in another stupid thing. Does your darling know? Саша опешил. Внутренний детектор лжи, заостренный до бритвенной остроты, молчал. В этих словах не было ни угрозы, ни насмешки. Только странная, непривычная интонация — то ли предупреждение, то ли усталое любопытство человека, знающего куда больше, чем говорит. — What? — переспросил он, ища в его непроницаемом лице хоть какой-то намек. — I mean, you're already up to your ears in trouble you shouldn't have been in. The owner and owner were indeed collaborating with Somov. He was planning to transport something to Russia and then corner the Japanese market. Саша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Лонгвей говорил не предположениями — он выдавал проверенные факты, звенья той цепи, что они только начали нащупывать. Но зачем? С какой стати врагу делиться разведданными? — Why are you telling me this? — тихо, но твердо спросил Саша, и в его голосе, на смену растерянности, начала проступать холодная сталь. Лонгвей пожал плечами. Жест был небрежным, но глаза его оставались цепкими, холодными. — Just so you know. I've done some research on you, Romanov. Somov will stop at nothing… — он внезапно осекся, бросив быстрый, как удар хлыста, взгляд куда-то за спину Саши, в глубину магазина. Тень его, и без того длинная, дрогнула и начала отступать. — Your friends are coming back. I have to go. See you, Sasha. Он уже отступал в тень, сливаясь с безликим фоном ночного магазина, когда бросил последнюю фразу. Она долетела до Саши едва слышным шепотом, но каждое слово врезалось в память, будто выжженное кислотой: — And remember: in this war, you are not just a pawn. You are a piece. An important piece. Лонгвей развернулся и, не прощаясь, исчез за автоматическими дверями, растворившись в клубах ночного тумана так же бесшумно, как и появился. На мгновение в проеме мелькнула его сутулая фигура, освещенная неоном, и пропала, поглощенная тьмой переулка. Саша остался стоять, чувствуя, как сердце тяжелыми, глухими ударами колотится где-то в горле. Он опустил взгляд и с недоумением увидел, что все еще сжимает в руках какую-то дурацкую футболку с аляповатым принтом аниме-кота. — Саш, ты в порядке? — голос Мари раздался неожиданно близко. Она стояла в паре шагов, держа в руках корзинку с бутылками воды и пачками шоколадных батончиков. Оливер, возникший у нее за плечом, хмурился, переводя настороженный взгляд с застывшего лица Саши на пустой дверной проем, за которым только что исчез незнакомец. — Ты говорил с кем-то? Мы видели, как от тебя отошел какой-то мужчина. Саша медленно поднял глаза. Взгляд его был пустым, но в глубине зрачков уже разгорался холодный, аналитический огонь — тот самый, что появлялся у него в моменты наивысшей опасности. — Да, — ответил он, и голос его прозвучал глухо, словно из-под земли. Он аккуратно, даже бережно повесил злосчастную футболку обратно на вешалку, разгладив ее дрожащими пальцами. — Но это неважно. Пойдемте. У нас теперь гораздо меньше времени, чем мы думали.

***

В Академии Ямамото, глубоко под старыми, увитыми плющом корпусами, в одной из подземных комнат горел приглушённый, жёлтый свет. Воздух был пропитан запахом старых книг, целебных трав и едва уловимым ароматом благовоний. Август, полусидя на футоне, привалился спиной к деревянной стене и смотрел в одну точку перед собой. Его лицо, бледное и осунувшееся, всё ещё хранило следы недавнего приступа; под глазами залегли глубокие, почти чёрные круги. Рядом, на низком столике, стояла нетронутая чашка с остывшим чаем и лежал телефон — выключенный, экраном вниз. Лоренцо сидел напротив, скрестив ноги и уперев локти в колени. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но тёмные, прищуренные глаза смотрели на друга с цепкой внимательностью. Он ждал. — Che look che hai! — произнёс он наконец, и его голос, негромкий и чуть хрипловатый, разбил тишину. — È come se, dopo una crisi epilettica, non avessi ripreso i sensi e avessi camminato fino a Hiroshima e ritorno. Август не ответил. Даже не пошевелился. Только пальцы его, лежавшие на колене, дрогнули. — Ruhig sein, — бросил он. — Non rimarrò in silenzio. — Лоренцо не двигался с места. — Non ti ho tirato fuori da quella dannata isteria perché tu rimanessi lì a tormentarti. Sai cosa sto per dirti? — Dass ich ein leichtsinniger Idiot bin? — губы Августа изогнулись в горькой усмешке. — Nо. — Лоренцо подался вперёд, и его лицо стало серьёзным, почти суровым. — Devi prenderti cura di te stesso. Sei il capo del clan, August. Sei il cuore e il cervello di tutta questa organizzazione. Se crolli, tutti ti seguiranno. Miko, io, l'Accademia, questo intero mondo fragile costruito sul sangue e sui trattati. Lo capisci? — Ich verstehe. Aber du sagst es so, als hätte ich eine Wahl. Als könnte ich einfach so aufhören… — Essere uno psicopatico? — перебил Лоренцо, и в его голосе, помимо очевидной иронии, прозвучала тёплая, почти братская усмешка. — Non puoi. Lo so. Ma almeno puoi evitare di peggiorare la situazione. Datti tempo. Datti riposo. Datti… Он осёкся, подбирая слово. — Sai una cosa, August? Sasha non mi piace. — Ich weiß. Du hast es ja nicht wirklich verheimlicht. — Lasciatemi finire. Sì, non mi piaceva. Mi sembrava un peso. Un fardello. Un altro ragazzino spericolato da portarsi dietro, che ti distraeva da ciò che contava davvero. Pensavo fosse solo un altro dei tuoi problemi. Ma… Пауза затянулась. Лоренцо словно пробовал следующие слова на вкус. — Dopo il tuo sfogo, quando eravamo soli in ufficio e ti agitavi come un animale in trappola… ho capito. Ho capito che è meglio per te avere la stabilità di Sasha piuttosto che soffrire da sola per i tuoi incubi. Lui ti ha. Non so come, probabilmente con il suo stupido, sconsiderato amore dai capelli rossi, ma ti ha. Come un'ancora che tiene salda una nave durante una tempesta. E se quell'idiota russo deve essere lì per impedirti di impazzire del tutto… beh, sono disposta a sopportarlo. В комнате повисла тишина. Август медленно поднял глаза на Лоренцо и долго смотрел на него — на смуглое, хищное лицо, на кривоватую, но искреннюю усмешку. — Danke schön, — произнёс он наконец, и это короткое, сухое слово прозвучало весомее иного длинного признания. — Piacere mio. — Лоренцо откинулся назад, хрустнул суставами и вздохнул. — Ma non è tutto. — Was noch? — нахмурился Август. — Devi parlare con Sasha. Una conversazione seria. Di come stia deliberatamente ignorando le tue richieste. Gli chiedi di stare attento e lui si butta a capofitto nel pericolo. Gli chiedi di andare in Russia e lui resta. Gli chiedi di non correre rischi e lui si mette in pericolo. Questa situazione non può durare per sempre, August. Vi distruggerà entrambi. Vedo che ti ama. E vedo che tu ami lui. Ma l'amore da solo non basta. Avete bisogno anche di rispetto. E di ascolto. E, francamente, è proprio qui che avete dei problemi. — Ich weiß, — тихо произнёс Август. — Ich weiß. Und ich möchte mit ihm reden. Aber nicht jetzt. Nicht heute Abend. Lass ihn ruhen. Er ist verletzt. Er ist… Он осёкся, и рука его сжалась в кулак. Лоренцо медленно кивнул и поднялся, потягиваясь всем своим гибким телом, словно большой, ленивый кот. — Okay. Allora riposati. Bevi del tè. Dormi. E quando sarai pronta, chiamalo e parlagli come un essere umano. Niente urla. Niente ordini. Niente «devi» e «ti proibisco». Semplicemente… parla. Come due adulti idioti che si amano ma non riescono proprio a imparare ad ascoltarsi. — Du bist heute ungewöhnlich weise. — усмехнулся Август, и в его глазах промелькнула искра живого огня. — Io sono sempre saggio, — фыркнул Лоренцо, уже отходя к двери. — Di solito non ascolti.

***

Морг номер семнадцать располагался в промышленном чреве Синагавы — районе, где даже днём свет казался разбавленным серой пылью, а ночью фонари лишь подчёркивали глубину теней. Они нашли его по координатам Генриха: приземистое, вросшее в асфальт строение из голого бетона, зажатое между старым складом с выбитыми окнами и автомастерской, от которой тянуло кислым запахом машинного масла и ржавчины. Ночной туман, густой и маслянистый, стелился по земле, окутывая здание белёсой пеленой, отчего оно казалось не частью реальности, а декорацией к дурному сну. Они замерли за углом ржавого контейнера, наблюдая за главным входом. Четверо мужчин в тёмной, явно неформенной одежде скучали у железных ворот. Их фигуры, подсвеченные одинокой лампой над козырьком, были расслабленными, но в самой этой расслабленности чувствовался профессионализм. Один курил, выпуская дым в сырой воздух, двое других лениво перебрасывались короткими фразами на японском, четвёртый сидел на корточках, ковыряясь в телефоне. И у каждого на поясе угадывалась кобура. Не дубинки. Оружие. — И как, чёрт возьми, мы туда попадём? — прошептал Оливер, прижимаясь спиной к холодному металлу контейнера. Его голос дрожал — то ли от холода, то ли от напряжения. — Там четверо. И они вооружены. — Понятия не имею, — честно признался Саша, не отрывая взгляда от охраны. Его челюсть была сжата, а в голове, как в перегревшемся процессоре, прокручивались варианты один безумнее другого. Мари, сидевшая на корточках рядом, задумчиво постукивала пальцем по подбородку. В её голубых глазах, обычно таких беззаботных, сейчас поблёскивал опасный, аналитический огонёк. — У такого здания должен быть технический вход. Сзади. Для вывоза… материалов. И для персонала. — Сомневаюсь, что он охраняется меньше главного, — отозвался Саша, всматриваясь в темноту за углом. — Охраняется, — согласилась Мари, кивнув в сторону глухой бетонной стены. — Но, думаю, для таких подтянутых парней, как вы, уложить парочку охранников не составит труда. Тем более что тренировки Мико и Лоренцо не должны были пройти даром. — В её голосе появилась странная, почти игривая интонация, плохо вязавшаяся с обстановкой заброшенного морга. — Спасибо, Мари, за столь прямолинейный намёк, — тяжело вздохнул Оливер. Он нервно провёл ладонью по лицу, оставляя на влажной коже грязный след. — Просто прекрасно. Из всех способов провести вечер в Токио мы выбрали штурм морга. Они двинулись вдоль стены, крадучись в кромешной тьме, где единственным ориентиром была шершавая бетонная поверхность под пальцами. Технический вход они нашли там, где и предполагала Мари: узкая, обитая ржавым железом дверь пряталась в нише за переполненными мусорными баками, источавшими запах гниющего мусора и каких-то химикатов. Идиллию дополняли двое охранников. Они не курили и не говорили — просто стояли по обе стороны от двери, молчаливые и неподвижные, как гаргульи. — Четверо и двое. Итого шесть. Прекрасный расклад, — прошипел Оливер, нервно озираясь по сторонам. — Двое — это не четверо, — тихо, но твёрдо отрезала Мари. В этот момент Саша заметил, что её рука скользнула в карман ветровки и нащупала там что-то металлическое, издавшее едва слышный звяк. Девушка смотрела на охранников с неестественным, чуть отстранённым спокойствием. Словно она уже видела картинку, которая должна произойти. Саша прищурился, оценивая дистанцию, тусклый свет, позы мужчин. — В прямую атаку идти опасно. Они вооружены, и до них метров десять открытого пространства. Заметят сразу. Нужно как-то отвлечь одного. Или обоих. — Прекрасно, — саркастически вставил Оливер, нервно закатывая глаза. — Подойдём, спросим, как пройти к ближайшему кафе, а потом попытаемся выхватить у них оружие. — Не говори глупостей, милый, — беззлобно, но с неожиданной твёрдостью ответила Мари. И, прежде чем кто-либо успел её остановить, она шагнула из-за угла. Саша инстинктивно дёрнулся вперёд, но Оливер перехватил его за рукав. Они оба замерли, затаив дыхание. Но Мари не побежала и не напала. Она просто пошла — медленно, чуть неуверенной походкой, горбясь и зябко обхватывая плечи руками. Её лицо, попавшее в слабый свет лампочки над дверью, выражало идеальную смесь растерянности и лёгкой паники. — Sumimasen… — заговорила она на ломаном японском, старательно коверкая произношение. — Excuse me… Я студентка. Отбилась от группы. Не могли бы вы помочь? Охранники напряглись, как и ожидал Саша. Один из них рефлекторно положил руку на кобуру, но тут же расслабился, увидев перед собой хрупкую иностранку с испуганными глазами. Слишком нелепую, слишком беззащитную, чтобы представлять угрозу. Второй даже слегка улыбнулся. Мужской разум сработал по шаблону: «жертва, а не противник». Они переглянулись, и тот, что был постарше, шагнул к ней навстречу, пытаясь на ломаном английском объяснить дорогу, жестикулируя руками в сторону главной улицы. Именно этого и ждал Саша. Они с Оливером рванули из-за укрытия. Саша, по-волчьи низко пригнувшись, метнулся к ближайшему охраннику, стоявшему чуть поодаль и всё ещё следившему за Мари. Удар пришёлся сзади и сбоку — тяжёлым, неуклюжим предметом, оказавшимся обломком трубы, что валялся у баков. Звук получился глухим, неприятно-влажным. Но мужчина не упал. Он пошатнулся, издав низкий, утробный рык, и резко развернулся. Его глаза, налитые кровью, уставились на Сашу с холодной, расчётливой яростью. Правая рука дёрнулась к оружию быстрее, чем Саша успел замахнуться снова. — Непродуманный план, — выдохнул Оливер, пятясь назад и вскидывая руки в бесполезном защитном жесте. Второй охранник, бросивший Мари, уже срывал с плеча рацию, что-то резко крикнув первому. Вот-вот сюда слетится подкрепление с главного входа, и тогда всё будет кончено. Никаких шансов. Но второго окрика не последовало. Потому что позади них произошло нечто, чего ни Саша, ни Оливер не ожидали. Мари неслышно подобралась сзади, держа в руках ту самую трубу, которую Саша выронил. Движение её было лишено всякой женской слабости — в нём была только страшная экономия силы и точный расчёт. Глухой удар — и мужчина с рацией рухнул лицом вперёд, не успев даже вскрикнуть. Второй охранник, на миг отвлёкшийся на Сашу и выхвативший наконец оружие, попытался развернуть ствол в её сторону, но было поздно. Мари, не останавливая движения, продолжила дугу — короткий хлёсткий удар снизу вверх пришёлся ему точно в висок. Оружие выпало из ослабевших пальцев, глухо звякнув об асфальт. Охранник замер на секунду, как статуя, а затем медленно, шумно осел на землю. Тишину нарушало только их собственное тяжёлое, загнанное дыхание да отдалённый гул ночного города. — Очень даже продуманный, — выдохнула Мари, отбрасывая трубу в сторону. Улыбка, тронувшая уголки её губ, была усталой, но в ней читалась и изрядная доля злого торжества. Она поправила съехавшую на бок прядку волос и, увидев вытянувшиеся лица парней, лишь тихо хмыкнула. — Сама себе удивляюсь, если честно. Саша стоял, переводя взгляд с лежащего у его ног мужчины на Мари. В его голове постепенно складывалась новая картина мира, где тихая и милая девушка только что вырубила двух вооружённых охранников за десять секунд. — Я… я не ожидал, что ты такая… боевая, Мари, — наконец выдавил он, криво улыбнувшись. — Я тоже, — честно призналась она, переводя дыхание. В её голосе не было бравады, скорее задумчивое удивление. — Предлагаю связать их, пока не очнулись. Вон там, у бака, моток какой-то верёвки валялся. И вам, — она кивнула на парней, — лучше надеть их одежду. Поверх своей. Так меньше шансов привлечь внимание, если внутри кто-то есть. Оливер, всё ещё пребывавший в шоке, уставился на неё с немым вопросом. — Если нас поймают, то сдадут в полицию. За нападение на охрану. — В лучшем случае, — мрачно бросил Саша, уже стаскивая куртку с ближайшего охранника. Пока парни натягивали чужую одежду — вещи пахли табаком, потом и чужой жизнью, — Мари подошла к двери. Ручка, старая, видавшая виды, не поддалась её рывку. Замок был врезной, массивный, и судя по глубокой замочной скважине без следов электроники — механический. — Ключей у них, конечно, нет, — констатировала она, обыскав карманы бесчувственных мужчин и не найдя ничего, кроме зажигалок и пачки сигарет. — Как мы тогда зайдём? — спросил Саша, подходя и разглядывая дверь. Ломиться внутрь с шумом было смерти подобно. Мари задумчиво прикусила нижнюю губу, а затем, порывшись в своей поясной сумке, извлекла из неё небольшой кожаный футляр. Расстегнув молнию, она вытащила оттуда два тонких, загнутых на концах металлических крючка и маленький плоский напильник. Набор явно был собран с любовью и знанием дела. Оливер, заканчивающий завязывать последний узел на верёвке, замер с открытым ртом. — Откуда… откуда ты это умеешь? — выдавил он, наблюдая, как Мари опускается на колено перед замком и, приложив ухо к металлу, начинает осторожно прощупывать механизм. — Один раз дверь в наш винный погреб захлопнулась, а папа был внутри. Ключ сломался в замке. Пришлось импровизировать, — не отрываясь от работы, спокойно объяснила она. Из замка донёсся тихий, сухой щелчок, и на её губах расцвела довольная улыбка. — Voilà. Она поднялась, оглядела парней, уже преобразившихся в подобие местных охранников, и её лицо снова стало серьёзным. — Я останусь здесь. Если что-то пойдёт не так. Будьте аккуратны. Оливер шагнул к ней, приобнял за плечи и прижался губами к её лбу. В этом жесте не было нежности перед романтической прогулкой — это был жест солдата, прощающегося с боевым товарищем перед опасной вылазкой. — Ты будь аккуратна, милая. Смотри тут в оба. — И ты, дорогой. Дверь с протяжным, словно стонущим скрипом приоткрылась, явив за собой непроглядный прямоугольник черноты, из которого пахнуло холодом, формалином и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом — запахом смерти, замаскированной под стерильность. Двое мужчин в чужой одежде переглянулись и, не сказав больше ни слова, шагнули внутрь, в чрево морга, оставив Мари одну в окружении спящего города, тумана и двух бесчувственных тел у стены. Внутри морг пах именно так, как, наверное, пахнет сама смерть, если у неё есть запах. Это был не просто холод формальдегида и едкая вонь дезинфекции, а нечто более глубокое, въевшееся в стены, в кафель, в сам воздух — сладковатый, тошнотворный дух разложения, который не могли замаскировать никакие химикаты. Длинный коридор, освещённый редкими, тусклыми лампами, уходил вглубь здания, и перспектива его терялась в мерцающем полумраке, где монотонно, как сердце огромного спящего зверя, гудели холодильные камеры и с ритмичностью метронома капала вода где-то за поворотом. Стены, выкрашенные в бледно-зелёный, казённый цвет, отражали этот больной, умирающий свет, а кафельный пол под ногами казался ледяным даже сквозь подошвы ботинок. Саша и Оливер шли медленно, почти крадучись, прижимаясь к стенам, стараясь не издавать ни звука. Тишина здесь была не просто отсутствием шума — она была субстанцией, густой и вязкой, в которой каждый шорох их одежды, каждый предательский скрип подошвы отдавался эхом, многократно усиленным голыми стенами. Коридор разветвлялся, уводя в разные крылья, и они, сверяясь с мысленной картой, составленной по обрывочным указаниям Генриха, свернули в левое — туда, где, по логике, должно было находиться основное хранилище тел. Дверь в хранилище оказалась незапертой. Тяжёлая, металлическая, обитая изнутри толстым слоем теплоизоляции, она подалась с глухим, утробным стоном, и в лицо им ударил воздух — ледяной, спёртый, пропитанный всё тем же приторным запахом. Саша на мгновение замер на пороге, борясь с подступившей к горлу тошнотой, а затем шагнул внутрь. Помещение оказалось прямоугольным, значительно больше, чем он ожидал. Вдоль стен, от пола до самого потолка, тянулись ряды холодильных камер — квадратные, металлические дверцы с хромированными ручками, каждая пронумерована, каждая снабжена аккуратной биркой с иероглифами. В центре, под массивной, давно не чищенной хирургической лампой, стоял стол для вскрытий — пустой, но хранящий следы недавней, торопливой работы. На его блестящей, холодной поверхности темнело несколько бурых, засохших капель, а рядом, словно забытый в спешке, лежал хирургический зажим с ещё влажными от какой-то жидкости губками. — Господи, — выдохнул Оливер, зажимая нос рукавом. Его лицо, подсвеченное снизу тусклым светом лампы, казалось восковым. — Как здесь люди работают? Как они… дышат этим? — Привыкают, наверное, — глухо отозвался Саша, хотя сам чувствовал, как желудок сжимается в тугой, болезненный комок. — Или просто не чувствуют. Давай. Ищи документы, записи, что угодно. Всё, что сможет вывести нас на Сомова. Они рассредоточились. Оливер направился к столу с инструментами и заваленному бумагами письменному столу в углу, а Саша — к холодильным камерам. Он взялся за ручку одной из них, холодную и скользкую на ощупь, и уже начал тянуть на себя, когда услышал это. Шаги. Гулкие, размеренные, приближающиеся. И голоса — двое мужчин, переговаривающихся на японском. Говорили они быстро, отрывисто, и эхо их шагов разносилось по пустому коридору, отражаясь от стен и становясь всё громче. Они шли прямо сюда. — Чёрт! Прячемся! Оливер метнулся в дальний угол, за громоздкие, списанные носилки, стоявшие на попа, а Саша скользнул в узкую щель между стеной и штабелем картонных коробок с какими-то медикаментами. Он вжался спиной в ледяной металл, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду, и замер. Вовремя. Дверь отворилась, и в комнату вошли двое. Первый — пожилой, седовласый японец в мятом, заляпанном чем-то тёмным халате. Его лицо, испещрённое глубокими морщинами, выражало лишь усталое, профессиональное равнодушие. Второй — помоложе, с нервными, дёргаными движениями и бегающими, воспалёнными глазами. Рука его то и дело тянулась к поясу, где под полой халата угадывалась кобура. Они спорили. Быстро, отрывисто, то и дело повышая голос. Саша, почти ничего не понимавший по-японски, разбирал лишь отдельные, знакомые слова: «документы», «труп», «отправка», «Сомов-сан». Старший, не прерывая спора, направился к одной из холодильных камер и начал сверяться с каким-то списком, а младший остался стоять посреди комнаты, что-то бормоча себе под нос и нервно постукивая пальцами по бедру. И в этот момент зазвонил телефон. Телефон Саши. Стандартная, до безобразия знакомая мелодия разрезала спёртый воздух хранилища, как сирена воздушной тревоги. Звук этот, обычно такой безобидный, сейчас прозвучал оглушительно, предательски. Оливер, забившийся за носилки, вздрогнул всем телом и вжался в стену ещё сильнее. Оба японца замерли, словно громом поражённые. Старший медленно, очень медленно повернул голову в сторону звука. Его лицо, до этого бесстрастное, превратилось в застывшую маску холодной, оценивающей угрозы. Младший, напротив, среагировал мгновенно и куда более бурно: с тихим, злым рычанием он выхватил из-под халата пистолет и направил его в темноту, туда, где за коробками прятался Саша. — Dare ga iru?! — рявкнул он, и голос его эхом заметался между холодными стенами. Саша, не дыша, выхватил телефон из кармана. Пальцы, онемевшие от холода и напряжения, едва слушались. На ярком, режущем глаза экране горело одно-единственное слово. Имя. «Август». Сердце Саши пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в пятки, оставив в груди ледяную, звенящую пустоту. Рядом, вжавшись плечом в картонную коробку и чувствуя, как та предательски прогибается под его весом, замер Оливер — бледный, с расширенными от ужаса глазами. Саша стиснул зубы. Выключать звонок было уже поздно. Игнорировать — самоубийство. Он скользнул пальцем по экрану и прижал телефон к уху, чувствуя, как динамик нагревается от его собственного, лихорадочного тепла. — Алло, — прошептал он едва слышно, почти беззвучно. В Академии, за много миль от этого проклятого места, Август сидел на футоне, откинувшись спиной к деревянной стене. Его лицо, всё ещё бледное после недавнего приступа, было усталым, но удивительно спокойным. Рядом, скрестив ноги и потягивая зелёный чай из грубой керамической чашки, сидел Лоренцо. В комнате царил полумрак и тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием ароматической палочки. — Саша, — произнёс Август, и его голос, низкий и ровный, прозвучал неожиданно мягко, почти интимно. — Не сбрасывай, пожалуйста. Я… я много думал. О нас. О том, что случилось. — Август, я… — начал было Саша, но немец перебил его — не резко, но настойчиво, с той спокойной уверенностью, с какой всегда излагал свои мысли. — Помолчи минутку. Просто послушай. Я признаю, что был неправ. Я давил на тебя. Пытался запереть в безопасности, как в клетке, и не слышал, когда ты говорил, что это не выход. Я думал, что защищаю тебя, но на самом деле… на самом деле я просто боялся. Боялся потерять тебя. И этот страх делал меня глухим. Прости меня за это. Лоренцо, сидевший рядом, чуть приподнял бровь и одобрительно кивнул, делая ещё один глоток чая. Но затем его взгляд упал на телефон в руке Августа, и он нахмурился. Голос Саши в трубке звучал странно — слишком тихо, слишком приглушённо, словно он говорил, прикрывая рот ладонью. И этот шум на заднем фоне — низкий, монотонный, вибрирующий гул — явно был не шумом кондиционера в гостиничном номере. Лоренцо отставил чашку и, не говоря ни слова, подтянул к себе ноутбук и начал быстро печатать. — Август, я… — шептал Саша, косясь на японцев. Те всё ещё стояли у холодильных камер, замерев и прислушиваясь, их тени, длинные и уродливые, метались по стенам. Младший не опускал пистолета, его палец лежал на спусковом крючке. Оливер смотрел на Сашу круглыми, непонимающими глазами, беззвучно шевеля губами: «Ты что творишь?!» — Я хочу, чтобы мы работали над этим. Вместе. — Голос Августа в трубке продолжал звучать, и каждое слово было подобно удару ножа в открытую рану. — Я знаю, что не всегда могу быть… открытым. Что я часто держу всё в себе. Это тоже моя ошибка, и я пытаюсь её исправить. Ты для меня — не просто ещё один человек, за которого я несу ответственность. Ты — тот, ради кого я хочу быть лучше. Тот, с кем я могу быть собой. Тот… — Август, — снова попытался перебить Саша, чувствуя, как по спине стекает струйка ледяного пота. — Пожалуйста, я не могу сейчас. Давай поговорим позже, я… — Я сказал, помолчи. Я почти закончил. — В голосе Августа прозвучала сталь, но тут же сменилась прежней, непривычной теплотой. — Я… я люблю тебя, Саша. Я люблю тебя, и я не хочу, чтобы мы разрушали друг друга. Я хочу, чтобы мы научились слышать. Чтобы ты перестал бежать навстречу пулям каждый раз, когда я отворачиваюсь. Чтобы я научился доверять тебе, а ты — мне. Мы можем это сделать. Вместе. В укрытии за носилками повисла звенящая, невыносимая тишина. Саша прижимал трубку к уху, чувствуя, как к горлу подступает ком. Каждое слово Августа было драгоценным, выстраданным, произнесённым, возможно, впервые в жизни с такой обнажённой искренностью. И каждое слово он слышал здесь и сейчас — на ледяном полу чёртова морга, в пяти метрах от вооружённых людей, готовых убить его в любую секунду, рядом с другом, который только что узнал его самую сокровенную, тщательно оберегаемую тайну. Оливер сидел, приоткрыв рот. Его лицо выражало такую степень изумления, какой Саша не видел у него никогда. Это было даже не удивление — это был шок, смешанный с каким-то отстранённым, почти философским принятием абсурда. — Август, — выдохнул Саша, зажмуриваясь и чувствуя, как в уголках глаз начинают собираться предательские, горячие капли, — я… я тоже тебя люблю. Но, пожалуйста, выслушай меня. Я… Он осёкся. Старший японец сделал шаг в сторону носилок, и его уродливая, длинная тень упала на кафельный пол, поглотив слабый квадрат света из коридора. — …я не могу говорить. Я перезвоню. Обещаю. Через час. Просто дай мне… — Что значит «я не могу говорить»? — Голос Августа резко, пугающе изменился. Вся мягкость, вся теплота исчезли в одно мгновение, сметённые ледяным, стремительным потоком подозрения. — Ты не в отеле? Саша, где ты?! В трубке, вместе с его голосом, отчётливо раздался далёкий лязг металла и тот самый низкий, вибрирующий гул холодильных камер, который не спутать ни с чем. Август услышал. И Лоренцо, уже закончивший печатать и уставившийся на экран своего ноутбука с выражением мрачного торжества, услышал тоже. — Merda, — прошептал итальянец, и его лицо стало серьёзным. — Agosto… — Саша, — произнёс Август, и в его тихом, вкрадчивом голосе зазвенел тот самый лёд, который всегда предвещал бурю. — Ты не в отеле. Это был не вопрос. Это была констатация факта. Приговор. — Я всё объясню, — почти беззвучно выдохнул Саша, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Wo ist er?! — рявкнул Август, обращаясь уже не к нему, а к Лоренцо. Его голос сорвался на рык, полный такой ярости, что итальянец непроизвольно отшатнулся. — Ho controllato il suo numero di telefono. Obitorio comunale numero 17, Shinagawa. Si trova all'obitorio di Somov. В Академии повисла мёртвая, гробовая тишина. Август медленно перевёл взгляд с Лоренцо на телефон, и в его глазах, только что тёплых и полных нежности, вспыхнул холодный, безжалостный, яростный огонь — тот самый, который Саша видел лишь однажды, и который не предвещал ничего хорошего. — Саша, — произнёс он, и каждое его слово падало, как камень в стоячую, чёрную воду. — Ты в морге. Ты обещал мне. Ты дал слово, что будешь в безопасности. А ты… ты в чёртовом морге, посреди ночи, без оружия, без… — Август, успокойся! — зашептал Саша, уже не скрывая отчаяния. — Я не один, со мной Оливер и Мари! Мы нашли кое-что важное, я всё объясню, клянусь, я… — Ты обещал мне! — Голос Августа сорвался на крик, полный не только ярости, но и какой-то глубинной, надломленной боли. — Ты дал слово, что поедешь в Россию! Что не будешь рисковать! Что… — Прости! — отчаянно, почти в голос прошептал Саша. — Я перезвоню. И он сбросил звонок. В ту же секунду японцы рванулись в сторону звука. Младший вскинул пистолет и, почти не целясь, выстрелил. Пуля, просвистев в миллиметре от Сашиного уха, с отвратительным, влажным чмоканьем вошла в стену, осыпав его лицо и плечи градом мелкой штукатурки и бетонной крошки. Телефон, выскользнув из дрожащих пальцев, заскакал по кафельному полу и замер, затих у самых ног Оливера. Экран его, ещё секунду назад горевший именем Августа, погас. — Саша! — крикнул Оливер, инстинктивно подхватывая телефон. — Они… — Знаю! — рявкнул Саша, хватая друга за рукав куртки и рывком поднимая его на ноги. — Бежим! И они рванулись прочь из укрытия, петляя между каталками и спотыкаясь о шланги какого-то оборудования, пока за их спинами гремели выстрелы и разъярённые крики на японском разрывали мёртвую тишину морга. В Академии Август сидел неподвижно, всё ещё прижимая трубку к уху. Из динамика доносились лишь короткие, безжизненные, механические гудки. Его лицо было непроницаемым — маска из бледного мрамора, — но Лоренцо, сидевший рядом, чувствовал исходившую от него волну такой холодной, концентрированной, всесокрушающей ярости, что инстинктивно отодвинулся на безопасное расстояние. Он знал этот взгляд. И знал, что сейчас лучше не попадаться под руку. — Agosto? Ehi, tutto bene? Август медленно, очень медленно опустил руку с телефоном и, не глядя, сжал его в кулаке. Металл и пластик жалобно скрипнули. На экране, всё ещё горевшем тусклым светом, побежали трещины, а затем, с отвратительным, сухим хрустом ломающегося стекла и гнущегося металла, корпус треснул и разлетелся на куски. Одно короткое, почти ленивое движение, полное такой нечеловеческой, сдерживаемой силы, что Лоренцо, видавший Августа в бою десятки раз, на мгновение замер. — Macht euch bereit, — произнёс Август, и его голос, лишённый всяких эмоций, прозвучал как удар хлыста. — Lo capisco già. Ma, August… forse dovrei andare da solo? Ti stai riprendendo da una crisi epilettica, hai bisogno di riposare, e io riporterò indietro sano e salvo questo idiota dai capelli rossi e… — Nein, — отрезал Август, и тон его не допускал возражений. — Ich bringe ihn selbst. Und dann werde ich ihn für jedes einzelne seiner gebrochenen Worte zur Rechenschaft ziehen. Лоренцо открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся. Он слишком хорошо знал этот взгляд. И этот тон. И эту ледяную, просчитанную, неумолимую ярость, которая была страшнее любой открытой агрессии. — Qualsiasi cosa tu dica, capo. Per l'amor del cielo, non ucciderlo lì. Dopotutto, è un tuo uomo. — Mal sehen, — бросил Август, уже распахивая дверь и исчезая в темноте коридора. В грохоте выстрелов, среди лязга металла и криков, Оливер вдруг выкрикнул то, что, видимо, мучило его с того самого момента, как он услышал тот разговор: — Саша! Ты и Август… вы что, встречаетесь?! Саша, уворачиваясь от очередного выстрела и чувствуя, как осколок кафеля чиркает его по щеке, едва не застонал в голос. Серьёзно? Из всех возможных моментов — именно сейчас? — Да! — рявкнул он, не оборачиваясь и перепрыгивая через опрокинутую каталку. — Да, мы встречаемся! И это не самая большая наша проблема сейчас! Оливер, на удивление, не стал спорить. Он лишь коротко, как-то обречённо кивнул, принимая этот факт с усталой покорностью человека, чья картина мира только что перевернулась вверх дном, и, спрятавшись за штабелем коробок, принялся лихорадочно шарить вокруг в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать как оружие. Японцы, потеряв их в лабиринте каталок и носилок, прекратили стрельбу. Послышался треск рации — они докладывали о вторжении, вызывая подкрепление. Затем их шаги, быстрые и решительные, стали удаляться — видимо, они направились к выходу, чтобы перекрыть все пути к отступлению. Дождавшись, пока всё стихнет, Саша и Оливер выбрались из своих хлипких укрытий и принялись методично, с холодной, отчаянной сосредоточенностью обшархивать комнату. Оливер рылся в бумагах на столе — кипах отчётов, протоколах вскрытий, списках поступивших и отправленных тел. Его пальцы, перепачканные чем-то бурым, быстро перебирали страницы. А Саша, преодолевая животный ужас и тошноту, одну за другой открывал холодильные камеры. Каждый раз, когда его пальцы смыкались на ледяной ручке, он делал короткий, судорожный вдох и задерживал дыхание. Но камеры были заполнены лишь аккуратно упакованными в полиэтилен телами — безмолвными, безымянными, равнодушными. Никаких зацепок. — Саш, иди сюда! Посмотри на это! Голос Оливера прозвучал неестественно громко в мёртвой тишине. Саша закрыл очередную камеру, чувствуя, как ледяной воздух обжигает его разгорячённое лицо, и быстро подошёл. Оливер протягивал ему тонкую, коричневую папку. На внутренней стороне, среди бесконечных колонок с иероглифами и цифрами, в графе «конечный пункт назначения» значился адрес. И этот адрес Саша знал слишком хорошо. Он видел его на старых фотографиях отца, на каких-то документах, мелькавших в его детстве. — Это Россия. Склад недалеко от Москвы. — Россия? — переспросил Саша, и в его голове начали стремительно складываться кусочки мозаики. — Значит, они переправляют тела туда? Но зачем? Зачем Сомову трупы? Он перелистнул страницу и замер. Его глаза, пробежав по строкам, расширились, а лицо стало белым, как полотно. — Не трупы. Смотри. На странице, среди длинных технических описаний, результатов вскрытий и медицинских терминов, значилось: «Объект содержит следы вещества неизвестного происхождения. Предварительный анализ указывает на принадлежность к классу синтетических опиоидов. Рекомендуется дальнейшее исследование. Конечная цель: извлечение и очистка вещества для дальнейшего распространения». — Наркотики, — выдохнул Оливер, и его голос дрогнул. — Они используют тела как контейнеры. Они… — Они прячут наркоту в трупах, — закончил Саша, и в его голосе, помимо ужаса, зазвенела ледяная, стальная ярость. — Чтобы переправлять через границу незаметно. Кто будет вскрывать трупы в гуманитарном грузе? Кто будет искать что-то в телах, которые везут на родину для погребения? Это… — Это мерзость. — Лицо Оливера исказила гримаса отвращения. — Но нам нужны доказательства. Конкретные. Которые мы сможем передать Вейме. Фотографии, образцы. Саша, всё ещё сжимая папку в руках, перевёл взгляд на ряды холодильных камер. Его взгляд остановился на одной из них — той, что стояла чуть поодаль и была помечена особым, незнакомым символом, нарисованным красным маркером. — Тогда давай найдём их, — тихо, но твёрдо сказал он. — Прямо в телах. Он взялся за ручку и потянул на себя. Оливер, преодолевая волну тошноты, встал рядом, готовый помочь и одновременно готовый в любую секунду отшатнуться. В этот момент зазвонил телефон. На этот раз — телефон Мари. Оливер, вздрогнув, выхватил его из кармана и прижал к уху. Голос Мари, донёсшийся из динамика, был сбивчивым, встревоженным, но всё ещё пугающе спокойным: — Оливер. У нас тут маленькая проблемка. К моргу подъехали какие-то люди. Много. В чёрном. С оружием. — Чёрт! Полиция? Охрана Сомова? — Не знаю. Но они идут внутрь. Через главный и через… — Связь прервалась, и в трубке повисла мёртвая, звенящая тишина. — Мари?! — крикнул Оливер, сжимая телефон в побелевших пальцах, но ответа не было. Только тишина. И отдалённый, всё приближающийся топот множества ног в коридоре. Саша рванул дверцу камеры на себя, и в лицо ему ударил ледяной, обжигающий воздух. Внутри лежало тело — одно из многих, упакованное в стандартный белый мешок. Он сжал зубы и, не давая себе времени на страх, взялся за молнию мешка. Оливер вскинул голову, услышав шум в коридоре. — Саша, они идут! — голос Оливера сорвался на шипящий шёпот, полный паники. — Ладно, бежим! — рявкнул Саша, бросая затею рыться в трупе. — Уходим, сейчас! Они рванулись к выходу, но в дверном проёме уже темнели силуэты — три, нет, четыре фигуры в чёрном, перегородившие коридор. Саша, не раздумывая, схватил Оливера за ворот куртки и, резко развернув, потащил его в противоположную сторону. Они бежали по узкому, тускло освещённому проходу, петляя между каталками и спотыкаясь о брошенные на полу шланги. Позади гремели шаги, тяжёлые, неумолимые, и эхо их разносилось по бетонным стенам морга, как барабанный бой. Они влетели в первую попавшуюся дверь. Ещё одно хранилище. Такие же холодные камеры, такой же запах. Но в центре комнаты, под единственной лампой, стояла кушетка для вскрытий, и на ней лежало тело — женское, со вспоротой грудной клеткой, обнажавшей тёмные, влажные внутренности. Саша на мгновение замер, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Дверь! — крикнул он, отворачиваясь. — Заблокируй дверь! Вдвоём они подтащили тяжёлый металлический шкаф к дверям, уперев его ручками в косяк. Снаружи тут же раздались глухие удары, крики на японском. Шкаф дрожал, но держал. — Саша… — проскулил Оливер, пятясь от кушетки. Его лицо в тусклом свете было серым, почти зелёным. — Что? — Саша обернулся, всё ещё тяжело дыша. — Здесь труп. — Оливер смотрел на женщину на кушетке, и его голос дрожал. — Её… её вскрыли. Смотри, у неё внутри… Господи, там что-то есть… — Естественно, это морг, — поёжился Саша, заставляя себя не смотреть. — Не обращай внимания на неё. Нам нужно придумать, как выбраться отсюда. Они сейчас выломают дверь. — Мы в полном дерьме, — Оливер говорил быстро, срывающимся голосом, его руки мелко дрожали. — И с Мари что-то случилось! Она не отвечает, связь прервалась, я слышал какой-то шум и… — Я знаю. — Саша сжал его плечо, заставляя посмотреть на себя. — Я знаю. Мы выберемся. Мы найдём её. Но сейчас — сосредоточься. Он чувствовал вину. Холодную, липкую, разъедающую изнутри. Он втянул их в это. Он поверил Генриху, он пошёл на поводу у своего вечного желания всё решить самому, и теперь его друзья — его лучшие друзья — сидели в ловушке. В чёртовом морге. Посреди ночи. В Токио. Без оружия, без связи, без надежды на помощь. Неожиданно сверху послышался звук — металлический скрежет, а затем глухой удар. Люк вентиляции, расположенный под самым потолком, с грохотом распахнулся. В тусклом свете лампы мелькнула тёмная фигура, и в следующую секунду на пол, мягко, по-кошачьи приземлился человек. Он был полностью в чёрном — облегающий костюм, перчатки, маска, скрывающая лицо. Двигался он легко и бесшумно, как призрак. — Кто это?! — Оливер инстинктивно отшатнулся, вскидывая руки в защитном жесте. — Не знаю, — Саша, чьё сердце на мгновение замерло, а затем забилось где-то в горле, схватил первый попавшийся под руку предмет — им оказался старый деревянный стул, — и знать не хочу. Неизвестный только поднял руки ладонями вперёд, показывая, что он не нападает. Но Саша уже замахнулся. Стул описал короткую, неуклюжую дугу и с глухим треском обрушился на плечо и голову незнакомца. Тот пошатнулся, врезался спиной в шкаф, и на пол с грохотом посыпались какие-то порошки, таблетки, бумаги, склянки. — Maledetto idiota dai capelli rossi! — раздался из-под маски сдавленный, охрипший, но до боли знакомый голос. Саша замер, всё ещё сжимая в руках сломанный стул. Незнакомец сорвал маску. — Лоренцо?! — в два голоса вскрикнули Саша и Оливер. Итальянец сидел на полу, потирая ушибленное плечо и глядя на Сашу с таким выражением лица, какое обычно бывает у человека, уставшего от жизни и от чужих глупых решений. — Ты ударил меня по голове стулом! — возмутился он, с трудом поднимаясь на ноги. — Стулом! Я, между прочим, пришёл тебя спасать, а ты… — Прости, — виновато улыбнулся Саша, отбрасывая остатки стула в сторону. — Я не знал. Что ты здесь делаешь? — Спасаю твою безрассудную задницу, как обычно, — рявкнул Лоренцо, поднимая с пола уцелевший стул и тяжело опускаясь на него. Он всё ещё потирал голову и морщился от боли. — И, скажу я тебе, это становится утомительной привычкой. — Ты с самой Академии примчался?! — Оливер смотрел на него во все глаза. — Но как? Оттуда до Токио… — Ускоритель был чересчур злым, — мрачно покосился Лоренцо в сторону вентиляционного люка, откуда он только что выпрыгнул. — И очень быстрым. Сверху, из того же люка, бесшумно, как тень, спустилась вторая фигура. Высокая, стройная, затянутая в такой же чёрный костюм. Но Саша узнал её мгновенно — по тому, как она двигалась, по тому, как напряжены были её плечи, по той ледяной, всесокрушающей ауре, которая, казалось, заполнила собой всё помещение. — Август! — выдохнул Саша, и в его голосе, помимо удивления, прозвучала такая неприкрытая, щенячья радость, что Лоренцо невольно хмыкнул. Саша шагнул навстречу. Август сорвал маску и отбросил её в сторону. Его лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени, а в карих глазах горел тот самый, хорошо знакомый Саше ледяной огонь. Тот самый, который не обещал ничего хорошего. Саша не успел сделать и двух шагов, как получил пощёчину. Звонкую, хлёсткую, от души. — Оу, — невольно вырвалось у Оливера. Лоренцо, сидевший на стуле, только прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Саша, потирая горящую щёку, не успел опомниться, как Август схватил его за воротник и с силой припечатал спиной к холодному металлическому шкафу. Дверцы жалобно звякнули. Август, который был ниже Саши на полголовы, сейчас каким-то непостижимым образом нависал над ним, как скала, готовая обрушиться и раздавить. — Du, — прошипел он, и его голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемой ярости, срывался на родной язык в момент наивысшего гнева, — Du bist ein rücksichtsloser, verantwortungsloser, verlogener Idiot! — Я, — Саша натянул на лицо самую виноватую, самую обезоруживающую улыбку, какую только мог изобразить, — очень рад тебя видеть. И это было очень мило с твоей стороны — ударить по целой щеке, а не по больной части. — Reize meine Nerven nicht, Alexander. — голос Августа снова перешёл на немецкий, а затем, будто собрав всю свою ярость в кулак, он заговорил по-русски, отчётливо и жёстко: — Ты обещал мне. Ты обещал, Саша. Ты дал слово, что уедешь в Россию. Что не будешь рисковать. Что доверишься мне. — Он обвёл рукой ледяные стены, камеры с трупами, стол для вскрытий с телом женщины, и его голос сорвался на крик: — А взамен я нахожу тебя здесь! В центре чёртова морга! Без оружия! Без защиты! Одного! — Я не один, — тихо, но твёрдо произнёс Саша. Его голос, вопреки всему, звучал спокойно. Он смотрел прямо в эти воспалённые, больные глаза и не отводил взгляда. — Со мной Оливер и Мари. И мы нашли улики. То, что приведёт нас к Сомову. То, что даст тебе и Вейме всё, что нужно. Август резко отпустил его, отшатнувшись, словно одно лишь прикосновение к Саше причиняло ему боль. Он отошёл на несколько шагов. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали. — Die Beweise interessieren mich nicht! — выкрикнул он, и голос его, снова перешедший на немецкий, сорвался на крик. — Somov ist mir scheißegal! Diese verdammte Leichenhalle ist mir scheißegal! Diese ganze verdammte Verschwörung ist mir scheißegal! В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было только частое, неровное дыхание Августа и далёкий, монотонный гул холодильных камер. Саша смотрел в эти воспалённые, окружённые тёмными кругами глаза, на сжатые до белизны кулаки, на подрагивающие плечи, с которых, казалось, только что свалилась вся тяжесть мира, — и чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Но вместо того, чтобы рассыпаться, осколки встали на место. По-новому. — Август, — начал он, делая шаг вперёд, — прости меня. — Заткнись! — рявкнул Август, резко вскинув голову. Он смотрел на Сашу с такой смесью ярости, боли и отчаяния, что тому стало физически больно. — Мне не нужны твои извинения! Мне не нужны твои оправдания! Ничего! Мы выбираемся из этого проклятого морга, и ты возвращаешься к отцу, в Россию. И мне плевать на твои чувства. На твои желания. На твои просьбы. Ты не уважаешь меня. Ты не слышишь меня. И ты даже не хочешь понять как мне больно. Саша молчал. Он знал этот взрыв. Знал эту ярость. За долгие месяцы он научился отличать гнев Августа, рождённый страхом, от гнева, рождённого презрением. Это был первый. И сейчас лучшее, что он мог сделать — это просто молчать. Просто стоять. Просто быть здесь. Лоренцо переводил взгляд с одного на другого, но не вмешивался. Оливер дёрнулся было вперёд, желая что-то сказать, защитить друга, но итальянец мягко, но настойчиво положил руку ему на плечо, останавливая. Один короткий, почти незаметный взгляд в его сторону, и Оливер всё понял. — Сколько бы ты ни говорил, что ты не ребёнок и сам можешь всего добиться, — продолжал Август, и его голос стал тише, но от этого только тяжелее, — это всё ложь. Ты такой же, как половина богатеньких сынков, которые кричат на весь мир о своей независимости, но сами из себя ничего не представляют. Последние слова ударили под дых. Саша почувствовал, как внутри что-то оборвалось, как горячая, горькая волна обиды подступила к горлу. Август ударил в самое больное место — туда, куда били всю его жизнь. Туда, где жил страх оказаться всего лишь чьей-то тенью, чьим-то разочарованием, чьей-то ошибкой. Он знал, что Август сказал это не со зла. Он сказал это от боли. И всё равно это было… больно. Ужасно, невыносимо больно. Но он проглотил это. Сжал зубы и проглотил. Тишину разорвал резкий треск рации, висевшей на поясе у Лоренцо. — Uketsuke? — раздался из динамика быстрый, встревоженный голос на японском. Итальянец мгновенно подобрался, схватил рацию и ответил коротко, отрывисто. Выслушав ответ, он повернулся к Августу, и лицо его стало мрачным. — Нам нужно выбираться. Сейчас. — Сколько времени? — не оборачиваясь, спросил Август. Его голос снова стал прежним — холодным, собранным, лишённым всяких эмоций. — Двадцать минут. — Мало. Нам нужны улики. — Август нахмурился, его взгляд скользнул по комнате. — Без них мы ничего не докажем. Всё это будет напрасно. — Мы нашли их! — подал голос Оливер, делая шаг вперёд. Он всё ещё выглядел испуганным, но в его глазах появилась решимость. — Мы с Сашей нашли документы. Сомов использует тела как контейнеры. Переправляет наркотики в Россию. У нас есть папка в ней, все маршруты, все адреса. Услышав это, Август перевёл взгляд на труп женщины, лежавший на кушетке. На её вспоротое тело. На тёмные, влажные внутренности. Его лицо, до этого искажённое гневом, стало бесстрастным, почти задумчивым. — Что ж, это облегчает задачу, — произнёс он сухо и решительно направился к раковине, на ходу закатывая рукава. — Ребят, только быстро! — взмолился Оливер, чьё лицо снова стало серым. — Мари там, на улице, одна! С ней что-то случилось, она не отвечает! — Не волнуйся, она с Мико, — бросил Лоренцо, наблюдая за тем, как Август методично, тщательно моет руки. Саша смотрел на немца и чувствовал, как внутри него борются два чувства: животный ужас перед тем, что сейчас произойдёт, и странное, завораживающее восхищение той холодной, профессиональной сосредоточенностью, с которой Август готовился к работе. Тот вытер руки бумажным полотенцем, затем достал из пару стерильных хирургических перчаток. Он натянул их медленно, аккуратно, поправляя каждую складку на пальцах, и в этом жесте было что-то ритуальное, почти священное. — Свет, — коротко бросил он Лоренцо. — Ближе. Итальянец пододвинул лампу, и её безжалостный свет упал на тело. Август подошёл к кушетке, и его лицо, освещённое снизу, стало похоже на маску — спокойную, отстранённую, лишённую всякой брезгливости. Оливер, стоявший в углу, зажал рот рукой и отвернулся, не в силах смотреть. Лоренцо скривился, но остался на месте. Саша ежился, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, но его взгляд был прикован не к трупу, а к Августу. К его рукам. К его глазам. К тому, как он двигался. Август взял со стола скальпель — один из тех, что лежали в лотке с инструментами, — и, чуть склонив голову набок, словно изучая анатомию, сделал точный, глубокий разрез. Крови почти не было — только тёмная, свернувшаяся субстанция. Он работал быстро, чётко, без тени сомнения. Пальцы его, облачённые в латекс, двигались с пугающей уверенностью. Скальпель скользнул вглубь, расширяя разрез, и Август, отложив инструмент, запустил руку внутрь. Лоренцо издал сдавленный звук и побледнел ещё больше. — Sto per vomitare adesso, — прошептал он, отступая на шаг. — Geh weg und schau nicht hin, — холодно бросил Август, не оборачиваясь. Его пальцы нащупали что-то внутри. Он замер на мгновение, затем медленно, очень осторожно извлёк наружу небольшой, обёрнутый в несколько слоёв плёнки пакет. Плёнка была скользкой, тёмной от крови и какой-то желтоватой жидкости. Август положил его на металлический поднос, и в тишине комнаты раздался глухой, влажный стук. Саша смотрел, не в силах оторвать взгляд. Август, не обращая внимания ни на кого, достал второй пакет. Третий. Каждый был упакован с такой тщательностью, словно это были не наркотики, а драгоценности. Оливер, стоявший спиной, судорожно вздохнул. Лоренцо, позеленевший до цвета старого мха, прикрыл глаза рукой. Август стянул перчатки и аккуратно, словно ничего не произошло, положил их на край стола. — Это не героин, не кокаин, не мет, — произнёс Август, разглядывая пакеты на свету. — Что-то другое. Что-то синтетическое. — Он взял один из пакетов и запечатал его в прозрачный пакет для улик, который Лоренцо молча протянул ему. — Потом разберёмся. Лоренцо, всё ещё зеленоватый, сглотнул. — Io adesso… ho bisogno… Из коридора послышались быстрые, приближающиеся шаги. Много шагов. Охрана возвращалась. — Прячемся! — скомандовал Август, и голос его прозвучал, как удар хлыста. Он схватил Сашу за руку и, не давая тому опомниться, втолкнул его в узкую дверь, ведущую в небольшую, ледяную комнату — что-то вроде дополнительной холодильной камеры. Оливер, не дожидаясь повторного приглашения, нырнул в большой, пустой шкаф, стоявший у стены. Лоренцо, которому было ощутимо плохо, схватил с ближайшего стола какой-то стакан с водой, выпил его залпом, скривился от отвратительного вкуса и, отбросив стакан в сторону, полез в шкаф следом за Оливером. Август вёл Сашу в глубь холодильной камеры, лавируя между штабелями картонных коробок, покрытых инеем. Они опустились на корточки за грудой деревянных ящиков, и Август прижал палец к губам. — Тише, — прошептал он, прислушиваясь. Снаружи гремели шаги, раздавались отрывистые команды на японском. Где-то хлопнула дверь, зазвенело стекло. Но здесь, в их ледяном убежище, было тихо. Только пар от их дыхания, смешиваясь, поднимался к потолку и таял в темноте. Саша, прижавшись спиной к холодной стене, вдруг тихо усмехнулся. Из его рта вырвалось облачко пара. — Знаешь, что-то мне это напоминает, — прошептал он, и в его голосе прозвучала странная, ностальгическая нота. Август повернулся к нему. Их лица, едва освещённые тусклым светом, просачивающимся сквозь щели в двери, были в нескольких сантиметрах друг от друга. — Только в тот раз было заброшенное здание с бассейном, — продолжил Саша, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — Помнишь? Август помнил. Он прекрасно помнил. Тот вечер, когда они ещё не были даже друзьями — трудно было вообще сказать, кем они тогда были. Соседи по общежитию, глава студсовета и его непутёвый зам, связанные какими-то странными, натянутыми, колючими отношениями, которые невозможно было описать словами. Он тогда возвращался из леса, из своего тайного убежища, и Саша, заметив его, погнался следом. А потом — заброшенный бассейн, и голова Эмилии, и тот ужас, который навсегда связал их вместе. Прошло уже столько времени, а казалось — будто вчера. Август медленно выдохнул. Его плечи, всё это время напряжённые, как стальные тросы, чуть опустились. — Прости меня, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — За то, что я наговорил тебе там. Я… — он запнулся, и голос его дрогнул. — Я зол на твои действия. Я в ярости. Ты снова бросился в самое пекло, даже не подумав, даже не предупредив меня. Но я не хочу… — Он осёкся, и Саша увидел, как на его глазах, в тусклом свете, блеснули слёзы. Август предательски, отчаянно заикался, и это было так не похоже на него — на того холодного, собранного, непробиваемого Августа Вернера, которого знали все. — Я не хочу ранить тебя. Я никогда не хотел. Но у меня не получается. Не получается держать это в себе, когда я вижу тебя… когда я думаю, что могу тебя потерять… Он замолчал, сжимая кулаки. Слёзы текли по его бледным щекам, и в этом ледяном, бездушном месте, среди коробок и холода, он выглядел до боли уязвимым. Саша смотрел на него, и в его груди что-то болезненно сжалось. Он медленно, очень осторожно протянул руку и, коснувшись пальцами подбородка Августа, повернул его лицо к себе. — Август, — произнёс он мягко, и его голос прозвучал в этой ледяной тишине неожиданно тепло, — посмотри на меня. Август поднял глаза. В них стояли слёзы, но он не отвёл взгляда. — Ich weiß, was ich getan habe. — сказал Саша. — Ich weiß, du bist wütend. Und ich weiß, du hast jedes Recht dazu. Wieder einmal habe ich mich wie ein hirnloser Idiot benommen, der glaubt, alles allein regeln zu können. Ich habe dich nicht gewarnt. Ich habe meinem Egoismus nachgegeben. Ich habe dir Sorgen bereitet. Und dafür… — он сглотнул, чувствуя, как его собственный голос начинает дрожать, — Für all das bitte ich dich um Verzeihung. Nicht, weil du auf diese Worte gewartet hast, sondern weil ich wirklich die Schuld trage. Weil du es verdienst, ernst genommen zu werden. Gehört zu werden. Nicht belogen zu werden. Und ich… ich habe alles ruiniert. Август закрыл глаза. По его щеке скатилась ещё одна слеза, но на этот раз его губы дрогнули — не в гримасе боли, а в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Wann hast du gelernt, dich so gut zu entschuldigen? — прошептал он хрипло. — Ich hatte einen guten Lehrer. — ответил Саша. — Sehr streng. Deutscher. Er runzelt immer die Stirn und schlägt mir ins Gesicht, wenn ich dumme Dinge tue. Август фыркнул — слабо, почти беззвучно. Но это был уже не плач, а смех сквозь слёзы. — Ich wollte dich nicht treffen. — произнёс он, и его голос стал мягче, глубже. — Ich… ich hatte einfach Angst. Als Lorenzo sagte, du wärst in der Leichenhalle, dachte ich… ich würde mein Herz stehen lassen. Ich dachte, ich würde zu spät kommen. Dass ich ankommen würde und du schon… Он осёкся, не в силах договорить. Саша, не отрывая от него взгляда, взял его холодную, дрожащую руку в свои ладони и крепко сжал. — Aber du hast es geschafft, — сказал он. — Du bist hier. Ich bin hier. Wir leben beide. Und ich verspreche dir jetzt: Keine Geheimnisse mehr. Kein «Ich mach’s allein». Nur noch zusammen. Einverstanden? Август посмотрел на их переплетённые пальцы, на то, как тепло Сашиных ладоней постепенно передаётся его ледяной коже. Он медленно кивнул. — Vereinbart, — выдохнул он. А потом, чуть помедлив, добавил, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая Саше язвительная нотка: — Wenn du versuchst, es zu zerstören, kriegst du noch eine Ohrfeige. — Ich werde mich erinnern, — усмехнулся Саша. Они замерли, глядя друг на друга. Где-то снаружи, за дверью холодильной камеры, всё ещё гремели шаги и раздавались голоса охраны, но здесь, в их тесном, ледяном убежище, время словно замерло. Август смотрел на Сашу, и в его глазах, всё ещё влажных от слёз, отражался тусклый свет. Он поднял руку и осторожно, почти невесомо коснулся щеки Саши — той самой, по которой недавно ударил. Пальцы его, всё ещё холодные, дрожали. — Ich liebe dich, — прошептал он. — Das ist das Einzige, was ich mit Sicherheit weiß. Alles andere — Beweise, Verschwörungen, Somov — ist nur Lärm. Und du bist das Einzige, was zählt und… Он не договорил. Саша не дал ему. Он наклонился вперёд, сократив последние сантиметры, и их губы встретились. Поцелуй вышел совсем другим — не таким, как раньше. Не было ни жадности, ни спешки, ни желания сорвать одежду. Только тишина, повисшая в ледяном воздухе, и осторожное, почти невесомое касание губ. Август целовал так, словно впервые пробовал на вкус слово «прости». Его губы, солёные от слёз, дрожали. Саша чувствовал эту дрожь кожей, чувствовал холод, который шёл от стен морга, и тепло, которое шло от Августа. Он не хватался за него, не притягивал с силой — просто положил ладони на плечи и закрыл глаза. Август в ответ провёл пальцами по его затылку, запутался в волосах. Жест был не властным, а каким-то усталым, словно он наконец перестал держать оборону. В этом прикосновении было всё, что он не мог сказать вслух. Что он испугался. Что он не хотел бить. Что он не хочет терять. Саша прижался лбом к его лбу. Воздух из лёгких вырывался облачками пара. Он слышал, как сердце Августа стучит быстро-быстро, а потом начинает замедляться, подстраиваясь под его собственный ритм. — Ich liebe dich auch, — сказал он тихо, не открывая глаз. Август не ответил. Только сжал пальцы на его затылке чуть крепче — и коротко, едва заметно кивнул. И в этот самый момент дверь холодильной камеры с грохотом вылетела из петель. — Hora! Zenbu shirabero! — раздался грубый голос на японском. Саша и Август отпрянули друг от друга, в один миг возвращаясь в реальность. В дверном проёме уже стоял охранник — широкоплечий, с пистолетом в вытянутой руке. Он заметил движение за коробками и вскинул оружие. — Ну вот, как всегда, — закатил глаза Август, раздражённо, почти по-домашнему. — Ни минуты покоя. Саша, всё ещё чувствуя на губах его тепло, не смог сдержать улыбки. Он смотрел, как Август одним быстрым, текучим движением натягивает маску обратно на лицо. Его глаза, только что полные нежности, в долю секунды стали холодными, сосредоточенными. Охранник уже почти навёл пистолет, но Август был быстрее. Он метнулся вперёд, перехватил запястье нападавшего, выкрутил его и одним точным, почти ленивым движением отвёл ствол в сторону. Пистолет выстрелил в потолок, осыпав их градом штукатурки. Август, не останавливаясь, ударил противника локтем в челюсть, перехватил за плечо и, используя инерцию его падения, отправил в глухой нокаут ударом колена. Тело охранника рухнуло на пол с глухим, безжизненным стуком. Август, тяжело дыша, повернулся к Саше. Маска скрывала его лицо, но глаза — эти карие, выразительные глаза — смотрели прямо на него. Он сделал короткий, резкий жест головой — «за мной» — и Саша, не раздумывая, бросился следом. Они выскочили обратно в комнату с телом женщины — и замерли на пороге. Там, среди опрокинутых каталок, стояли пятеро вооружённых охранников. Август среагировал мгновенно. Он пнул кушетку на колёсах, и та с грохотом покатилась прямо в гущу нападавших. Двое отлетели, третий едва успел отскочить. — Лоренцо! — крикнул он, ожидая, что из шкафа сейчас вылетит подготовленный боец. Но вместо этого из шкафчика с грохотом вывалился Оливер, пытающийся отцепить от себя Лоренцо, который висел на нём, как пьяный питон, и что-то нежно, бессвязно бормотал ему на ухо. — Какого чёрта?! — Август сорвал с себя маску, уставившись на эту картину с выражением крайнего недоумения. — Я не знаю, что с ним! — воскликнул Оливер, тщетно пытаясь отодрать итальянца от своей шеи. — Мы стояли, всё было нормально, а потом его повело! Он сказал, что плохо себя чувствует, а потом… а потом начал целовать меня! — Твою ж мать, Лоренц! — Август в отчаянии провёл ладонью по лицу, бросив быстрый взгляд на охранников, которые уже начали приходить в себя. — Держите его и стойте сзади меня! Он схватил швабру, которая стояла в углу, одним резким движением отломал от неё тряпку и встал в боевую стойку, держа импровизированный посох перед собой. — Hansu maiyā! — прохрипел один из охранников, поднимаясь на ноги. — Kare o tsukamaero! Ikedori demo shitai demo kamawanai! Август не ответил. Он двигался быстро, плавно, как вода. Посох в его руках превратился в настоящее оружие — он бил по рукам, выбивая пистолеты, подсекал ноги, ломал дистанцию, не давая возможности прицелиться. Двое рухнули сразу, один — с разбитым носом и вывихнутым запястьем — отполз в сторону, воя от боли. Но охранников было пятеро. Троих он обезвредил, а двое оставшихся, те, что были у двери, уже вскинули пистолеты, целясь прямо в него. Саша видел это. Видел, как стволы наводятся на Августа, как тот, слишком занятый ближним боем, не успевает среагировать. Время замедлилось. — Надо ему помочь! — крикнул он Оливеру. — Ты с ума сошёл?! — взвизгнул тот, всё ещё отбиваясь от пьяного итальянца, который пытался укусить его за ухо. — По-моему, он прекрасно справляется! Но Саша уже действовал. Он не думал — инстинкт сработал быстрее разума. Он схватил с ближайшего стола пластиковый лоток с хирургическими инструментами, подскочил к охраннику и с размаху опустил ему на голову. Лоток треснул, инструменты разлетелись по полу с оглушительным звоном. Охранник пошатнулся, но устоял. Саша, не растерявшись, схватил с пола какую-то склянку с формальдегидом и выплеснул её содержимое ему в лицо. Тот взвыл, схватившись за глаза, и выронил пистолет. Второй охранник развернулся к Саше, но Оливер, бросивший наконец брыкающегося Лоренцо, с размаху ударил его дверцей шкафчика — тяжёлой, металлической, сорванной с петель во время их падения. Удар пришёлся точно в затылок. Охранник рухнул на пол, как подкошенный. — Отлично, — выдохнул Август, оглядывая поле боя. Его грудь тяжело вздымалась, но глаза уже смотрели не на охранников, а на дверь. — Берите Лоренца — и бежим! Саша и Оливер подхватили итальянца под руки. Тот, всё ещё в бреду, улыбался блаженной улыбкой и пытался обнять Сашу за шею, напевая что-то на итальянском. Август выхватил рацию. — Мико! Сколько у нас времени? — Три минуты, — раздался из динамика спокойный, металлический голос. — Чёрт! — выругался Август, ускоряя шаг. — Быстрее! Они бежали по коридору, сворачивая в какие-то ответвления, и наконец остановились на развилке. Три пути. Три тёмных, одинаковых прохода. Август, тяжело дыша, посмотрел на камеру, висевшую под потолком. — Куда? — резко спросил он, обращаясь к Мико через рацию. — Шестьдесят градусов на северо-запад, — тут же ответила она. Август развернулся в указанном направлении, сделал несколько шагов и замер. — Я смотрю в стену, — произнёс он с ледяным спокойствием человека, у которого кончается терпение. — Мне показывает программа, что это самый короткий путь, — ответила Мико, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Стены там, по любому, картонные. Выбьешь. Август подошёл к стене, сжал кулак и с размаху ударил. Гипсокартон, старый и хрупкий, проломился с одного удара, открывая за собой тёмный проход. — Я в шоке от этого пряничного домика, — пробормотал он, отходя на шаг и оглядываясь на парней. — Бежим за мной, не отстаём! — Ты будешь ломать стены?! — выдохнул Оливер, глядя на дыру. — Они картонные, — закатил глаза Август, разминая плечи. — А нельзя просто выбраться по коридору? — спросил Саша, поддерживая спотыкающегося Лоренцо. — Здание взлетит через две минуты. — Что?! — в голос возмутились Саша и Оливер. — Oh, papà, certo che mangerò ancora pizza… — бредил Лоренцо, блаженно улыбаясь и пытаясь погладить Оливера по голове. Август рванулся вперёд, пробивая собой стены, как таран. Картонные перегородки разлетались в щепки. В комнатах, через которые они проносились, вскрикивали работники морга, шарахаясь в стороны. Позади гремели выстрелы — охрана преследовала их, пули свистели в узких проходах. — Быстрее! — кричал Август, пробивая очередную стену плечом. Оливер, спотыкаясь, тащил Лоренцо, который в перерывах между выстрелами мечтательно заявлял: «Мико, ты такая красивая…» Саша бежал сразу за Августом, ощущая, как адреналин и дикий, неуместный смех душат его одновременно. Он видел, как Август, этот педантичный, холодный, вечно всё просчитывающий немец, крушит стены голыми руками, словно персонаж дурацкого боевика, и понимал, что никогда в жизни не видел ничего более безумного — и ничего более прекрасного. Они вылетели на улицу через пролом в стене, едва не рухнув с высокой бетонной платформы. Саша затормозил в последний момент, хватая Оливера за шиворот и удерживая от падения. Лоренцо, которого тоже дёрнуло вперёд, икнул и плюхнулся на асфальт. Перед ними был обрыв. Метра четыре вниз, до тёмного переулка. — Мико! — закричал Август в рацию. — Здесь обрыв! — Я же сказала: шестьдесят градусов! — возмутилась она. — Мико, дорогая, позволь, — послышался в эфире голос Мари. — Ой. Тишина. Долгая, напряжённая. — Там было девять градусов, — виновато произнесла Мико. Август раздражённо, с тихим стоном вздохнул, прикрывая глаза. Снизу уже слышался рёв мотора. Из-за угла вылетел чёрный внедорожник и, взвизгнув тормозами, замер прямо под платформой. За рулём сидела Мико, на переднем сиденье — Мари. — Залезайте! Быстро! — крикнула Мико. Август первым спрыгнул вниз и распахнул задние дверцы. Саша и Оливер спустили Лоренцо, который, кажется, решил, что это какой-то аттракцион, и радостно зааплодировал. Парни запрыгнули следом, и Мико, не дожидаясь, пока закроются дверцы, ударила по газам. Машина рванула с места, вдавливая пассажиров в сиденья. В зеркале заднего вида мелькнули фигуры выбегающих из здания охранников, а затем — яркая, ослепительная вспышка. Взрыв. Гулкий, низкий, прокатившийся по переулку, ударивший по ушам. Оливер, не ожидавший такого, заорал. За ним, по цепочке, заорали Саша и Лоренцо, который, впрочем, тут же переключился и, широко улыбаясь, обнял Сашу за плечи. Машина неслась по ночному Токио. В салоне повисла звенящая тишина. Все молчали, переводя дыхание. — Miko, — вдруг заявил Лоренцо, потянувшись своими губами к Саше, — Ti amo tanto! Саша, отшатнувшись, уставился на него с ужасом пополам со смехом. Август прикрыл глаза ладонью. Оливер, всё ещё державшийся за сердце, издал нервный смешок. А потом не выдержал никто. Взрыв хохота сотряс салон. — Стоп, — вдруг спохватилась Мари, оборачиваясь с переднего сиденья. Её лицо было встревоженным. — А люди, которые были в здании? Они… они мертвы? — Нет, — покачал головой Август, всё ещё пытаясь отдышаться. — Бомбочка маленькая, заряд рассчитан на обрушение. Мы, когда бежали, уже слышали сирену эвакуации. До взрыва здание покинули все. — Погибшие есть? — всё ещё хмурилась Мари. — Не обижай так Лоренцо, а то он и тебя расцелует, — усмехнулась Мико, бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Лоренцо, услышав своё имя, радостно встрепенулся и попытался дотянуться до Мико, но был перехвачен бдительным Оливером. Саша, смеясь, откинулся на спинку сиденья и нащупал руку Августа. Тот не отстранился. Наоборот — сжал его пальцы в ответ, крепко. Машина неслась сквозь ночной Токио, унося их прочь от морга, от выстрелов, от смерти — в Академию Ямамото. Подземный гараж встретил их тишиной и запахом сырого бетона. Двигатель смолк, и в салоне повисла та особенная тишина, какая наступает, когда сердце ещё колотится где-то у горла, а тело уже понимает: пронесло. Все выбрались из машины. Мико, достав из бардачка маленький фонарик, протянула его Августу. — Как Лоренцо? Август взял фонарик и, пока Саша с Оливером придерживали итальянца, заглянул тому в зрачки. Лоренцо в ответ блаженно улыбнулся и попытался погладить Августа по голове. — Обкурен, как невинное дитя, — вздохнул Август, убирая фонарик. — Нужно будет взять у него кровь, когда отойдёт, и посмотреть, что это за дрянь. — Сумасшедшая ночка, — выдохнул Оливер, прижимаясь к Мари. Он всё ещё дрожал — то ли от холода, то ли от пережитого. — Ты был сегодня таким мужественным, — улыбнулась Мари, заглядывая ему в глаза. — Я видела, как ты ударил того мужчину дверцей шкафчика. Это было… впечатляюще. — Видела? — Оливер опешил. — Откуда? — Мико взломала камеры, — радостно объяснила девушка. — Мы сидели в машине и смотрели за вами. В прямом эфире. Саша, который как раз помогал усадить Лоренцо на какой-то ящик, замер. — То есть вы видели, как мы дрались? Как бежали? — Как целовались, — закончила его мысль Мико, и лицо её было мрачнее тучи. Повисла тишина. Густая, неловкая, звенящая. — Я отдавал приказ найти ребят и помочь выбраться, — медленно, с расстановкой произнёс Август, и его голос не предвещал ничего хорошего, — а не наблюдать за всем, как в кинотеатре. Оливер поджал губы, Мари отвела взгляд. Саша стоял красный, как помидор, и мечтал провалиться сквозь бетонный пол. — А ты как долго собирался молчать?! — вдруг взорвалась Мико, и её голос, обычно такой сдержанный, зазвенел от обиды. — Я думала, ты нам с Лоренцо доверяешь! — Я доверяю вам, — отрезал Август, — но моя личная жизнь вас не касается. — Не касается?! — Мико шагнула к нему, и в её глазах заблестел опасный огонёк. — Ты — наш глава. Мы — твои подчинённые. Мы должны знать о тебе всё, чтобы защитить тебя! — Меня не надо защищать! И ты прекрасно знаешь, как я отношусь ко всей этой теме! — голос Августа сорвался на крик. — Ребят? — попытался встрять Оливер, наблюдая, как Лоренцо потихоньку сползает с ящика и уползает в глубь гаража. — Молчи, Оливер! — в один голос рявкнули Мико и Август. Оливер осёкся и поднял руки, показывая, что он всё понял. — Ты можешь хоть раз поступить по-человечески?! — продолжала Мико, наступая. — Не надо мне читать морали! — О нет, Август, я почитаю! Потому что Веймы тебе, видимо, недостаточно! — Иди к чёрту, ты и Вейму с собой захвати! — рявкнул Август, резко отворачиваясь и пытаясь уйти. — Скажи это господину Генриху! — бросила Мико ему в спину. — Ребят, замолчите, а то голова гудит, — простонал откуда-то из-за колонны Лоренцо, отпивая воду из бутылки, которую нашёл в машине. — Лоренц! — Мико тут же забыла о ссоре и бросилась к нему, помогая вылезти и встать на ноги. — Как прошла операция? — спросил итальянец, оглядываясь мутным взглядом. — Великолепно, — процедил Август. — Но было бы ещё лучше, если бы ты не обкуривался всякой дрянью. — Кто опять трогал эту змею? — закатил глаза Лоренцо. — Опять твоя рыжая красотка? Тишина, наступившая после этих слов, была красноречивее любой речи. Мико медленно повернулась к Лоренцо. Потом к Августу. Потом к Саше. — Стоп, — произнесла она ледяным тоном. — Ты уже давно так называешь Сашу. Ты знал? — Эм… ну… — Лоренцо замялся, явно понимая, что сболтнул лишнего. — И мне не сказал?! — Мико, родная, я хотел, но Август меня любезно попросил… — попытался выкрутиться Лоренцо. — Тем более, там вся эта волокита после Джефферсона, и… — Стоп! — перебила Мико. — Когда вы начали встречаться? — Когда были у Веймы, до раскрытия преступления, — флегматично ответил Август, словно речь шла о погоде. — Ребят, а в чём суть конфликта? — снова подал голос Оливер. — По-моему, надо бы порадоваться за них, а не… — А в том, Оливер, — Мико шагнула к Августу, и её голос стал тихим и опасным, — что Август, кажется, забыл, что он — глава клана Майер, а его любовничек — сын Романова. Главного врага клана. Или ты забыл? — Не смей так говорить о Саше, — сжал кулаки Август. — А то что? — Мико не отступала. — Будешь так же бездействовать, как тогда, когда убили моего отца?! — Его убили люди Сомова, — процедил Август. — Тоже русский, — Мико почти выплюнула это слово. — Той же масти, что и тот выродок! Или ты забыл, кто виноват в развале твоей семьи?! — Николай Романов тут ни при чём. — Да? Тогда почему ты сам его обвинял? Что твой отец постоянно был на работе из-за сотрудничества с ним? Что если бы он бывал дома, мать не ушла бы к Освальду?! — Хватит! — Август повысил голос. — Ты переходишь черту! — Черту?! — Мико почти кричала. — Август, мы — семья! Лоренцо, который всё это время молча слушал, тяжело вздохнул и положил руку на плечо Мико. — Он уже давно отрёкся от нас, — сказал он тихо. Мико уставилась на него. В её глазах читалось неверие. — И ты это так спокойно принял? — прошептала она. — Да. Мико резко выдохнула, развернулась и пошла прочь. — Мико! — крикнул Лоренцо. — Стоять! — раздался окрик Августа. Мико замерла на месте. Её спина была прямой, как струна. Медленно, очень медленно она повернулась. А затем опустилась на одно колено и склонила голову. — Прошу прощения за дерзость, господин Майер, — произнесла она холодным, лишённым всяких эмоций голосом. — Если для меня нет поручений, разрешите идти. Август скривился, как от зубной боли. Он смотрел на неё сверху вниз, на свою самую преданную, самую верную подругу, которая сейчас стояла перед ним на колене не по зову сердца, а по уставу. Это было хуже любого крика. — Иди, — выдохнул он. Мико поднялась и, не глядя ни на кого, ушла. Её шаги эхом отдавались в пустом гараже. Лоренцо дёрнулся было за ней, но замер, вопросительно глядя на Августа. Тот коротко кивнул в сторону двери. Итальянец тут же бросился следом. Оливер и Мари стояли, чувствуя себя лишними на чужих похоронах. Саша смотрел на Августа — на его напряжённые плечи, на плотно сжатые губы, на маску безразличия, которую тот уже успел надеть, словно ничего и не произошло. — Итак, — произнёс Август, и голос его звучал так же ровно, как всегда, — вы влезли в морг без подготовки, без оружия и без какого-либо плана. Из-за вас пришлось менять операцию по захвату здания, чтобы спасти ваши шкуры. Вы отдаёте себе отчёт, что могло с вами случиться? — Август, прости, что мы повели себя глупо и безрассудно, но мы хотели помочь, — тихо сказала Мари. — Вы — наши друзья. — Мы уже решили, что ты отправишь нас в Россию, и я больше не буду этому препятствовать, — добавил Саша. — Не злись на ребят. Это я их подговорил. — Мы бы всё равно попытались помочь, даже без твоей просьбы, Саш, — возразила Мари. — И было бы славно объединиться, всем вместе остановить Сомова. Август задумался. — А я сразу был против, — вставил свои пять копеек Оливер. Август вдруг усмехнулся. Не зло, а как-то устало, почти обречённо. — Ладно. Оставайтесь. — Правда? — выдохнул Саша. — Правда. — Август посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Но с этого момента — полное подчинение. Любой мой приказ выполняется без вопросов. Ещё одно самовольство — и вы все отправитесь в Россию. Ясно? — Ясно, — хором отозвались Саша, Оливер и Мари, и в их голосах, несмотря на усталость, зазвенела та самая безрассудная радость, которая, кажется, была у них в крови. — С завтрашнего дня начнём ваше обучение, — добавил Август. — Опять бои?! — ужаснулся Оливер. — Август, — негромко позвал Саша, шагнув к нему. — Ты уверен? Если ты это делаешь из-за меня, то не стоит. Я больше не буду ничего делать тебе наперекор. — Всё в порядке, — Август покачал головой. — Я подумал: будь ты в России или здесь, у меня под боком — разницы нет. Я буду переживать одинаково. В России — всё ли у тебя в порядке с учёбой, не задирают ли тебя всякие придурки, не попытается ли Сомов навредить тебе назло мне. А здесь… здесь я хотя бы просто боюсь за твою жизнь, когда ты не рядом. — Теперь я всегда буду рядом, — улыбнулся Саша и, не думая о свидетелях, потянулся к Августу. Тот, смутившись, отпрянул. Саша удивлённо моргнул, но тут же опомнился и повернул голову, вспоминая про Оливера и Мари. Оливер, красный как рак, старательно отводил взгляд, делая вид, что его чрезвычайно заинтересовала какая-то трещина в бетонной стене. Мари, напротив, смотрела во все глаза, и в её взгляде сияли звёздочки предвкушения. — Простите, — смутился Саша. — За что ты извиняешься? — удивилась Мари. — Я безумно рада, что вы нашли друг друга. — Мы, в принципе, догадывались, — хмыкнул Оливер, наконец решаясь посмотреть на них. — Но, чтобы утверждать — не было повода. Хотя, если честно, вы вели себя как голубки ещё в универе. — Какой позор, — процедил Август, но уголки его губ дрогнули. — А можно вопрос? — предвкушающее спросила Мари. — Конечно, — кивнул Саша. — Точнее, много вопросов, — поправилась она, и глаза её загорелись. — Кто был инициатором отношений? Кто первый поцеловал? Кто раньше осознал свои чувства? Как долго вы планировали скрывать? Кто из вас романтичнее? Кто первый сказал «люблю»? Кто… — Мари, можно помедленнее? — взмолился Саша. — Мари, ближе к делу, — поправил её Оливер и, хитро прищурившись, спросил: — Кто из вас ведомый? — Август, — тут же ответил Саша. — Саша, — одновременно с ним выпалил Август. Парни повернулись друг к другу. — Что?! Мари и Оливер переглянулись. — Ты имел в виду — в каком плане? — уточнил Август, и его тон стал подозрительно спокойным. — А в каком плане это я ведомый?! — возмутился Саша. — Я никогда не был… — Молчать. Саша осёкся на полуслове. Август даже не повысил голоса — просто сказал это слово, и рот Саши захлопнулся сам собой. — В этом плане ты ведомый, — констатировал Август. — Я имел в виду не в том смысле, — поспешно уточнил Оливер, чувствуя, что земля под ним становится горячей. — Оливер, я никогда не думал, что ты падёшь настолько низко, чтобы спрашивать такое. Ты бы как чувствовал себя на моём месте, если бы я спросил у тебя про вас с Мари? Оливер открыл рот, чтобы возразить, но увидел лицо Августа — и осёкся. А потом немец вдруг улыбнулся. Не криво, не язвительно, а как-то по-настоящему. — Саша сверху, — сказал он. Оливер застыл с открытым ртом. Мари взвизгнула. — Ах! Я так и знала! — радостно воскликнула она и, повернувшись к Оливеру, протянула руку ладонью вверх. — Мои деньги! — Стоп. — Саша уставился на них. — Вы что, на нас спорили?! — Прости, Саш, ничего личного, — пробормотал Оливер, отсчитывая купюры и вкладывая их в ладонь Мари. — Август, тебе надо было в актёры идти. — Знаю, — кивнул Август, забирая свою долю у Мари. — А тебе, Оливер, лучше бизнес не доверять. Ты бы прогорел в первый же месяц. — У тебя был сговор с Августом?! — возмутился Оливер, глядя на Мари. — С тобой я спорила на то, кто из них ведомый, — объяснила Мари, пряча деньги в карман. — А с Августом я договорилась, чтобы он тебя приструнил. Потому что это действительно неприлично — спрашивать такое, милый. — Тебя обокрали, милый, — хмыкнул Саша, глядя на ошарашенное лицо Оливера.

***

Лоренцо шёл по коридорам Академии — не крадучись, но и не спеша. Его шаги гулко отдавались от деревянных панелей, и редкие охранники, стоявшие на постах, почтительно расступались, едва завидев его. У двери Мико он остановился. Двое в чёрном перегородили проход. Он махнул рукой, словно отгоняя назойливых мух. Те переглянулись, но перечить не посмели. Охрана ушла. Комната Мико была именно такой, какой он её помнил. Просторной, залитой мягким светом бумажных фонариков. Как у принцессы. Красивой японской принцессы. Лоренцо бывал здесь десятки раз — в детстве, когда только начинал дружить с ней и Августом; в подростковые годы, когда Мико запиралась здесь после очередной ссоры — то с Августом, то с отцом. И сейчас. Он уверенно прошёл через комнату и вышел на балкон. Мико стояла, опершись на перила, и с остервенением ела персики, срывая их прямо с ветки дерева, что росло у самого балкона. Когда-то она приказала не спиливать это дерево. Лоренцо помнил тот день. — Non e ' la stagione? — спросил он, наблюдая, как яростно двигаются её щёки. — Kisetsu wa kinishinai, — буркнула она, шмыгая носом. Он не стал развивать тему. Просто стоял рядом, опершись о перила, и терпеливо ждал. Мико жевала молча, глядя куда-то в темноту сада. Наконец, спустя долгую паузу, она заговорила. — Watashi wa kare no koto ga rikaidekinai! — Come ci ha, — отозвался Лоренцо с мягкой улыбкой. — Watashitachi wa kare no tame ni arayuru koto o shimashita! — Come lo è per noi. — Son'na koto wa kangae rarenai! Watashitachi o kon'na mono to kōkan suru nante! — Terribile impudenza. — Rōrentsu! — возмутилась она, резко повернувшись к нему. — Miko, — он улыбнулся, и в этой улыбке была вся его усталая нежность. Он подошёл ближе и тоже опёрся на перила, глядя не на неё, а на тёмные кроны деревьев внизу. — È un uomo adulto. È in grado di prendere le proprie decisioni. Tu ed io sapevamo fin dall'inizio che non voleva essere il capo del clan. È fuggito in Russia solo per evitare di incontrare Heinrich. È disgustato da tutto ciò che è legato al Giappone. — Watashitachi mo sō omoimasu. — с горечью нахмурилась Мико. — Non pensare. — Лоренцо задумался. — Se ci avesse odiato, non avrebbe difeso i tuoi diritti su Haruka. Ora saresti seduto da qualche parte in mezzo al deserto, non qui. E io avrei perso la testa molto tempo fa per aver infranto le regole. Non ci ha abbandonati. Ha solo… scelto qualcos'altro. Мико скривилась и снова откусила персик. — Naze kono akage no joseina no ka? — Sei geloso? — Лоренцо удивлённо приподнял бровь. — Mochiron chigaimasu! — воскликнула Мико, и её щёки, всё ещё набитые персиком, слегка порозовели. — Kare wa watashitachi no nakama no hitori to issho ni iru no kamo shirenai. — Beh, immagino che non gli piacciano i peni piccoli, — пожал плечами Лоренцо. В следующую секунду персиковая косточка звонко щёлкнула его по лбу. — Anata wa taegatai, — закатила глаза Мико. — Ma tu lo sopporti, — усмехнулся он, потирая ушибленное место. — Anata wa mada hai ni natte iru yōdesu ne. — она подозрительно прищурилась. — Cosa stai dicendo, mia cara, questa è una violazione del regolamento, — протянул он с ленивой, шутовской улыбкой. — Watashinoheya ni iru koto mo kisoku ihandesu. — тоже нарушение устава, — бросила она, отходя от перил и направляясь внутрь. — Tokuni anata no tame ni. Лоренцо удивлённо замер, а затем шагнул следом. — Perché «soprattutto io»? Haruko è di nuovo in preda a qualche confusione? Он осёкся, потому что Мико резко остановилась. Она развернулась к нему и встала так близко, что он почувствовал запах персиков на её дыхании. — Anata wa danseidesu. Лоренцо моргнул. — E allora? Cosa puoi fare con un uomo nella stessa stanza? — Sakki, chīsai penisu ni tsuite hanashi teta n janai no? — она приподняла бровь. — Beh, questo vale per gli asiatici, non per me… Он осёкся. До него начало доходить. Его щёки медленно, предательски залились краской. — Yamamoto fujin ni kokorokara oiwai mōshiagemasu. — госпоже Ямамото, — произнесла Мико, чуть подаваясь вперёд. В её глазах плясали черти. — Oh… M-miko… Io… Io… Non capisco… — Лоренцо забегал глазами, сердце его забилось где-то у горла. Повисла тишина. Они стояли друг напротив друга, глаза в глаза. И вдруг Мико рассмеялась. Звонко, искренне, от души. Она отстранилась, хватаясь за живот. — Ima no jibun no kao o mitara! — хохотала она. — Rōrentsu! Kimi kara osowatta nda yo! — È uno scherzo?! — взревел он. — Miko, sono quasi morta! — Shikashi kare wa shinanakatta. — хмыкнула она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — È terribile! Semplicemente terribile! — Лоренцо схватился за сердце. — Me ne vado! Questa è discriminazione contro la mia anima italiana! Sono sull'orlo di una crisi di nervi! — Oyasumi, — улыбнулась Мико, и в её улыбке уже не было ни обиды, ни горечи. Только тепло. Лоренцо, всё ещё бормоча что-то возмущённое, направился к двери. Но у самого порога обернулся. — Sogni d'oro, principessa intelligente. Он вышел и закрыл за собой дверь. В коридоре было тихо. Лоренцо прислонился спиной к стене и прижал ладонь к груди. Сердце колотилось быстрее, чем следовало бы. Он смотрел в потолок, на тёмные деревянные балки, и пытался успокоить дыхание. «Но с Мико мы лишь друзья, — напомнил он себе. — Нужно помнить об этом. Всегда помнить».

***

— Август, — протянул Саша, разминая ладонями напряжённые мышцы немца. Он сидел верхом на его пояснице, осторожно распределяя вес, и пальцы его двигались медленно, вдумчиво — от лопаток к плечам, от плеч к шее. Комната Августа была точь-в-точь такой, какой он её запомнил в свой первый визит: строгой, почти аскетичной, с тёмными балками под потолком и запахом старого дерева. Не изменилось ничего. Кроме одного — в тот раз здесь была кровь. Сейчас же в комнате царил покой, нарушаемый лишь тихим, довольным мычанием Августа. — М? — отозвался немец, и в этом коротком звуке мешалось и удовольствие от массажа, и вопросительная интонация. — А кто нас завтра будет учить? — ненавязчиво спросил Саша, продолжая мять его плечи. — Я, — выдохнул Август, закрывая глаза и с видимым наслаждением подставляя спину под его руки. — А чему ты будешь нас учить? — в голосе Саши появилась лёгкая, предвкушающая нотка. — Ну, бой там, как обращаться с оружием… Саша чуть сильнее надавил на позвоночник, и Август издал короткое, сдавленное мычание. — С оружием? А с каким? — русский прикусил губу, стараясь скрыть улыбку. — Ну, не знаю… разное, — что-то промямлил Август, явно чувствуя подвох. — А что? — Ну, я хотел предложить… — Саша замялся, его руки замерли на лопатках немца, и тот моментально напрягся. — Конечно, если ты не против. И я надеюсь, ты не разозлишься. Но… Он выдержал паузу, чувствуя, как под ним каменеет спина Августа. — Я ходил к Генриху. Перед тем, как мы сбежали в морг. И он отдал мне пистолет. Тот самый, который ты отдал Лоренцо, а тот, оказывается, отдал Генриху. В общем… я хочу, чтобы ты научил меня стрелять. И лучше драться. Чтобы я мог, как сегодня, помогать тебе в бою. Он выпалил это на одном дыхании и замер, боясь услышать отказ. — Хорошо. Саша моргнул. — Хорошо? — переспросил он, не веря своим ушам. Август похлопал его по бедру, и Саша привстал, давая ему возможность перевернуться на спину. Теперь они смотрели друг другу в лицо: Август — снизу вверх, с лёгкой, усталой улыбкой, Саша — нависая над ним, всё ещё недоверчивый. — Ну да. Ты хочешь помогать, защищать, быть нужным. Я сам этого хочу. И не имею права тебя в этом ограничивать. — Август помолчал, вглядываясь в его лицо. — Тем более после сегодняшнего… ты доказал, что способен на большее, чем я думал. — Спасибо, — выдохнул Саша и, всё ещё улыбаясь, начал наклоняться, чтобы поцеловать его. — Кстати, — вдруг произнёс Август, и Саша замер в сантиметре от его губ. — Что? — насторожился он. — Пока ты был в душе, я сообщил твоему отцу, что ты опять сбежал. Саша тут же выпрямился и нахмурился. — Зачем?! — Саш, — Август посмотрел на него с мягкой укоризной. — Он твой отец. Он имеет право знать, что с его сыном всё в порядке. — Голос его стал тише, убедительнее. — И тем более было бы славно, если бы ты ему позвонил. И поговорил с ним нормально. — Я нормально с ним разговариваю. — Саш… — Август. Немец вздохнул. Он сел на футоне, подобрав под себя ноги, и его лицо стало серьёзным. — Саш, у тебя из родных и близких остался только отец. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Он не молод. И в жизни бывает всякое. Я не смею читать тебе нотации, и тебе решать, в каких отношениях с ним быть. Но я знаю, как это больно, когда нет матери и остаётся только отец, который потом исчезает. Саша осёкся, и на его лице промелькнула тень горечи. — Ты говоришь так, будто Вильгельм мёртв. — Мой отец жив, — тихо ответил Август, и в его глазах мелькнуло что-то холодное и очень старое. — Но я для него мёртв. В комнате повисла тишина. Саша смотрел на него, и в груди у него что-то болезненно сжалось. В этом была вся разница между ними. Они оба росли без матери, с отцами. Но Август своего отца потерял навсегда — тот сам вычеркнул сына из своей жизни. А у Саши ещё был шанс. — Хорошо, — вздохнул он наконец. — Я постараюсь. Но не сейчас. — Я не прошу тебя всё и сразу, — улыбнулся Август и потянул его к себе, обнимая за плечи. — Когда будешь готов. Саша позволил себя обнять. Он уткнулся носом в изгиб шеи Августа и вдохнул знакомый запах — смесь мыла, старого дерева и чего-то неуловимо своего. Грудь его медленно отпускало то напряжение, что копилось весь этот бесконечный день. Август, словно почувствовав это, провёл ладонью по его спине — медленно, успокаивающе. — Знаешь, — пробормотал Саша ему в плечо, — ты иногда говоришь такие вещи, что я чувствую себя полным идиотом. — Потому что ты и есть идиот, — беззлобно отозвался Август, и Саша почувствовал, как его губы дрогнули в улыбке. — Но я тебя всё равно люблю. Саша поднял голову, заглянул ему в лицо. В тусклом свете лампы карие глаза Августа казались почти чёрными, но в них не было ни льда, ни усталости — только тепло. Он наклонился и поцеловал его — неспешно, нежно, без спешки. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он, отстранившись ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — Даже если ты меня бесишь. — Взаимно, — усмехнулся Август и, вздохнув, потянул его обратно, укладывая рядом с собой на футон. Они лежали в тишине, и за окном, за тёмными кронами деревьев, занимался робкий, предрассветный свет. Где-то вдалеке прокричала первая птица. Саша прижался щекой к плечу Августа, слушая его ровное дыхание.