Детективы

Слова упали в тишину и остались лежать — неподхваченные, непонятые. Господин замер с открытым ртом, так и не выплеснув очередную порцию лживых похвал. Маленькие заплывшие глазки заметались от лица Августа к лицу Саши и обратно, в них, как масляная плёнка на воде, расползалось тупое, тягучее недоумение. Он не понимал, что происходит. Чувствовал как всё катится не туда, ускользает из его пухлых, унизанных перстнями пальцев. Губы беззвучно шевелились, язык заплетался и не слушался. Госпожа, стоявшая поодаль, инстинктивно подалась вперёд, чтобы сгладить неловкость, привычным, отточенным движением вклиниться между грубой реальностью и своим хрупким, прибыльным мирком. Её бледное лицо хранило выражение профессиональной, чуть встревоженной любезности, руки уже начинали складываться в примирительном жесте. Но её остановили. Лонгвей, возникший будто из ниоткуда, перехватил её за локоть — крепко, почти грубо — и удержал на месте. Он и сам не понимал, что делает. Его лицо сейчас было бледным, растерянным, а в тёмных глазах стоял тот же вопрос, что и у господина: что, чёрт возьми, происходит? Но интуиция, отточенная годами жизни на дне, орала ему: не лезь. И он стоял, вцепившись в локоть госпожи, не в силах ни объяснить свой поступок, ни отпустить. Саша стоял в центре этого безмолвного водоворота и чувствовал, как воздух вокруг тяжелеет, холодеет. Все взгляды — гостей, охраны, «товара» — прилипли к нему, и в них плескался ужас пополам с благоговением. Он, жалкая шлюшка в изумрудной рубашке и с чёрной лентой на шее, только что по-свойски обратился к главе клана, держащему в страхе весь Токио. Немыслимо. Самоубийственно. И всё же он стоял, расправив плечи, и в его зелёных, лихорадочно блестящих глазах горел тот самый упрямый, безрассудный огонь, который так хорошо знал Август и который так пугал остальных. Он решил идти дальше. Терять ему было нечего. — Do I need to tell you about myself or are there any questions? — произнёс он, и его голос, сорванный, хриплый, но на удивление твёрдый, разорвал тишину, как осколок стекла. По залу прокатился единый судорожный вздох ужаса. Госпожа прижала узкую ладонь с жемчугом ко рту, её тёмные глаза расширились от страха. Где-то в дальнем углу, у подиумов, Хиро тихонько всхлипнул и зажал рот обеими руками. Юки, забыв о томной грации, побледнел как полотно и судорожно замотал головой, посылая Саше безмолвный отчаянный сигнал: «Молчи! Молчи, идиот!». Даже Такеши, стоявший с каменным лицом, едва заметно качнул головой, и пальцы его, сжатые в кулаки, побелели. Лишь Рен, замерший поодаль у стены, не подавал знаков. Он разглядывал Сашу с тем особым, почти клиническим любопытством, с каким наблюдают за редким зверьком, решившим бросить вызов хищнику. И вдруг — смех. Короткий, отрывистый, неожиданный, как удар грома. Август — Ганс Майер — рассмеялся. Не зло и не презрительно. В этом смехе прозвучала та тёплая нотка, которую Саша слышал лишь в редкие минуты наедине и от которой у него всегда замирало сердце. — And you're funny, — произнёс Август, и его губы, только что сжатые в тонкую жёсткую линию, дрогнули в подобии улыбки. По залу прокатилась волна облегчения. Гости, ещё мгновение назад боявшиеся дышать, выдохнули, зашевелились, зашептались. Госпожа, всё ещё прижимая руку ко рту, часто-часто закивала, словно благодаря небеса. Она высвободила локоть из ослабевшей хватки Лонгвея и шагнула вперёд, спеша закрепить успех, сгладить последние шероховатости. — Ā, meiyā-san, dō ka ano shōnen o o yurushi kudasai! — затараторила она, и её голос, обычно такой мелодичный и властный, сейчас звучал почти умоляюще. — Kare wa shinjin de, mattaku keiken ga naku, watashitachi no rūru mo shiranaishi, dare to hanashite iru no kamo rikai shite inai! Watashi ga kojin-teki ni kare no torēningu o tantō shimasu, yakusoku shimasu, kare wa kesshite… — Curious, — перебил её Август, и от его голоса, только что звучавшего с тёплой, человеческой ноткой, повеяло льдом. Смех исчез. Лицо снова застыло, а глаза стали двумя чёрными провалами. Он не смотрел на госпожу. Его взгляд, холодный и пронзительный, уходил куда-то поверх её головы, в пустоту. — Miko, remind me… who was it that snuck into the northern port of Higashi-Ogishima and sniffed out information that shouldn't have been sniffed out? Господин, всё ещё пребывавший в прострации от неожиданного смеха, вздрогнул и подался вперёд, перебивая Мико, которая уже открыла рот для ответа. — Have mercy, sir! — воскликнул он, и его голос, сорвавшийся на визг, звучал фальшиво и жалко. — I didn't know that boy was a criminal! I swear, he came to me himself, I knew nothing about his deeds! If only I had suspected… — Did I give you permission to speak? — перебил его Август. Голос прозвучал тихо, но так, что господин осёкся на полуслове, будто подавился собственным языком. Брови Августа чуть изогнулись, и в этом едва заметном движении было столько холодного, уничтожающего презрения, что господин весь сжался. — However, this is no longer important. Lorenzo. Из-за спины Мико выдвинулась фигура в чёрном костюме. Лоренцо стянул маску, и по залу прокатился новый, ещё более громкий вздох — на этот раз узнавания. Представитель клана Майер, левая рука нового главы, всё это время стоял среди безликой охраны, слушая и наблюдая. Его смуглое лицо с резкими, хищными чертами сохраняло выражение ленивой, чуть презрительной скуки, но в тёмных прищуренных глазах горел опасный огонёк. — Kiite imasu yo, bosu. — произнёс он, и голос его прозвучал почти интимно. — Sonkei subeki shinshi hō ni, kita no minato de nani o mitsuketa ka o tsutaete kudasai. — приказал Август, не глядя на него. Лоренцо чуть склонил голову и заговорил — негромко, но так, что каждое его слово, казалось, достигало самых дальних углов зала. — Human remains were discovered in containers belonging to a company called Hikari Logistics, registered to a certain Tanaka Hiroshi—a hikkikomori who hasn't left his apartment in Saitama for three years and is clearly a front man. The supplier, disguised as dead pigs, was transporting the gutted, carefully packaged corpses of missing girls. All of them were of European appearance. The trail led to an unknown customer in Russia, but after investigating the company's records and supply chain, we traced the organization called White Lotus. Its board of directors… — он сделал паузу и перевёл взгляд на господина, и в этом взгляде, ленивом и насмешливом, была смерть, — our esteemed owner of this establishment enters. В зале воцарилась мёртвая тишина. Господин побелел так, что его широкое грубое лицо стало похоже на оплывшую восковую свечу. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, и из горла вырвался жалкий сдавленный звук. — Believe me… believe me, Mr. Mayer! — залепетал он, и его голос дрожал, срывался, ломался. — I don't know what my colleagues are doing! I'm just a humble entertainment business owner! I have nothing to do with these… these terrible things! White Lotus is just a charity, we raise funds for… — Lie, — перебила его Мико. Её голос, холодный и ровный, рассёк воздух, и господин осёкся, словно ему зажали рот. Она не смотрела на него. Её тёмный, непроницаемый взгляд был устремлён на Августа и лучился абсолютной уверенностью. — «White Lotus», — продолжила она, и каждое её слово падало весомо, — — Она на мгновение перевела взгляд на господина, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на брезгливость. — — она сделала крошечную паузу, и её губы тронула бледная, тонкая улыбка, — They're already traitors. Especially if they're operating illegally in Japan, right under the noses of the Meyer clan. Август медленно, очень медленно перевёл взгляд на господина и усмехнулся. Усмешка вышла жуткая — без намёка на веселье, одно ледяное, всё понимающее спокойствие. — So, — произнёс он тихо и вкрадчиво, — Everyone present here, all these… respected gentlemen who have gathered in your establishment today to «have fun,» may be connected to this betrayal. After all, birds of a feather flock to the smell of carrion, don't they? Зал ахнул и тут же взорвался паникой. Гости, только что замиравшие в ужасе, закричали, перебивая друг друга: — Mr. Mayer, have mercy! I'm only here for fun, I didn't know anything! — Hontōni, koko ni kita no wa hajimetena ndesu! Shōtai sa rete haitta ndesuga, dare ga sekininshana no ka mattaku shirimasendeshita! — I have nothing to do with the White Lotus! I've never even heard of it until today! — Kore wa tondemonai machigaida! Watashi no hyōban wa mōshiwakenai. Somofu to wa issai kankei ga nai! Август не слушал. Он смотрел только на господина. Тот стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как его маленькая, такая прибыльная империя рушится в одночасье, как планы, покровители, будущее рассыпаются в пыль. И его начало затапливать бешенство. Лицо, только что бледное как мел, налилось густой, багровой кровью. Глаза выкатились из орбит, и в них, сменяя друг друга, заплясали ярость, отчаяние и безумие. Он понял, что проиграл. Понял, что его загнали в угол без выхода. Древний животный инстинкт взял верх. — Koinu-chan! — взревел он, и его голос сорвался в визг, похожий на вой раненого зверя. — Omae wa katte ni watashinoie ni oshiitte watashi o hametsu sa se rareru to omotte iru no ka?! Omae no kotoba, hinan, awarena takurami ni nani no imi ga aru to omotte iru no ka?! Omae wa torunitaranai sonzaida! Oji no awarena kage nisuginai! Idaina henrī oji wa, sukunakutomo otokodatta. Omae wa kare to watariaeta. Kare wa jibun no tachiba o wakimaete itashi, watashitachi no tachiba mo wakimaete ita. Daga, omaeha… kare ga kiriotoshita yubi no kachi sura nai! Он выбросил вперёд левую руку — ту самую, с обрубком мизинца, перечёркнутым старым шрамом. — Hora! Mite! Kare ga yatta nda! Watashi ga jibun no ikenwoiu yūki o mottakara! Soshite watashi wa sore o taenuita! Nomikonda! Nazenara kare wa Hainrihi maiyādakara! Soshite omae wa torunitaranai sonzaidakara! Август медленно перевёл взгляд с его багрового лица на изуродованную руку. И заговорил тихо, почти лениво: — Henry cut off your finger for disobedience, My uncle was… sentimental. He believed in learning lessons. That people can change. I don't. I know what rot is, and I know it needs to be cut out. All the way through. So, if I'd been in his place back then, — он сделал крошечную паузу, и его губы тронула бледная, жуткая улыбка, — I wouldn't have stopped at a finger. I would have cut off your head and impaled it on a stake in front of this… chicken coop of yours. As a warning to others. Господин взревел и шагнул вперёд. Рука — та самая, ещё целая, унизанная перстнями — взметнулась, целясь в лицо Августу. В залитых бешенством глазах не осталось ничего, кроме желания раздавить, стереть в порошок. Но Мико была быстрее. Она даже не встала. Правая рука взлетела к высокой причёске, унизанной золотыми шпильками, и выхватила одну — длинную, с цветком сакуры на конце. Пальцы сжали основание, лепестки с тихим металлическим шелестом разошлись в стороны, и в руке оказался небольшой изящный веер из тончайшей, отполированной до зеркального блеска стали с краями, заточенными как лезвия опасной бритвы. Она не размахивалась. Не прилагала видимых усилий. Просто провела веером по дуге — так плавно и грациозно, словно отмахивалась от назойливой мухи. Раздался влажный, чавкающий звук. Фонтан артериальной крови распустился в воздухе алым цветком. Кисть, отделённая чуть выше старого шрама, описала короткую дугу и с глухим мокрым стуком упала на мраморный пол, покатившись к ногам окаменевшей от ужаса женщины в бриллиантах. Господин замер, уставившись на обрубок. Кровь толчками выплёскивалась наружу, заливая шёлковый халат и белоснежную скатерть. Рот раскрылся в беззвучном крике, глаза, только что полные ярости, расширились от животного ужаса. А потом он закричал — протяжно, истошно, по-звериному — и рухнул на колени, баюкая обрубок. Мико, даже не взглянув на него, брезгливо стряхнула капли крови с полированной стали. Лезвия с тихим шелестом сложились обратно в «цветок», и она с невозмутимой грацией вернула его в причёску, поправив выбившуюся прядь. Лицо, бледное и прекрасное, оставалось непроницаемым. Август не двинулся с места. Он так и стоял, глядя на корчившегося у его ног господина, и на его лице не было ни торжества, ни гнева — только усталое, брезгливое удовлетворение. Крик господина, перекрывая даже звук льющейся на мрамор крови, взвился под своды зала — нечеловеческий, утробный, полный такой ослепляющей боли и ярости, что у присутствующих заложило уши. Но его глаза, залитые слезами и бешенством, уже нашли своих людей — охранников в чёрных костюмах, что стояли по периметру, вжимаясь в стены и не смея вмешиваться. — Yatsura o korose! — взревел он сорванным до визга голосом. — Zen'in korose! Hitori nokorazu! Для Саши время разбилось на осколки. Охранники господина — те самые безликие церберы, что днями дежурили в коридорах, — синхронно, словно единый механизм, сунули руки за пазухи и выхватили оружие. Короткоствольные автоматы, пистолеты с глушителями, обрезы — всё это, ещё мгновение назад скрытое под пиджаками, теперь смотрело в зал чёрными зрачками дул. Зал взорвался криками. «Высшие сливки», только что вальяжно потягивавшие шампанское и оценивавшие живой товар, превратились в обезумевшее, воющее стадо. Женщины в бриллиантах визжали, хватаясь за спутников. Мужчины в смокингах, забыв о достоинстве, толкались, опрокидывая столики и канделябры, ломились к выходу. Свечи падали на скатерти, и по залу поползли первые жадные языки пламени, добавляя к хаосу запах гари и горячего воска. Визг, грохот мебели, звон разбитого хрусталя — всё слилось в оглушительную какофонию. Лонгвей, всё ещё стоявший рядом с госпожой, рванул её за руку — резко, грубо — и уволок за тяжёлую бархатную портьеру, в узкую нишу за колонной. Прижал к стене, закрывая собой. Госпожа, бледная как смерть, не сопротивлялась. Её фарфоровое лицо, всегда хранившее выражение превосходства, исказилось первобытным ужасом, губы беззвучно шевелились — не то молясь, не то проклиная всё на свете. Саша попятился. Босые ноги скользили по мрамору, липкому от пролитого шампанского и крови, а широко распахнутые, остекленевшие глаза не отрывались от чёрных дул, которые, казалось, смотрели прямо на него. Один из охранников — тот самый, с бычьей шеей, что ударил его в первый день, — вскинул пистолет, целясь в грудь. Саша слышал только стук собственного сердца — гулкий, оглушительный, отсчитывающий последние секунды. Он не успел даже вскрикнуть. Стальной захват сомкнулся на чёрной ленте, всё ещё обвивавшей его шею. Пальцы Августа скользнули под шёлк и потянули вниз — властно, безжалостно, словно осаживая норовистого жеребца. Саша, хотя и был выше, невольно пригнулся, сгибаясь в спине, и его лицо оказалось вровень с лицом Августа — так близко, что он мог сосчитать ресницы, обрамлявшие карие, потемневшие от ярости глаза. Пуля, выпущенная охранником, с визгом пронеслась над плечом — там, где только что была его голова, — и впилась в мраморную колонну за спиной, выбив облако каменной крошки. Саша замер — согнутый, притянутый почти вплотную. Грудь, обтянутая изумрудным шёлком, касалась дорогого пиджака, пахнущего сандалом и порохом, и сквозь ткань он чувствовал ровное, сдержанное тепло чужого тела и такое же ровное биение сердца. Он смотрел на Августа сверху вниз, с этого неудобного, унизительного изгиба, но в карих глазах напротив не было торжества. В них плескалась иная, яростная сосредоточенность хищника, защищающего своё. И ещё — немой, полный боли вопрос, обращённый к нему, словно выжженный на радужке: «Видишь теперь? Видишь, от чего я хотел тебя уберечь?» Саша сглотнул, и по спине, от затылка до копчика, пробежал озноб. До него только теперь по-настоящему дошло: это не драка, не разборка, а настоящая бойня, где всё решают доли секунды и случайные траектории пуль. Август, не глядя на него, коротко кивнул куда-то в сторону. В тот же миг рядом возникли двое охранников в чёрных масках — те самые, что вошли с ним. Подхватили Сашу под руки — крепко, но бережно — и, пригибаясь, потащили прочь из гущи боя, к боковому коридору. Саша, спотыкаясь, оглянулся через плечо. Лоренцо, сбросив маску, с двумя пистолетами в руках уже перекатывался за опрокинутый стол, ведя беглый прицельный огонь. Лицо его было сосредоточенным, почти весёлым, а в тёмных глазах плясали опасные огоньки. Рядом с ним двигались остальные люди Августа — кто-то с пистолетами, кто-то с короткими изогнутыми клинками. Они действовали слаженно, без суеты, прикрывая друг друга. А в центре зала кружилась Мико. Она не дралась — танцевала. Кимоно цвета запёкшейся крови развевалось, а в обеих руках, выхваченные из причёски, сверкали два стальных веера. Лезвия, залитые кровью, вспыхивали алыми искрами в свете пожаров. Там, где она проходила, оставались только падающие тела и фонтаны крови. Лицо её оставалось безмятежным, и лишь в тёмных глазах горел сосредоточенный холод. Где-то сбоку, перекрывая крики и выстрелы, раздался властный голос — кто-то из людей Августа организовывал эвакуацию. Гостей хватали за шкирки и, не церемонясь, толкали к боковым выходам. Женщины рыдали, мужчины матерились, но подчинялись, гонимые одним желанием — выжить. Сашу втолкнули в коридор, подальше от выстрелов, и один из охранников, заслонив его собой, коротко бросил в рацию: — Mokuteki-mono o kakuho shimashita. Hinan chiten e idō-chūdesu. Саша привалился спиной к холодной бетонной стене, сполз на корточки, обхватил голову руками. Его трясло. Перед глазами стояла одна картина: Август притягивает его за ленту, спасая от пули, и в его глазах — ярость, боль и что-то ещё. Он сидел в самом сердце этого ада, и из-за него Август снова влез в кровавую бойню. Где-то там, в зале, ещё гремели выстрелы, слышались крики и звон стали. Здесь, в полумраке коридора, было тихо, только гулкое эхо доносило отзвуки боя. Саша закрыл глаза, прислушался к ударам сердца — частым, гулким, отдающимся в висках. Это биение было единственным доказательством, что он ещё жив. — Mr. Romanov, are you okay? Голос раздался совсем близко. Саша вздрогнул, распахнул глаза. Перед ним на корточках сидел один из охранников Августа — в чёрной маске, из-под которой виднелись только встревоженные молодые глаза. Саша открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Из бокового прохода вылетел охранник господина — лицо перекошено злобой, залито кровью, в руке тускло блестит нож. Он бросился на сидящего охранника, целясь в шею. Но Академия Ямамото выпускала лучших бойцов. Охранник мгновенно перехватил руку с ножом, резким движением вывернул её, заставляя противника взвыть, и оба покатились по полу, сцепившись в яростной схватке. Саша вскочил на ноги. Оставаться здесь было нельзя. Он побежал — босые ноги зашлёпали по бетону — и взгляд его выхватил впереди знакомые фигуры. У входа в главный зал, пригибаясь и прижимаясь к стенам, к барной стойке пробирались Рен, Хиро, Юки и несколько девушек из обслуги. Саша хотел крикнуть, позвать их за собой, но его рывок прервали. Чья-то огромная ручища сомкнулась на плече и резко развернула. Саша, на одних рефлексах — тренировки с Лоренцо и Мико не прошли даром — вывернулся из захвата и коротко, хлёстко ударил по запястью противника. Пистолет вылетел из разжавшихся пальцев и с лязгом покатился по полу, исчезая в темноте. Мужчина — огромный, на голову выше Саши — осклабился. В его ухмылке не было злости, только мрачное веселье и предвкушение. Он был больше, он был сильнее и прекрасно это знал. — Kibin'na koinu, — процедил он низким, рокочущим голосом, и это прозвучало как обещание боли. Со стороны барной стойки раздались крики. Рен, не раздумывая, схватил с полки бутылку и швырнул в громилу. Хиро, дрожа всем телом, запустил бокалом. Юки с искажённым от ужаса лицом метнул графин. Осколки стекла дождём посыпались на мужчину, но тот лишь пригнулся, прикрывая голову рукой, и его ухмылка стала шире, злее. — Ashisutanto wa, — прорычал он. Свободная рука метнулась к поясу и выхватила нож — длинный, с зазубренным лезвием. Второй рукой он схватил Сашу за волосы — резко, безжалостно, заставляя вскрикнуть от боли — и рванул голову назад, подставляя холодную сталь к беззащитному, бьющемуся горлу. Саша замер, чувствуя, как остриё царапает кожу, оставляя тонкую жгучую полоску. Парни за барной стойкой замерли. Хиро зажал рот ладонью, Юки побледнел, даже Рен, всегда невозмутимый, застыл с поднятой для броска бутылкой, не смея пошевелиться. И тут раздался свист. Короткий, мелодичный, почти насмешливый — тот самый, которым подзывают собаку или привлекают внимание зазевавшегося официанта. Саша и его пленитель одновременно, словно по команде, повернули головы. В проёме коридора, прислонившись плечом к стене, стоял Август. Пиджак расстёгнут, белая рубашка испачкана сажей и чужой кровью. В руке, свободно опущенной вдоль тела, тускло поблёскивал пистолет. Он не целился, не угрожал — просто стоял, и его лицо хранило выражение ленивого, почти скучающего любопытства, словно он наблюдал не за сценой смертельной опасности, а за надоевшим спектаклем в дешёвом театре. — I advise you to let the redhead go, — произнёс он спокойно, и его ровный голос прозвучал в грохоте боя как нечто инородное. Мужчина, державший Сашу, хмыкнул. Хватка на волосах не ослабла, а нож, прижатый к горлу, даже чуть сильнее вдавился в кожу, заставляя Сашу судорожно сглотнуть. — Wow, — протянул он с издёвкой и плохо скрытым торжеством. — Hans Mayer himself is interested in the life of some whore? What rumors are circulating about you, and it turns out you're pathetic. Он говорил уверенно, почти нагло, и смотрел на Августа с откровенным презрением. — But you shouldn't have come here, Meyer. I'm not afraid of you. You're a puny, frail aristocrat who can't move a step without his icy bitch. Do you expect me to believe you can do anything? That you're a real threat? — Он сплюнул на пол и ухмыльнулся, обнажая жёлтые прокуренные зубы. — Now I'll slit your red-haired bedfellow's throat, and then I'll take care of you. And we'll see who's afraid of whom. Август усмехнулся — та самая страшная усмешка, без тени веселья, полная ледяного понимания. Он медленно, не сводя глаз с лица мужчины, наблюдал за тем, как лезвие ножа ходит по дрожащему кадыку Саши, как пальцы, сжимающие рыжие волосы, побелели от напряжения. — So you're not afraid, — произнёс Август почти ласково. — That's good. Fear… prevents you from thinking. Он потянулся к кобуре на поясе — медленно, плавно, словно у него было всё время мира. Мужчина, увидев это, рассмеялся — громко, раскатисто, уверенный, что полностью контролирует ситуацию. Его смех эхом разнёсся по коридору, перекрывая даже далёкие выстрелы. Пуля просвистела у самого уха — он почувствовал жар свинца, услышал звон рассечённого воздуха. Вздрогнул, хватка чуть ослабла. Августу хватило этого мгновения. Он сорвался с места — не побежал, а будто перетёк через разделявшее их пространство одним длинным, хищным движением. В прыжке оттолкнулся от стены, врезался в громилу всем телом и, используя инерцию врага, крутанул его вокруг оси и швырнул в стену — легко, почти играючи. Глухой удар, хруст костей, сдавленный вскрик — и туша рухнула на пол. Саша стоял, прижавшись спиной к противоположной стене, и смотрел во все глаза. Грудь вздымалась судорожными рывками, по горлу, там, где прошёлся нож, текла струйка крови. Он перевёл взгляд с поверженного противника на Августа — тот уже выпрямился, одёргивая рукава с таким видом, будто поправил манжеты после скучного ужина. — Ахиреть, ты его только что в стену кинул! — сорвался Саша на крик, но голос прозвучал глухо, как сквозь воду. Август бросил на него раздражённый взгляд — тот самый, от которого у Саши всегда всё внутри сжималось — и, схватив за запястье, потащил к барной стойке, огрызаясь на ходу: — А ты думал, меня в академии цветочки сажать учили?! Он втолкнул Сашу за стойку, где, сбившись в кучку, сидели Рен, Хиро, Юки и пара насмерть перепуганных девушек. Работники эскорта, увидев Ганса Майера в дыму и крови, встрепенулись, как стайка вспугнутых воробьёв, и хором выдохнули: — Meiya-san! — Здрасте, — натянул Август короткую, неуместную улыбочку, усадил Сашу на пол и присел перед ним на корточки. Лицо, оказавшееся совсем близко, было перепачкано сажей и чужой кровью, в карих глазах горел холодный, яростный огонь. Он схватил Сашу за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя, и прошипел, чеканя каждое слово: — Сидишь здесь. Не высовываясь. И не геройствуя. Понял? Не хватало ещё от тебя проблем. — А что мне, по-твоему, было делать?! — взвился Саша, и его сорванный, хриплый голос зазвенел от обиды и ярости. — Ты сам меня бросил! Отправил в чёртов аэропорт с наказом «возвращайся в Россию, там безопасно»! А я не хочу в Россию! Я хочу быть с тобой! Помогать! А ты отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, и ушёл разбираться со своими «мафиозными делами»! И что в итоге? Я всё равно здесь, рядом с тобой! — Именно поэтому я и хотел, чтобы ты был в России! — рявкнул Август, и его голос хлестнул, словно кнут. Лицо исказилось яростью, он придвинулся ещё ближе. — Чтобы ты не лез во всё это! Не видел всего этого дерьма! Ты сбежал из аэропорта, как упрямый безмозглый щенок! Полез на мой порт, сунул нос в расследование, которое тебя не касалось! В эскорт попал, Саша! Ты хоть понимаешь, что с тобой могли сделать? Что уже сделали?! — взгляд скользнул по синяку на скуле, по царапине от ножа на горле, по чёрной ленте. — Я хотел уберечь тебя от этого! А ты… ты влез в самое пекло и чуть не погиб! И ради чего? Чтобы доказать, что ты «не маленький»?! — Я не маленький! — выкрикнул Саша с вызовом, глядя ему прямо в глаза. — Я взрослый человек и имею право быть рядом с тем, кого люблю! Даже если это опасно! Даже если смертельно! Ты не можешь запереть меня в башне, как принцессу, и делать вид, что это защита! Это тюрьма! — Это здравый смысл, — прорычал Август. — Здравый смысл, которого у тебя, очевидно, нет! — Да пошёл ты со своим здравым смыслом! — огрызнулся Саша, чувствуя, как внутри закипает горячая, безрассудная волна. — Если бы он у меня был, я бы никогда не влюбился в ледяного, невыносимого, властного мудака, который считает, что вправе решать за меня, как мне жить! Он открыл рот, чтобы добавить ещё что-то злое, обидное, способное пробить даже эту броню, но Август вдруг резко подался вперёд и зажал ему рот ладонью. Одновременно толкнул назад, прижимая спиной к внутренней стенке бара. Саша вынужденно прогнулся, завалился набок, оказавшись в полулежачем положении на холодном полу, придавленный тяжестью чужого тела. Он недовольно замычал, пытаясь вырваться, но стальная хватка не пускала. — Помолчи, — прошептал Август устало. Голос утратил яростные нотки, стал тихим, почти выдохшимся. Его лицо было так близко, что Саша чувствовал на щеке горячее, сбивчивое дыхание. — Просто помолчи, Саша. Ты не понимаешь, что я чувствую, когда вижу тебя здесь. Таким. Ты — единственное, что у меня есть. Если с тобой что-то случится из-за меня, из-за моей жизни, из-за того, кто я есть… я этого не переживу. Понимаешь? Не переживу. Поэтому да, я буду запирать тебя в башнях, высылать в Россию, делать что угодно, лишь бы ты был в безопасности. Даже если ты меня за это возненавидишь. Потому что твоя ненависть лучше, чем твоя смерть. Понял? Саша перестал вырываться. Лежал, прижатый к полу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и смотрел в глаза напротив — бездонные, полные боли и отчаяния. Впервые в них не было ни льда, ни маски, ни брони. Только страх. Настоящий, животный, всепоглощающий страх потерять его. Но сдаваться просто так он не собирался. Недовольно нахмурившись — насколько возможно с прижатой ко рту ладонью — Саша, глядя прямо в глаза Августу, медленно, подчёркнуто демонстративно провёл языком по его ладони. Широко, от основания пальцев до запястья. Август вздрогнул и отдёрнул руку, словно обжёгся. На лице, только что хранившем выражение вселенской скорби, промелькнуло почти комичное возмущение. — Ты… ты меня лизнул?! — выдохнул он, глядя на мокрую ладонь как на заражённую чумой. Пользуясь моментом, Саша приподнялся на локте и взял его лицо в ладони. Пальцы, дрожащие и холодные, легли на острые скулы, на гладкую, тёплую кожу. Он заставил Августа смотреть ему прямо в глаза. — Будь осторожен, — прошептал он, и сорванный, хриплый голос прозвучал как молитва. — Пожалуйста. Будь осторожен. И вернись ко мне. Август замер. В его глазах что-то смягчилось, мелькнуло тёплое, почти нежное. Он медленно поднял руку и коснулся щеки Саши — той самой, где под слоем тонального крема наливался синяк. Провёл подушечками пальцев легко, почти невесомо. А затем так же медленно кивнул. Ни слова больше. Он поднялся — резко, пружинисто, одёрнул окровавленную рубашку и, не оглядываясь, вышел из-за стойки, растворяясь в дыму, грохоте и блеске стали. За барной стойкой воцарилась тишина. Оглушительная, как после лавины. Саша сидел, привалившись спиной к холодному дереву, и смотрел в пустоту. На губах всё ещё оставался солёный привкус пороха и кожи. Рен, Хиро, Юки и девушки смотрели на него с благоговейным ужасом, будто он только что превратился в инопланетянина. — Alex, — выдохнул наконец Рен, и его обычно спокойный, усталый голос прозвучал хрипло, испуганно, — What the fuck was that just now?! Саша перевёл взгляд на него, потом на остальных. На губах расцвела слабая, кривоватая, но удивительно тёплая улыбка. — And this… — начал он, но осёкся. Где-то за стойкой раздался особенно громкий лязг и сдавленная итальянская ругань. Все разом выглянули. Открывшаяся картина захватывала дух. Лоренцо, у которого, видимо, кончились патроны, оторвал от ближайшего столика тяжёлую металлическую ножку и теперь отбивался ею, от двух наседавших охранников. В дальнем конце зала Мико на миг остановила танец, выхватила из причёски стальной веер и, не глядя, метнула его в сторону Августа. Тот поймал на лету, сталь вспыхнула в отблесках пламени. И тогда они закружились вдвоём: Мико в развевающемся кимоно, с чёрными волосами и вторым веером, и Август в испачканной белой рубашке, с холодным, отрешённым лицом и стальным цветком сакуры в руке. Двигались синхронно, как две половины одного целого. Там, где они проходили, враги падали, не успев вскрикнуть. Это был не бой. Это был завораживающий, пугающий танец. Саша смотрел на этот танец стали и пламени, и сердце сжималось от жуткой, горькой смеси — страх, восхищение, любовь. Всё вместе. Он перевёл взгляд на парней и, кивнув в сторону Августа, закончил с той же слабой, тёплой улыбкой: — …this is my boyfriend. У Рена, Хиро, Юки и девушек глаза стали как блюдца. Они переглянулись, снова уставились на Сашу, потом — на ад в зале, где в центре, точно бог войны, двигался Ганс Майер. Кажется, они разучились дышать. Никто не заметил, как от бокового прохода к барной стойке метнулась тень. Огромная, грузная — она нависла над ними, заслонив остатки света. — Hora, chitchana nezumi-domo, — пророкотал утробный голос. Хиро вскрикнул раньше, чем успел зажать рот. Девушки взвизгнули, вжимаясь друг в друга. Рен, побледнев, рванулся прикрыть остальных, но огромная лапища уже тянулась сгрести их всех разом. Свист — и в плечо нападавшего с влажным чавканьем вошёл нож. Мужчина взревел, пошатнулся, хватаясь за рукоять. Налитые кровью глаза метнулись в сторону бросившего. Август уже стоял перед стойкой, заслоняя её собой. Бледный, сосредоточенный, в правой руке — раскрытый веер Мико. Он встал в низкую пружинистую стойку, и в его глазах не было ничего, кроме холода. Противник вырвал нож из плеча и отшвырнул, усмехаясь. Кровь капала на мрамор, но он будто не замечал. Огромный, на две головы выше Августа, с руками как древесные стволы. В заплывших глазках горело одно предвкушение. Он бросился вперёд грубо, полагаясь только на массу и силу. Август, уходя вбок, полоснул веером по руке, но мужчина словно не почувствовал — перехватил запястье и рванул. Сталь со звоном укатилась в темноту. Август ударил в горло — хлёстко, коротко, — но тот лишь сипло расхохотался и, сграбастав его за грудки, швырнул спиной на барную стойку. Глухой удар. Август захрипел. Огромные ладони сомкнулись на его горле, вдавливая трахею. Противник навалился всем весом, пальцы сжимались всё сильнее. Август хватал ртом воздух, но не мог вдохнуть — перед глазами поплыли чёрные пятна, шум в ушах заглушил всё. Саша видел, как лицо Августа белеет, а руки, царапавшие чужие ладони, слабеют. Внутри что-то щёлкнуло. Страх выключился. Осталась холодная, ослепляющая ярость. Он рванулся вперёд, нащупал в рукаве холодную, твёрдую вилку и, не думая ни секунды, со всей дури всадил её в ягодицу мужчины. Четыре зубца вошли с влажным хрустом. Взревев, мужчина разжал руки, схватился за пострадавшее место и отскочил от стойки. Лицо побагровело, из горла вырвался новый сдавленный вопль. Он попытался развернуться, но ноги подкосились, и он, матерясь и поскуливая, пополз прочь, оставляя кровавый след. Август сполз по стойке на пол и закашлялся — судорожно, надсадно, глотая воздух. Лицо постепенно возвращало краски. На шее наливались багровые синяки. Он поднял всё ещё расфокусированный взгляд на Сашу. — Ты… ударил его вилкой?! — прохрипел он с такой смесью неверия, злости и невольного восхищения, что Саша не удержал улыбку. — Отличное оружие, я считаю, — он пожал плечами, улыбаясь кривоватой, тёплой улыбкой. — Один удар — четыре дырки. Он присел рядом, придержал Августа за плечо. Пальцы легли на грудь, чувствуя, как бешено, неровно колотится его сердце. Август всё ещё потирал горло, но уже пытался оценить обстановку. — А ещё… оружие у тебя есть? — спросил он хрипло, уже с привычными деловыми нотками. — Да, — кратко ответил Саша. Он сунул руку за пояс брюк и вытащил пистолет — небольшой, компактный, с матовой рукоятью и хищным изящным дулом. Тот самый, что отдал Лонгвей. Принадлежащий Гансу Майеру. Август замер. Лицо на миг приобрело выражение абсолютного, почти детского изумления. Он перевёл взгляд с пистолета на Сашу, потом обратно. — Откуда у тебя пистолет?! — выдохнул он с плохо скрываемой тревогой. — Ты подарил, — пожал плечами Саша. — Я тебе ничего не дарил! — Август почти возмущённо выхватил оружие из его рук, повертел, и взгляд упал на гравировку: витиеватые инициалы «Г.М.». — Ты не умеешь стрелять! Это опасно для тебя! И… это… Генрих?! — Я, в принципе, догадывался, что это твой дядя, — закатил глаза Саша, ничуть не смутившись. — Когда он успел?! — Август всё ещё смотрел на пистолет с собственнической, личной хваткой. — В отеле, посыльным отправил, — невинно улыбнулся Саша Август несколько секунд молчал. В его глазах медленно разгоралось сложное, противоречивое чувство: благодарность к интригану Генриху, который даже на расстоянии умудрялся оберегать его самым неожиданным способом, злость на Сашу, опять подвергавшего себя опасности, и — на самом дне — щемящая, почти болезненная нежность к этому безрассудному, рыжему, невыносимому парню, который даже в аду спасал его вилками и улыбался. Он ничего не сказал. Только резко выдохнул, одним движением большого пальца снял пистолет с предохранителя и поднялся на ноги. Лицо снова стало маской — холодной, сосредоточенной. — Сиди здесь, — бросил он, не глядя. И, прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, перепрыгнул через стойку и исчез в дыму, грохоте выстрелов. Саша сидел на полу, привалившись спиной к холодному дереву. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял сорванный, хриплый голос Августа. Он смотрел туда, где только что исчез его парень — ледяной, невыносимый, любимый немец, — и на губах расцветала слабая, упрямая улыбка. За барной стойкой в полной тишине сидели Рен, Хиро, Юки и девушки. Они пялились на Сашу круглыми, как блюдца, глазами. Открытые рты выражали полный, вселенский шок. — Alex, — прошептал Рен сорванным голосом, — Did you also have a gun? Саша перевёл на него взгляд и пожал плечами: — Well… yes. Should I have shown you? Бойня закончилась так же внезапно, как началась. Выстрелы стихли, повисла та особенная, звенящая тишина, какая наступает, когда смерть уходит, оставляя после себя только дым, запах пороха и крови, и тела на мраморном полу в неестественных, изломанных позах. Большая часть охраны Августа уцелела и теперь молча, деловито сновала по залу. Перепуганных, рыдающих гостей и уцелевших работников выводили через боковые выходы на поверхность, подальше от этого ада. Тех, кто поднял оружие против клана Майер и остался жив, волокли к стене и ставили на колени в неровную, дрожащую линию. Их разбитые, окровавленные лица были обращены к центру зала, где стоял Август. Парней и девушек — Рена, Хиро, Юки и остальных — вывели из-за стойки. Они шли прижимаясь друг к другу, спотыкаясь о гильзы и осколки. В широко распахнутых глазах застыл тот самый отрешённый ужас, какой бывает у людей, впервые увидевших смерть так близко. Саша поднялся с пола и пошёл следом. Босые ноги, скользкие от крови, казались ватными. Он смотрел под ноги, чтобы не наступить на чьё-то тело, на чью-то руку, на лужицу крови, которая в свете догорающих свечей казалась почти чёрной. Он сглотнул. В горле пересохло, во рту стоял противный металлический привкус. Столько крови. Столько мёртвых. Никогда в жизни он не видел столько смерти за раз — даже в подвале маньяка, даже в самых страшных кошмарах. К горлу подкатила тошнота, но он сдержался. Заставил себя дышать ровно, глубоко, считая вдохи и выдохи, как когда-то учила на тренировках Мико. От группы, которую вели к стене, отделились двое. Лонгвей и госпожа. Их тащили грубо, без церемоний, заломив руки за спины. Госпожа, бледная как смерть, не сопротивлялась. В тёмных глазах, устремлённых в пустоту, стояла усталая обречённость. Лонгвей же пытался вырваться, и его искажённое лицо было обращено к Августу. Он что-то кричал, но слова тонули в шуме. Лоренцо, весёлый и счастливый, словно только что вернулся с удачной прогулки, а не убил десяток человек, подошёл к Саше и хлопнул по плечу. Белая рубашка насквозь пропиталась чужой кровью, в тёмных глазах ещё плясали искры азарта. — Ну что, пойдём в машину? — усмехнулся он почти по-отечески. — Здесь тебе больше делать нечего. Представление окончено. Саша не слушал. Он смотрел на Августа, стоящего в нескольких метрах и разглядывающего выстроенных у стены пленных. Лицо у него было непроницаемое, в карих глазах ни гнева, ни жалости — одна холодная, расчётливая отстранённость. — Что с ними будет? — спросил Саша тихо, почти испуганно. Лоренцо проследил за его взглядом и пожал плечами с той циничной лёгкостью, которая всегда пугала Сашу. — С ними? Ну, раз хозяин предатель, — он кивнул в сторону Рена и остальных, которых выводили, — убьём, конечно. Работников распределим другим хозяевам. Бизнес есть бизнес. Внутри у Саши всё похолодело. Убьют. Просто так. За то, что работали не на того. Он перевёл взгляд на Лонгвея, поставленного на колени рядом с госпожой. Сердце пропустило удар и забилось с утроенной, оглушительной силой. Лонгвей — человек, который предал его, продал как вещь, но который, рискуя собой, отдал ему пистолет и пытался спасти. И госпожа — женщина, не сделавшая ему толком ничего плохого. Август медленно подошёл к линии пленных и остановился напротив Лонгвея. Губы тронула бледная, ничего не выражающая усмешка. — Longwei Wang, — произнёс он ровным, холодным голосом, от которого у знающих людей кровь стыла в жилах. — I didn't think you were working for such a pig. Has your noble family fallen so low? Лонгвей, стоя на коленях с заломленными за спину руками, поднял голову. Разбитое, окровавленное лицо искажала гримаса боли и ненависти. В тёмных глазах горел отчаянный, безумный огонь — как у людей, которым уже нечего терять. — As low as your red-haired whore in front of me, — огрызнулся он сорванным, хриплым голосом, и это прозвучало как плевок. Кулак Августа впечатался ему в лицо раньше, чем эхо этих слов затихло. Голова Лонгвея мотнулась, из разбитой губы брызнула кровь. Август схватил его за волосы, рванул к себе, заставляя смотреть в глаза, и лицо у него было страшное — не искажённое яростью, а холодное, полное ледяной, концентрированной ненависти. — Did you bring him here?! — прошипел он, и голос его прозвучал как шипение змеи перед броском. Лонгвей сплюнул кровь и усмехнулся криво, горько, обречённо. — I didn't know it was yours, — прохрипел он, не отводя глаз. В них не было ни страха, ни мольбы о пощаде. — But even if I had known… I would have brought you anyway. Because he's the product, and I'm the supplier. And your feelings, Mayer, are none of my business. Август выпрямился. Рука потянулась к кобуре. Лоренцо, стоявший рядом с Сашей, напрягся. Охранники, державшие Лонгвея, уже начали поднимать оружие, готовясь привести приговор в исполнение. Саша рванулся вперёд, но его перехватили — чьи-то руки сомкнулись на плечах. — Ганс! — вырвалось у него. Это был не просто оклик, а отчаянный, полный боли крик. Август, уже взявшийся за рукоять пистолета, замер. Медленно, словно нехотя, повернул голову и посмотрел на Сашу. В карих глазах, только что холодных и пустых, что-то дрогнуло — мелькнуло удивление, смешанное с раздражением и той особенной, усталой нежностью, которую он позволял себе только в присутствии этого рыжего. — Let him go, — коротко приказал он охранникам, державшим Сашу. Саша, освободившись, подбежал и остановился, тяжело дыша. Грудь вздымалась судорожными рывками, зелёные, блестящие от подступающих слёз глаза смотрели на Августа с мольбой. — Прошу тебя, — выдохнул он сорванным, хриплым голосом. — Не убивай его. И госпожу. Пожалуйста. Август смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Лицо оставалось непроницаемым, но Саша, знавший его лучше всех, видел, как под маской борются противоречивые чувства. Ярость на Лонгвея, посмевшего тронуть то, что принадлежало ему. Холодная необходимость наказать предателей. И глубоко, на самом дне — нежелание причинять боль тому, кто стоял сейчас перед ним, глядя с такой отчаянной, беззащитной мольбой. — Пожалуйста, — выдохнул Саша. Голос дрогнул и сорвался. Август вздохнул тяжело, всей грудью, будто сбрасывал с плеч невидимую плиту. Перевёл взгляд на охранников, всё ещё державших Лонгвея и госпожу, и коротко, резко кивнул: — Karera o kaihō shite. Охранники разжали руки без лишних вопросов. Лонгвей, пошатнувшись, рухнул на четвереньки и судорожно глотал воздух. Госпожа медленно, словно во сне, поднялась с колен, и её тёмные глаза упёрлись в Сашу с таким потрясением и благодарностью, что он невольно отвёл взгляд. Лонгвей, всё ещё на четвереньках, задрал голову и посмотрел на Августа. Разбитое, кровавое лицо скривила презрительная усмешка. — What a pathetic picture, — прохрипел он с издёвкой. — This litter turns the head of the mafia as he wants. Shame. Август ударил ногой в живот прежде, чем тот договорил. Лонгвей задохнулся, скрючился на полу, захлёбываясь стоном. Август наклонился, схватил его за волосы и рванул голову вверх, заставляя смотреть в глаза. Лицо у него было страшное — холодное, безжалостное, полное ледяного презрения. — One more word, — прошептал он тихо и вкрадчиво, — And I'll cut out your tongue. Like your dad. Say thank you to him, — он мотнул головой в сторону Саши, не оборачиваясь, — That he's alive today. It was at his request. Now get out of my sight before I change my mind. Отпустил волосы Лонгвея, выпрямился и брезгливо вытер пальцы о полу пиджака. Резко развернувшись, схватил Сашу за руку — крепко, почти грубо — и, не говоря ни слова, потащил к выходу. Они шли через зал мимо тел, луж крови, догорающих свечей и опрокинутых столиков. Саша спотыкался, но Август шага не сбавлял, и стальная хватка на запястье не ослабевала. Боковой коридор, длинный тусклый проход, толчок тяжёлой металлической двери — и в лицо ударил холодный, влажный воздух ночного Токио. Саша вздрогнул всем телом, тонкая полупрозрачная рубашка совсем не грела. Босые ноги коснулись мокрого асфальта, он скривился — но Август, не останавливаясь, тащил его дальше, к чёрной блестящей машине у тротуара. За спиной, из глубины здания, ударили выстрелы. Саша вздрогнул, плечи напряглись, но он не обернулся. Смотрел только вперёд — на мокрый асфальт, отражения неона в лужах, тёмный спасительный силуэт автомобиля. Кто-то из охраны накинул ему на плечи тяжёлый тёплый плед, пахнущий шерстью и чем-то домашним. Саша вцепился в края, кутаясь, чувствуя, как тепло разливается по дрожащему телу. Другой охранник опустился на корточки и надел на его грязные, сбитые ноги мягкие войлочные тапочки. Саша стоял неподвижно, позволяя делать с собой что угодно. Взгляд был пустой, устремлённый в темноту. Его усадили на заднее сиденье. Мягкая, пахнущая дорогой кожей темнота приняла его, дверь закрылась с тихим, ласковым щелчком, отрезая от холода, шума, всего, что осталось позади. Саша прижался лбом к холодному стеклу и стал смотреть. Из дверей здания вышли Лоренцо и Мико. Лоренцо, в залитой чужой кровью одежде, что-то говорил, размахивая руками, — лицо у него было оживлённое, почти весёлое. Мико, в кимоно цвета запёкшейся крови, с распущенными, влажными от пота и дождя волосами, слушала молча, и на бледном прекрасном лице не отражалось ничего. Август стоял к Саше спиной — прямая напряжённая фигура в испачканном кровью и сажей костюме. Они перебросились короткими фразами, потом Лоренцо и Мико кивнули и развернулись к другой машине. Август проводил их взглядом, потом резко повернулся и пошёл к Сашиной машине. Дверца открылась, он сел рядом — тяжело, устало, откинулся на спинку и закрыл глаза. Мотор мягко заурчал, автомобиль тронулся и покатил по мокрым неоновым улицам. Саша, не отрывая лба от стекла, смотрел, как проплывают огни Кабуки-тё — алые, синие, ядовито-зелёные, — мелькают вывески, лица, мокрые зонты. Они уезжали из этого района. Из этого ада. Живой. В безопасности. Рядом, в полумраке салона, дышал Август — устало, неровно, с лёгкой хрипотцой. Его рука лежала на сиденье так близко, что Саша чувствовал от неё тепло. Он не обернулся. Не посмотрел. Просто сидел, глядя в окно, и чувствовал, как по щекам, размывая остатки дешёвого тональника, текут слёзы. Молчаливые, горячие, обжигающие. Облегчение. Ужас. Благодарность за то, что жив. За то, что они живы. А где-то там, позади, в дымящихся руинах, остались Лонгвей, госпожа, Рен, Хиро, Юки и все остальные. Выстрелы, которые он слышал, до сих пор звенели в ушах, напоминая: даже в спасении есть цена. И кто-то, возможно, только что её заплатил. Машина плыла сквозь ночной Токио, словно чёрная рыба в толще тёмной воды. За окнами размывались огни, дождь барабанил по крыше. В салоне было тепло, почти душно, пахло кожей, сандалом и едва уловимой, горьковатой пороховой гарью, намертво въевшейся в одежду Августа. Тишина между ними стояла плотная, осязаемая, набитая всем, что они не сказали друг другу за эти бесконечные кошмарные дни. Саша кутался в плед и смотрел в окно, но ничего не видел. Внутри боролись два чувства. Огромная, захлёстывающая благодарность: Август пришёл за ним, вытащил, спас — рискуя собой, своими людьми, всем. И с другой стороны, где-то глубоко под усталостью и ужасом, копошилось липкое, грызущее «что-то не так». Что-то висело между ними невысказанное, тяжёлое. Август сидел, откинувшись к окну, смотрел на проплывающие улицы, и его профиль в мелькающих огнях был хмурый. Не смотрел на Сашу. Не прикасался. Молчал. И это ледяное молчание ранило сильнее любых слов. Саша набрал в грудь воздуха, чувствуя, как царапает пересохшее горло, и, по-прежнему глядя в окно, произнёс: — Спасибо. Тихо, хрипло, почти под шум дождя. Через мгновение так же тихо донеслось в ответ: — Не за что. Август не обернулся. Голос был без эмоций — ни тепла, ни злости, одна глухая усталость. Саша нахмурился. Он кожей чувствовал: немец всё ещё зол. Не на него — на эту чудовищную ситуацию, на свою беспомощность, на то, что Саша опять влез, опять чуть не погиб, и он не смог этого предотвратить. Злость в нём копилась, сжималась пружиной, и Саша, знавший его как никто, ощущал её кожей. — Давно ты получаешь такие подарки от дяди? — спросил вдруг Август, не поворачивая головы. Ровно, холодно, будто и не было между ними только что ничего. Саша вздрогнул и наконец отлип взглядом от окна, переводя его на хмурый профиль. — Я думал, это от тебя, — ответил он с искренним, почти детским удивлением. — Когда мы были в отеле, перед… перед всем этим. Там по моему этажу шёл какой-то тип — высокий, в тёмном пальто, лица не разглядеть. Шёл от моего номера, и мне это сразу показалось странным. Захожу — а на кровати чёрная коробка, перевязанная красной лентой. Внутри пистолет и записка, «будь осторожен» по-немецки. Почерк очень похож на твой. Я и решил — ты. Август наконец повернул голову. Лицо бледное, уставшее, под глазами залегли тени, но во взгляде — лёгкое, едва заметное удивление пополам с задумчивостью. — У нас с дядей он идентичен, — пожал он плечами почти буднично. — Я с детства тренировался подделывать его подпись и документы. На всякий случай. Саша чуть потупился, переваривая. В усталой, измученной голове мысли ворочались медленно, тяжело, как сквозь патоку. Генрих… — Но он же слепой… — вырвалось у Саши недоверчиво. Август вопросительно изогнул бровь и посмотрел с тем самым, чуть снисходительным выражением, с каким смотрят на ребёнка, сморозившего глупость. — Но раньше он не был слепым, — произнёс он ровно, как само собой разумеющееся. — И не делай из него беспомощного, Саша. Он умеет писать не только шрифтом Брайля, но и обычным почерком. Ориентируется в пространстве лучше многих зрячих. И стреляет не хуже любого из моих людей. Слепота не сделала его слабым. Она сделала его… другим. Саша слушал, и в груди росло странное, противоречивое чувство. Уважение к немецкому интригану, который даже во тьме плёл свои сети. И лёгкая, почти неощутимая обида: опять использовали как пешку в чужой игре. — Я это понял, когда он меня перекинул в твоём кабинете, — пробормотал он, глядя в пол. Август резко развернулся к нему всем корпусом. В карих, уставших глазах вспыхнул тревожный огонь. — Что он сделал?! — голос подскочил, заставив водителя недоумённо покоситься в зеркало заднего вида. Август перехватил этот взгляд и бросил вперёд быстрый, успокаивающий: — Subete seijōdesu. Потом снова уставился на Сашу — требовательно, напряжённо. Саша вздохнул, потёр переносицу. Усталость наваливалась свинцом. — Не важно. Мы это уже обсуждали. Твой дядя опасен, я усвоил. И я больше с ним никуда не ходил. — Поэтому вы сказочным образом вместе обнаружили труп в академии? — прищурился Август, и в голосе помимо плохо скрываемого раздражения прорезалась та самая ядовитая ирония. — А в чём проблема помочь слепому человеку?! — взвился Саша, и в его воспалённых зелёных глазах вспыхнул упрямый, безрассудный огонь. — Он попросил проводить! Я не мог отказать! Это было бы… бесчеловечно! Август подался вперёд, оказываясь вплотную. — А в чём проблема не ввязываться в неприятности?! — рявкнул он. — Хотя бы раз в жизни подумать головой, прежде чем следовать за своим дурацким благородным сердцем, которое вечно тащит тебя в самое пекло?! — А в чём проблема услышать меня и учесть моё мнение?! — выкрикнул Саша, и его голос зазвенел обидой. — Узнать, чего я хочу, и прислушаться?! Или тебе проще запереть меня и делать вид, что это защита?! — Да потому что ты только и можешь, что создавать проблемы! — выкрикнул Август в ответ, и слова ударили как пощёчина. Саша замер. Фраза повисла в воздухе, и он ощутил её почти физически — тупой, тяжёлый удар в солнечное сплетение. Смотрел на Августа, а внутри боролись два чувства. Ярость — горячая, ослепляющая, требующая закричать в ответ, ударить, доказать. И обида — глухая, ноющая, разъедающая. Обида на то, что человек, ради которого он был готов на всё, видел в нём лишь обузу. Лишь источник проблем. Он ничего не ответил. Резко, всем телом отстранился и отвернулся к окну, прижимаясь лбом к холодному, запотевшему стеклу. Плед сполз с плеча — он даже не попытался поправить. В горле стоял твёрдый ком, не давая ни вздохнуть, ни заплакать. За окном проплывали размытые, дрожащие огни, а внутри медленно, неуклонно разрасталась ледяная, звенящая пустота. Август тоже отвернулся — резко, раздражённо, всем корпусом. Саша слышал, как он выдохнул: тяжело, шумно, сквозь стиснутые зубы. Но напряжение не уходило. Оно висело между ними плотное, осязаемое, как невидимая стена. Тишина в салоне стояла уже не та, что раньше, — не наполненная невысказанными словами и тревожным ожиданием. Глухая. Мёртвая. Безнадёжная. Двое сказали друг другу то, чего не должны были говорить, и теперь не знали, как забрать слова обратно. Только дождь барабанил по крыше, шины шуршали по мокрому асфальту да слышалось ровное, напряжённое дыхание их обоих. Саша прижался лбом к стеклу сильнее, чувствуя, как холод просачивается сквозь кожу. По щеке скатилась одинокая, непрошеная слеза. Он не стал её вытирать. Просто закрыл глаза и позволил ей течь, смешиваясь с каплями дождя на другой стороне стекла. Больно. Обидно. И непонятно, что с этим делать. Хотелось, чтобы Август обнял, сказал, что не это имел в виду, что он не обуза, что он важен и нужен. Но тот сидел, отвернувшись, и молчал. И это молчание было красноречивее любых слов.

***

— Александр Николаевич, вернитесь! Крик Леонида разнёсся по мраморной лестнице, заметался под лепными сводами. Старый дворецкий бежал — насколько позволяли больные колени, — и его лицо, обычно хранившее спокойное достоинство, перекосила тревога. Впереди, прыгая через ступеньки, нёсся молодой парень — на ходу срывал пиджак, сдёргивал с шеи шёлковый галстук, словно тот душил его. Добежал до двери, рванул её с грохотом и влетел в комнату с рыком, полным бессильной ярости. — Я не собираюсь это терпеть! — выкрикнул Саша, и голос заметался среди высоких окон и тяжёлых портьер. Он пнул стул — тот самый, с резной спинкой и бордовым бархатом, — и стул, жалобно скрипнув, завалился на бок, зацепив край ковра. Саша стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и в воспалённых зелёных глазах горел тот самый огонь, который хорошо знали все, кому случалось с ним спорить. Запыхавшийся Леонид появился в дверях. Седые, аккуратно зачёсанные волосы растрепались, на лбу блестел пот. Он наклонился, кряхтя поднял с пола скомканный пиджак и галстук, бережно расправил на руке. — Прошу вас, успокойтесь и вернитесь к гостям, — умоляюще произнёс он с той почти отеческой тревогой, с какой обращался к молодому хозяину с тех пор, как тот был ребёнком. — Ваш отец будет недоволен. Господа ждут. Неприлично, Александр Николаевич, убегать с собственного приёма. — Они во мне шута увидели! — голос Саши сорвался на крик. — Я не собираюсь терпеть их насмешки! Они смотрят на меня как на пустое место! Как на мальчишку, который только и может, что позорить фамилию! Я не вернусь! Слышишь, Леонид?! Не вернусь! — Господин… — начал было дворецкий, шагнув в комнату, и тут же осёкся. На плечо легла тяжёлая рука. Леонид, не оборачиваясь, уже знал, кто стоит за спиной. Склонил голову в поклоне и отступил в сторону, пропуская хозяина. — Оставь нас, — приказал Николай Романов. Голос прозвучал спокойно, почти буднично, но в этом спокойствии звенела сталь, которую Леонид выучил за долгие годы. Он не посмел ослушаться. — Слушаюсь, — только и вымолвил он, закрывая дверь с тихим, ласковым щелчком. В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина. Саша стоял, всё ещё бурно дыша, и смотрел на отца. Николай Романов — высокий, широкоплечий, — излучал ту самую власть, от которой люди невольно вытягивались в струнку. Лицо, будто рубленное из гранита, хранило выражение спокойной, почти усталой суровости. В тёмных, глубоко посаженных глазах не было гнева — лишь холодное, изучающее внимание. — Ты что устроил? — спросил он ровно, и это был не вопрос, а констатация. — Я не собираюсь это терпеть, отец! — возмутился Саша, и голос его бился о стены, словно птица о стекло. — Эти твои «уважаемые гости» смеются надо мной! Смотрят как на клоуна! Как на никчёмного наследника, который только и умеет, что позорить твоё имя! Я туда не вернусь! Николай слушал молча, не перебивая. Когда Саша умолк, переводя дыхание, он медленно подошёл к упавшему стулу, наклонился и поднял его, поставив на место с педантичной аккуратностью человека, привыкшего к абсолютному порядку. — Ты закончил? — спросил он, выпрямившись. — Или есть ещё что мне высказать? Сбитый с толку этим спокойствием, Саша замолчал, хватая ртом воздух. Плечи поникли, и он стоял, глядя на отца. Ярость уступала место глухой, ноющей обиде. — Ты думаешь, меня волнует, что они о тебе говорят? — продолжил Николай, и голос его приобрёл ту самую холодную, менторскую интонацию, от которой у Саши всегда всё внутри сжималось. — Меня волнует, что ты делаешь. А ты, Александр, только что закатил истерику на глазах у половины деловой элиты. Сбежал с приёма, как капризный ребёнок, хлопнув дверью и пнув стул. Ты понимаешь, как это выглядит? Понимаешь, что сейчас они будут говорить не о твоих недостатках, а о том, что Романовы не способны воспитать собственного наследника? Кровь бросилась Саше в лицо. Он сжал кулаки и шагнул вперёд. — А что мне было делать?! — выкрикнул он. — Сидеть и улыбаться, пока они поливают меня грязью?! Делать вид, что я не слышу их шёпот за спиной?! Что я пустое место, ошибка природы, которая никогда не станет достойным преемником великого Николая Романова?! — Именно, — отрезал отец, и слово это хлестнуло, словно лезвие. — Именно так ты и должен был сделать. Сидеть, улыбаться и делать вид, что ничего не происходит. Потому что ты — Романов. А Романовы не показывают слабость. Романовы не закатывают истерик на публике. Романовы держат лицо, даже когда внутри всё горит. Этому тебя учили с детства. Или забыл? Саша открыл рот, но слова застряли в горле. Он смотрел на спокойное, непроницаемое лицо отца, на его всё понимающие глаза, и чувствовал, как внутри что-то трескается и ломается. — Ты только и делаешь, что создаёшь проблемы, Александр, — продолжил Николай уже тише, усталее. — Ты не думаешь головой. Идёшь за своими эмоциями, за своим дурацким благородным сердцем и каждый раз влипаешь в неприятности, из которых мне приходится тебя вытаскивать. Думаешь, мне легко? Приятно смотреть, как мой сын, моя кровь, моя надежда, выставляет себя посмешищем перед людьми, от которых зависит будущее нашей семьи? Он замолчал, и повисла та звенящая тишина, какая бывает, когда сказано то, что уже не забрать обратно. Саша стоял, опустив голову, глядя в пол — на узор ковра, на тень от собственных ног, куда угодно, только не на отца. В груди рос огромный, твёрдый ком, а к глазам подступали горячие, непрошеные слёзы. Николай вздохнул всей грудью и, подойдя к двери, остановился, не оборачиваясь. — Когда придёшь в себя и будешь готов вести себя как подобает Романову — спустишься в зал. Извинишься перед гостями. Скажешь, что тебе стало плохо. Что угодно. Но ты вернёшься и исправишь то, что натворил. Понял? Саша не ответил. Он стоял, всё так же глядя в пол, и плечи его мелко, едва заметно дрожали. Не дождавшись ответа, Николай покачал головой и вышел, закрыв дверь. Размеренные, тяжёлые шаги стихли в глубине коридора. В комнате воцарилась тишина. Абсолютная. Оглушительная. Саша остался один. Он постоял ещё мгновение, чувствуя, как тишина давит на плечи, на грудь, мешает дышать. А потом медленно опустился на колени прямо на ковёр, обхватил голову руками, уткнулся лицом в колени. И слёзы, которые он так отчаянно сдерживал, наконец прорвались — горячие, злые, солёные. Потекли по щекам, закапали на дорогой ковёр, на сжатые в кулаки пальцы. Он плакал молча, беззвучно, вздрагивая всем телом. Плакал от обиды. От непонимания. Он проблема. Он обуза. Он только и умеет, что создавать трудности и позорить их самим фактом своего существования. От этого осознания — горького, разъедающего, — хотелось выть, кричать, биться головой о стену. Но он не мог. Он просто сидел на полу, в своей огромной, пустой, роскошной комнате, и плакал. Один. Как всегда.

***

Саша стоял под горячими струями, упёршись ладонями в холодный кафель. Вода стекала, унося остатки тонального крема, крови, пота и липкого запаха, въевшегося, казалось, в каждую пору. Отель был из тех, что не значатся в путеводителях. Высокие потолки, приглушённый свет, мебель тёмного полированного дерева — всё кричало о старых деньгах и о мире, в который он никогда не хотел погружаться. На ресепшене администратор — сухой, как осенний лист, — скользнул взглядом по Августу и молча протянул ключ-карту. Майеры здесь свои. А значит, и Саша, приведённый за руку, тоже часть этого мира. Нравится ему это или нет. Когда поднялись в номер — огромный, с панорамными окнами в ночной Токио, — им уже везли еду. Бесшумные официанты вкатили столик, уставленный блюдами под серебряными крышками, и так же бесшумно исчезли. Оставили их вдвоём в роскошной, чужой, давящей тишине. Саша молча скрылся в ванной. Включил воду, залез под горячие струи и замер с закрытыми глазами. Пытался смыть воспоминания. Кровь на мраморе. Хрипы. Лицо Лонгвея. Слова Августа, брошенные в машине: «Ты только и можешь, что создавать проблемы». И другой голос из прошлого, твердивший то же самое. Смешно. Ещё сегодня утром — или вчера? — лёжа на жёстком топчане в гримёрной, он мечтал только об одном: увидеть Августа. Прижаться, услышать голос. Скучал так, что сердце разрывалось. А теперь, когда они наконец вдвоём, в безопасности, он стоял под душем и давился слезами. Потому что человек, ради которого он был готов на всё, смотрел с холодным раздражением и называл обузой. Он выключил воду и начал вытираться пушистым полотенцем, пахнущим лавандой. Тело представляло собой карту боли. На левой скуле наливался багровый синяк. На шее краснела саднящая полоса от ножа. Рёбра ныли при каждом вдохе. Запястья — в тёмных следах пальцев. Бёдра и колени в ссадинах. Он был похож на побитую, выброшенную куклу. И именно таким его видел Август. Сломанным. Грязным. Жалким. Саша отвёл взгляд от запотевшего зеркала, обернул полотенце вокруг бёдер и толкнул дверь. Август сидел на краю огромной кровати и сосредоточенно, механически снимал кожуру с яблока. Тонкая алая спираль свисала с пальцев, ложась на блюдце ровными кольцами. Саша замер. Помнил. Тот день в общежитии, когда наговорил гадостей на собрании, а потом рухнул в обморок от переутомления. Очнулся — Август сидел рядом и так же аккуратно чистил яблоко. А потом протянул и буркнул: «Ешь давай, яблоки гемоглобин повышают». С этого всё и началось. Саша сел на противоположный край кровати, подальше. Сердце колотилось в горле. — Ешь. Вряд ли ты ел нормально эти дни. Голос Августа прозвучал как приказ. Саша перевёл взгляд на столик. Бульон, рыбное филе, рис, десерт. Желудок заурчал. — Я не голоден. Ложь. Прозрачная, как стекло. Он хотел есть до дрожи. Но принять заботу значило бы признать, что простил. А он ещё нет. — Ладно. Август поднялся резко, пружинисто. Положил неочищенное яблоко на блюдце и коротким отточенным броском вонзил в него нож. Лезвие с влажным хрустом вошло в мякоть. Саша вздрогнул, будто нож вонзили в него самого. Август отошёл к комоду, достал тюбик с мазью. Вернулся, взял Сашу за подбородок — легко, но властно, — приподнимая лицо к свету. Выдавил мазь на палец, потянулся к скуле. Саша дёрнулся — резко, инстинктивно. Отшатнулся. Тело, привыкшее за эти дни, что любое прикосновение несёт боль, среагировало раньше разума. Август замер. Рука повисла в воздухе. В глазах промелькнуло что-то, чего Саша раньше не видел: осторожность. Смешанная с болью. Он медленно опустил руку и присел на корточки перед Сашей, оказываясь ниже его. — Тебя… трогали? — Что? — Ты не хочешь, чтобы я прикасался. Я понимаю. Если с тобой… я пойму. Если нужна помощь, или кто-то, с кем можно поговорить… Саша осознал, и кровь бросилась в лицо. — Меня нет! Не было! Никто меня не трогал! — Точно? Я пойму. Это не твоя вина. — Себе помоги! Сказал — не было! Что ты напридумывал? Он отвернулся к стене, плечи закаменели. Тишина стала тяжёлой. Август помедлил и поднялся. Движения скованные, челюсти сжаты до скрежета. — С чего ты вообще взял, что я с кем-то спал?! — взорвался Саша, резко поворачиваясь к нему. — Да потому что ты чёрт знает где был почти три дня! — сорвался на крик Август. — Ночевал на улице, попал в эскорт, тебя чуть не продали! Что мне, по-твоему, думать? Что ты чай с печеньками пил? — Я не ночевал на улице! С чего ты вообще это взял?! — Потому что Лоренцо тебя упустил в ресторане! Послал людей доставить тебя в безопасность, а ты сбежал и пропал на три дня! Саша замер. В ресторане. Те люди шли от Лоренцо? От Августа? Вспомнил: дождь, неон, чувство слежки, животный страх, заставивший бежать. — Так те люди… были твои? — Да! Но ты же у нас мистер Крутой! Скрылся. А я знаю, почему ты убежал: ты уже был кем-то напуган и вместо того, чтобы довериться моим людям, побежал в первый попавшийся переулок! Саша промолчал. Он действительно испугался. Побежал. И попал к Лонгвею. — Мало того, что до тебя докопались в подворотне, ты ещё доверился первому встречному! Китайскому выродку, который наживается на человеческом горе! — Лонгвей не незнакомец! — вскинулся Саша. — Я у него ночевал! Он помогал мне! Дал крышу, еду, одежду! Был добр ко мне! Повисла мёртвая тишина. Август смотрел с выражением абсолютного шока. — Ты придурок?! — выдохнул он. — Кто в здравом уме в чужой стране доверяет первому попавшемуся азиату, который подбирает бродяг и обещает золотые горы? Он вербовщик! Таких, как ты, он пачками сдаёт в эскорт! — Август… — Что, я не прав?! Из-за кого ты очутился в эскорте? Из-за кого тебя избили и выставили на продажу? Из-за этого чёртова Лонгвея, которому ты доверился! — Я сам туда попросился! — выкрикнул Саша. Август застыл. Лицо превратилось в маску нечеловеческого изумления. — Ты… сумасшедший, — прошептал он. — Ты добровольно попросился в эскорт? В рабство? Ради чего?! — Ради улик! Я знал, что опасно! Но я должен был узнать, кто стоит за исчезновениями, кто поставляет девушек в Россию, кто связан с Сомовым! — Да и что же ты узнал?! Саша открыл рот. Слова застряли. Смотрел в бледное, осунувшееся лицо Августа, в его горящие гневом глаза — и вдруг осознал. Всё, что он слышал в том зале, все имена и маршруты — Август уже знал. С самого начала. А он, Саша, прошедший через ад, не узнал ничего нового. Он опустил голову. Внутри разрасталась ледяная, звенящая пустота. Плечи поникли. Когда заговорил, голос прозвучал глухо, словно из-под земли: — То, что ты и так уже знал… Август молчал. Бледное лицо оставалось непроницаемым. Потом произнёс — тихо, ровно, без всякого выражения: — Молодец. Одно слово. Короткое, как выстрел. Но сказанное таким будничным, равнодушным тоном, что в нём было больше боли, чем в любом крике. Саша сидел, опустив голову, и к глазам подступали горячие, непрошеные слёзы. Он ждал похвалы, признания, хоть какого-то знака, что жертва не напрасна. А получил только это. «Молодец». Словно он был ребёнком, который принёс рисунок, а взрослый, даже не взглянув, похлопал по голове и пошёл дальше. От осознания хотелось выть, провалиться сквозь землю. Всё, через что он прошёл, — зря. Пустота. Ничто. — И ради этого ты жертвовал собой?! — голос Августа сорвался на крик, разорвал тишину. В нём, помимо ярости, звенела отчаянная, бессильная боль. — Ради информации, которая у меня уже была?! Ты рисковал жизнью, позволял себя унижать, избивать, выставлять на продажу — ради того, что я и так знал?! Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Что заставил меня пережить?! Внутри у Саши что-то щёлкнуло. Сломалось. Плотина, которую он возводил все эти дни, рухнула. Больше не сдерживаться, не притворяться сильным, не глотать слёзы. Он открыл рот, и из горла вырвался крик — хриплый, отчаянный, такой боли, что Август вздрогнул. — Давай! — закричал Саша, и голос заметался по стенам, отражаясь от панорамных окон. — Скажи это! Скажи, какое я ничтожество! Что я только и умею создавать проблемы! Что я обуза! Что лучше бы меня никогда не было в твоей жизни! Давай, не стесняйся! Мой отец это уже говорил! Все говорят! Скажи, что я тебе не нужен! Что я — пустое место! Что ты жалеешь о том дне, когда встретил меня! Голос сорвался в хриплый, сдавленный всхлип. По щекам, обжигая, потекли слёзы — горячие, неудержимые. Сидел посреди роскошного чужого номера, в одном полотенце, с разбитым лицом и дрожащими губами, и плакал. Навзрыд, отчаянно, захлёбываясь горем. Плечи вздрагивали, из груди вырывались сдавленные звуки, больше похожие на скулёж раненого зверя. — Я знаю, что я никто, — зашептал он, задыхаясь, и сорванный, мокрый голос звучал как исповедь. — Знаю, что проблема. Что обуза. Что только мешаю тебе жить. Слышал это от отца. Слышал от тебя. Я просто хотел быть полезным. Доказать, что чего-то стою. Хотел, чтобы ты гордился мной. Увидел, что я могу… Он не договорил. Ком в горле стал невыносимым. Замолчал, уткнувшись лицом в ладони, и плечи сотрясались от беззвучных, мучительных рыданий. Август смотрел. Его лицо, только что искажённое яростью, медленно менялось. Гнев уходил, сменяясь болью и пониманием. Перед ним был не просто Саша. А, маленький испуганный ребёнок, который всю жизнь пытался заслужить любовь, доказывая свою нужность, и каждый раз терпел неудачу. Ребёнок, которому самый важный человек внушил, что он ошибка. И этот ребёнок, уже взрослый, отчаянно пытался доказать обратное — ему, Августу. Рискуя собой, жертвуя собой. Потому что не знал другого способа быть любимым. Он медленно опустился перед Сашей на колени. Взял его лицо в ладони — осторожно, почти благоговейно, — заставил посмотреть на себя. Пальцы, нежные и тёплые, стёрли слёзы с его щёк, заглянул в зелёные, опухшие от боли глаза. — Я никогда не скажу тебе этого, — прошептал он, и хриплый, дрожащий голос прозвучал как клятва. — Никогда. Ты не обуза. Ты не проблема. Я не жалею ни об одном дне с тобой. Даже о самых ужасных. Они привели меня к тебе. Ты — не ошибка. Замолчал, переводя дыхание. Пальцы дрогнули. В карих глазах мелькнула тень — та редкая, горькая, полная сожаления. — То, что я сказал в машине… — голос стал тише, почти виноватым. — Это была ложь. Глупая, злая, жестокая ложь. Я испугался. Так, как не пугался никогда. Когда увидел тебя в том аду, одетого как товар, с разбитым лицом и этой чёртовой лентой, я почувствовал то, чего не чувствовал годами. Беспомощность. Я привык всё контролировать, а оказался совершенно беспомощен. Не мог защитить, уберечь. Это свело меня с ума. Я наговорил вещи, которые не имею права говорить. Особенно тебе. Провёл большим пальцем по щеке Саши, стирая новую слезинку. — Прости меня. Прости за эти слова. Они не были правдой. Ты — не проблема. Ты — единственное правильное решение, которое я когда-либо принимал. Я больше никогда не скажу тебе ничего подобного. Даже если буду зол, даже если напуган. Клянусь. Саша, всхлипывая, поднял опухшие глаза. В них ещё плескалась боль, но сквозь неё пробивалось робкое, хрупкое — надежда. И вера. Что этот невыносимый, любимый немец действительно сожалеет. Что не считает обузой. Что любит. Он ничего не ответил. Уткнулся лицом в плечо Августа, чувствуя, как его руки обнимают — крепко, бережно, словно самую большую драгоценность. Под ровное, успокаивающее биение сердца он наконец расслабился. Слёзы ещё текли, но теперь это были другие слёзы. Облегчения. — Прости, что доставляю проблемы, — прошептал Саша, голос дрогнул. Он всхлипнул, вцепившись пальцами в рубашку Августа. — Я правда поступаю безрассудно. Не думаю головой. Делаю, а потом жалею. Ты каждый раз вынужден меня спасать. Не хочу быть для тебя обузой… — Ч-ш-ш, — перебил Август, и его ладонь легла Саше на затылок, прижимая голову к себе. Гладил по влажным, спутанным волосам — легко, почти невесомо. — Давай так. Ты не создаёшь проблемы. Ты создаёшь… Замолчал, подбирая слово. Саша почувствовал, как грудь под щекой напряглась — Август думал. По-настоящему искал то самое, правильное слово. — Альтернативу, — произнёс он наконец, и в голосе прозвучала тёплая нотка, — Безрассудную, творческую и местами рискованную альтернативу. А я… я буду эту альтернативу принимать. Со всеми побочными эффектами. Идёт? Саша поднял голову, встретился с уставшими, но тёплыми глазами. В них медленно, словно рассвет, разгоралась робкая, искренняя улыбка. — Хорошо, — прошептал он, вытирая остатки слёз тыльной стороной ладони. — Идёт. Август, всё ещё сидя на корточках, взял с блюдца начавшее темнеть яблоко и протянул ему. — Теперь будешь кушать? Саша посмотрел на очищенный плод, на тонкую алую спираль кожуры. Губы, разбитые и опухшие, растянулись в тёплой, почти счастливой улыбке. — Буду. Он взял яблоко и с хрустом откусил. Август усмехнулся, поднялся и сел рядом на кровать. Откинулся на подушки, взгляд стал задумчивым. — Ты, кажется, хотел посмотреть каких-то… черепашек, — произнёс он с той небрежной интонацией, за которой прятал заботу. Саша замер с набитым ртом. — Черепашки-ниндзя! — воскликнул он, и красные от слёз глаза загорелись почти детским восторгом. — Ты правда помнишь?! — Трудно забыть, — фыркнул Август, но в голосе было тепло. — Сегодня у нас марафон по отряду пресмыкающихся. Саша надул губы и пихнул его локтем в бок. — Август! — Молчу, молчу, — поднял тот руки в шутливом, капитулирующем жесте, и на губах расцвела та тёплая, почти мальчишеская усмешка, которую Саша любил больше всего. Он притянул Сашу к себе, укладывая его голову на плечо, и потянулся за пультом. Саша прижался к нему, чувствуя ровное, спокойное биение сердца, тепло, разливающееся по душе, и как внутри, сквозь усталость и боль, медленно разгорается ощущение дома. Он там, где должен быть. Рядом с тем, кого любит. И кто, несмотря ни на что, любит его в ответ.

***

— Sāsha ga ōgasuto ga Mafia no bosuda to shitteita nante shinji rarenai. — произнесла Мико, глядя на ночное небо Токио. Она стояла, прислонившись спиной к холодному металлическому ограждению, и её взгляд, устремлённый вверх, скользил по редким, едва заметным в зареве неона звёздам. Кимоно, испачканное сажей и чужой кровью, было наброшено на плечи поверх простой чёрной водолазки, которую она успела перехватить в машине. Длинные, чёрные волосы, освобождённые от высокой причёски и золотых шпилек, струились по спине, влажные после мелкого, моросящего дождя, который никак не мог решиться — то ли усилиться, то ли прекратиться совсем. В свете уличных фонарей и неоновых вывесок её лицо, бледное и прекрасное, казалось высеченным из лунного камня — холодным, отстранённым, но хранящим в себе какой-то скрытый, глубинный жар. — Sono sotto shock anch'io, — отозвался Лоренцо, прикуривая сигарету. Он стоял рядом, облокотившись на то же ограждение, и его смуглое, с резкими, хищными чертами лицо было освещено дрожащим, оранжевым огоньком зажигалки. Он затянулся, и кончик сигареты вспыхнул алым, выхватывая из темноты его усталые, но довольные глаза. Белая рубашка, залитая чужой кровью, была расстёгнута на несколько пуговиц, открывая смуглую, блестящую от пота кожу. Мико медленно, с прищуром, повернула голову и посмотрела на него. В её тёмных, миндалевидных глазах, устремлённых на итальянца, промелькнул тот самый, опасный огонь, который не предвещал ничего хорошего. — Anata wa sore o shitteita, — произнесла она, и это был не вопрос, а утверждение. Констатация факта, произнесённая с уверенностью. Лоренцо выпустил струйку дыма в ночной воздух и улыбнулся — той самой, ленивой, чуть кривоватой улыбкой, которая так бесила Мико и так ей нравилась одновременно. — Forse, — протянул он, и в его голосе, с лёгким итальянским акцентом, прозвучали тёплые, насмешливые нотки. — Go chūmon no junbi ga dekimashita! — раздался весёлый, почти жизнерадостный голос из окошка крошечного круглосуточного киоска, притулившегося на углу узкой улочки. Из окошка, обдав их волной горячего, пряного пара, пахнущего жареным мясом, кунжутом и каким-то сладковатым соусом, высунулся бумажный пакет. Лоренцо, потушив сигарету о подошву ботинка и сунув окурок в карман, — взял пакет и, порывшись в кармане брюк, протянул продавцу несколько купюр. — Arigatō, — улыбнулся он, и продавец, пожилой японец с морщинистым, но удивительно добрым лицом, закивал в ответ, исчезая в глубине киоска. Лоренцо запустил руку в пакет и извлёк оттуда два аппетитных, исходящих паром свёртка, завёрнутых в вощёную бумагу. Один он протянул Мико. — Il tuo schifoso gamberetto. — Arigatō, — усмехнулась Мико, принимая свёрток. Она развернула бумагу, и в лицо ей ударил аромат — пряный, сладковатый, с нотками чеснока и имбиря. Крупные, сочные креветки в хрустящем кляре, политые каким-то густым, тёмным соусом и посыпанные кунжутом, лежали на подушке из риса и свежих овощей. Мико, не церемонясь, откусила кусок, и её губы, тронутые бледно-розовой помадой, заблестели от масла. Лоренцо, глядя на неё, хмыкнул и откусил от своего свёртка — там было что-то с курицей, щедро приправленное острым соусом и завернутое в мягкую, пышную лепёшку. — E che dire di Somov? — спросил он, прожёвывая. Мико, дожевав, облизнула губы и, глядя куда-то в темноту переулка, заговорила деловым, собранным тоном: — Sōsa-kan-tachi wa, byōin kara itai o hansō suru no ni tsukawa rete ita minibasu o shirabeta. Sono kekka, sorera no sharyō no ichibu wa, kojin meigi no pēpākanpanī o tōshite rentaru sa rete ita koto ga hanmei shita. Dare ga rentaru shite iru no ka wa wakatte iru to omou. Ato wa shiki keitō o tadoreba, subete no shōko ga soroudarou. — Grande, — кивнул Лоренцо, откусывая ещё кусок. — Lo faremo domani. Prima finiamo, prima torneremo all'università. Мико, уже поднёсшая свой свёрток ко рту, замерла и с прищуром посмотрела на него. — Roshia ni ikitaidesu ka? Лоренцо пожал плечами, и его лицо, обычно такое насмешливое и беззаботное, на мгновение стало серьёзным, почти задумчивым. — Abbiamo trascorso quasi cinque anni a studiare per stare con August. Sarebbe triste non laurearci. Soprattutto perché… — он сделал паузу и усмехнулся, — …Mi sono già abituato al gelo russo. Мико, не дослушав, уже успела наклониться и откусить от его свёртка — прямо с того края, где было больше всего соуса. Острый, пряный вкус обжёг язык, и она, довольно зажмурившись, прикрыла рот ладонью, пережёвывая добычу. — Miko! — возмущённо воскликнул Лоренцо, глядя на свой надкушенный с двух сторон ужин. Девушка, всё ещё жуя, посмотрела на него с выражением абсолютного, невинного удовольствия. Её щёки, перепачканные соусом, блестели в свете фонарей. — Signora, sembra che lei venga da un'isola affamata, — усмехнулся Лоренцо, и в его голосе, помимо наигранного возмущения, прозвучала та особая, тёплая, почти нежная нотка, которую он позволял себе только в присутствии Мико. Он достал из кармана платок и, взяв её за подбородок, начал аккуратно вытирать соус с её щеки. — Nani ka mōshiwakenai kimochide mo aru no? — возмутилась Мико, но не отстранилась, позволяя ему заботиться о себе. — No, Miko, — ответил Лоренцо, и его голос, утративший насмешливость, стал тихим, почти серьёзным. Он убрал платок и заглянул в её тёмные, глубокие глаза. — Se questo fosse il mio ultimo pasto, te lo darei. Senza pensarci due volte. Мико промолчала. Её глаза, устремлённые на него, были непроницаемыми, но где-то там, на самом дне, промелькнуло что-то тёплое, почти неуловимое. Она отвела взгляд и, откусив от своего свёртка, произнесла, и её голос снова стал холодным, деловым, собранным: — Ashita wa somofu ni tsuite toriagemasu. Лоренцо, глядя на неё, усмехнулся и, поднеся свой многострадальный свёрток ко рту, откусил. — Facciamo strillare questo maiale russo, — произнёс он с набитым ртом, и в его тёмных глазах, устремлённых в ночное небо Токио, зажёгся тот самый, опасный, азартный огонёк охотника, почуявшего близкую добычу. Мико, не глядя на него, едва заметно улыбнулась — одними уголками губ. И в этой улыбке, холодной и прекрасной, было обещание. Обещание скорой, неумолимой и беспощадной расправы.

***

— Фу, Август, выключи! — Саша вжался в подушки и зажмурился. На огромном экране красовался таракан. Огромный, с хитиновым панцирем, шевелящимися усами и мерзкими цепкими лапками. Камера наезжала всё ближе, и Саша, не выдержав, уткнулся лицом в подушку с придушенным стоном отвращения. — Да ладно, он же не настоящий, — смеялся Август. Голос звучал тепло, почти по-мальчишески весело. Саша ворочался, то зарываясь в подушку, то вскидывая голову, когда одна из черепах — та, с красной повязкой, Раф, кажется, — орала вместе с ним от ужаса, размахивая сайями. На экране творился мультяшный хаос, но Саша видел только этого проклятого таракана, который, казалось, смотрел прямо в душу фасеточными глазами. — Меня щас стошнит, — простонал он с таким искренним, детским отвращением, что Август, вздохнув, взял пульт и выключил. Экран погас. В номере стало тихо — только дыхание и далёкий гул кондиционера. Саша осторожно приоткрыл один глаз, убедился, что кошмар закончился, и выдохнул. — Бедняжка, — закатил глаза Август, откладывая пульт на столик. — Да как можно спокойно смотреть на этих мерзких… фу, блять! — Саша передёрнул плечами. — Обычное насекомое, — пожал плечами Август тем самым менторским тоном, который бесил Сашу до скрежета. — Между прочим, тараканы — одни из самых живучих существ на планете. Без головы живут неделями, выдерживают дозу радиации в пятнадцать раз выше смертельной для человека, задерживают дыхание на сорок минут. Удивительные создания, если вдуматься. — Август, не испытывай мой желудок, — зловеще произнёс Саша, приподнимаясь на локте и нависая над ним. Он возвышался над Августом — в одном банном халате, едва прикрывающем бёдра. Влажные рыжие волосы упали на лоб, в зелёных, ещё красных от недавних слёз глазах горел опасный огонь. Август посмотрел на него снизу вверх и вдруг улыбнулся. — Вообще-то, я обязан тараканам в какой-то степени. — С чего это? — нахмурился Саша. — Благодаря одному такому… Стасику, — Август выдержал паузу, и улыбка стала шире, почти хищной, — я увидел тебя голым. Саша замер. Щёки начали заливаться краской. Тот самый вечер в мотеле. Жуткая обшарпанная душевая, скрипучие трубы, ржавые подтёки. И таракан. Огромный, чёрный, усатый, вылезший из-за трубы прямо на него, голого. Его крик. Грохот. И Август, который рванул спасать русского, а из туалета на него вылетел голый, мокрый и орущий от ужаса Саша. — М-м-м, помню как вчера, — закатил глаза Саша, отстраняясь. — Побег от маньяка с топором, прыжок с горы, бесконечная ходьба и жуткая заправка с мотелем. Райское наслаждение. — Он встал с кровати и потянулся всем своим длинным, гибким телом. Халат распахнулся, открыв бледную, усыпанную веснушками кожу и синяки на рёбрах. — Ещё скажи, передёрнул на меня в той душевой, — усмехнулся он, направляясь к окну. Ответом было молчание. Густое, звенящее, неловкое. Саша замер и медленно обернулся. — Почему ты… — он уставился на Августа с недоверием и ужасом. — Ты что ли?! — Да ты чокнулся? — рассмеялся Август, и его хрипловатый смех развеял напряжение. — Я, конечно, испытывал к тебе трепетные чувства, но твоё голое тело в моих объятиях меня не так уж и возбудило. Прости, если разочаровал. — Вообще-то обидно, — надул губы Саша, скрещивая руки на груди. Щёки ещё горели, но в глазах уже плясали искорки. — Я до сих пор в шоке, как ты меня так подхватываешь. Или как ты сегодня того мужика кинул. Меня сколько раз побеждал… — Но и проигрывал, — подметил Август. — В любом случае, ты иногда такое вытворяешь! Ты же щуплый! — Щуплый твой мозг, — фыркнул Август. — Чтобы поднимать тяжёлое, не надо весить под сотку и быть горой мышц. Сила — это техника, рычаг, инерция, знание анатомии. Всему этому учат в Академии Ямамото. И я усвоил эти уроки на отлично. В глазах Саши разгорался азарт. Он взял Августа за руку и потянул, заставляя подняться. Август нехотя подчинился. — Ну, я подмечал, что годы тренировок сделали твоё тело притягательным, — сверкнул глазами Саша и низким, почти интимным голосом добавил: — Не сделаешь из меня тоже конфетку? Он провёл ладонями по плечам Августа, по рукам, чувствуя под тканью рубашки тугие тренированные мышцы. — Арбуз остаётся ягодой, хотя не похож на клубнику, — усмехнулся Август, кладя руки на талию Саши и прижимая его ближе. — Ты и так сильный. Не комплексуй. Твоё тело прекрасно таким, какое есть. — Но я был бы сильнее, если бы прошёл полный курс тренировок, — не унимался Саша, и в голосе зазвучала мечтательная нотка. — Мы с ребятами закончили обучение у Мико и Лоренцо, и только у тебя не успели. А ты обещал научить обращению с оружием! Я уже вижу себя с нунчаками… или с катаной! Я был бы мощным! — Исключено, — покачал головой Август. — Ну Август! — взмолился Саша, глядя той самой щенячьей мольбой, против которой у немца не было иммунитета. — Я способный ученик! Ты видел, как я ответил тому парню? Тренировки не прошли зря! Я могу! Я хочу! — Зачем тебе это? — устало вздохнул Август, и его руки на талии Саши сжались. — Чтобы защитить себя, — ответил Саша серьёзно. — Чтобы ты не волновался. Чтобы я не был обузой. Чтобы… Он не договорил. Август усмехнулся — опасной, хищной усмешкой — и резко подхватил его на руки, оторвав от пола. Саша взвизгнул, вцепился в плечи Августа. Ноги беспомощно болтались в воздухе. Высокий, длинный, в одном полотенце, он казался нелепым, смешным и удивительно трогательным одновременно. — Я смогу защитить тебя, — прошептал Август, и его тёплые губы коснулись пылающей щеки Саши в лёгком, почти невесомом поцелуе. — Август! — возмутился Саша сорванным, смущённым голосом. — Я чувствую себя унизительно! — А мне каково, когда я чувствую твой член в себе? — спокойно, почти буднично поинтересовался Август, опуская его на ноги. Саша замер. Щёки залило такой густой, алой краской, что, казалось, ещё немного — и задымится. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, и на лице расцвела невинная, почти детская улыбка. — Удовлетворительно? — предположил Саша с робкой надеждой. — Тогда ты не справился с задачей, — вальяжно произнёс Август и, развернувшись, опустился в кресло у окна. Саша проследил за ним взглядом. Сердце забилось быстро, тревожно, предвкушающе. — На данный момент я не удовлетворён, — Август расплылся в улыбке, откинувшись на спинку и глядя на него с ленивым прищуром. — Вау, это приглашение? На… — глаза Саши расширились и заметались по номеру. — Мне уже кажется, прошение, — закатил глаза Август с той тёплой, интимной ноткой, от которой у Саши всегда подкашивались ноги. — Мы прям… ну, здесь? Типа… — Мне реально начать умолять? — Август изогнул брови, в голосе звенела откровенная ирония. — Ах, Саша, прошу, вставь в меня член, умоляю тебя, о великий и могучий… Саша взвизгнул, метнулся к нему и зажал рот ладонью. Щёки залило краской. — Не ори! Нас же могут услышать! Август скептично посмотрел на него и медленно, демонстративно провёл языком по ладони — от пальцев до запястья. Саша отдёрнул руку, будто обжёгся. — Ты облизал мне руку?! — Один-один, рыжий. — усмехнулся немец — Здесь плотные стены. Да и какая разница? Ты не заметил, что нас заселили в один номер с одной кроватью? Здесь такое… нормально. — Ну, я как-то… — Саша замялся, уворачиваясь взглядом. — Если не хочешь, так и скажи. Я пойму. — Август поднял руки, сдаваясь, и встал, начав расстёгивать рубашку. — Никакого давления. Ты прошёл через ад, устал, стресс. Всё навалилось. Забудь. Он стянул рубашку, и Саша увидел его спину — бледную, с рельефными мышцами, острые лопатки, багровые синяки на рёбрах. — Нет, я просто… ну, не готов, — забормотал Саша. — Всё навалилось. Стресс. Не думаю, что сейчас получится. Ну, ты понимаешь… — Хорошо. Я тогда в душ и спать. Август скрылся в ванной. Зашумела вода. Саша остался стоять посреди номера в одном полотенце, глядя на дверь. В голове, помимо воли, понеслись картинки: Август под горячими струями, мокрые волосы прилипли ко лбу, руки скользят по телу. Он тихо, томно вздохнул. — Август! — раздражённо, почти со стоном выдохнул он. Резким движением сдёрнул полотенце и толкнул дверь, шагнув в горячий пар. Пар окутал его тёплым одеялом. Сквозь шум воды и белый туман он увидел Августа — тот стоял спиной, подставив лицо струям. Вода стекала по бледной коже, по рельефным мышцам, по узкой талии. Мокрые волосы спутанно липли к вискам и затылку — в этом беспорядке было что-то до боли его. Только его. Август не обернулся, но плечи едва заметно расслабились. Ждал. Саша стоял, чувствуя, как горячие капли попадают на кожу, как пар оседает на ресницах, как сердце колотится в горле. Смотрел на острые лопатки с синяками, на плавный изгиб позвоночника. Поднял руку и провёл ладонью в миллиметре от кожи, не касаясь. Август чуть повернул голову. Капли дрожали на ресницах и губах. — Передумал? — тихо, без насмешки. — Ага, спинку решил потереть, — усмехнулся Саша низким, хриплым голосом. — Я бы и без тебя справился, — муркнул Август и чуть подался назад, прижимаясь мокрой спиной к его груди. По телу Саши пробежала дрожь — сладкая, томительная. Август плавно развернулся в его объятиях, и они оказались лицом к лицу. Вода стекала по бледному лицу, острым скулам, приоткрытым губам — невыносимо красиво. — Не справился бы, — улыбнулся Саша и, наклонившись, прижался к его губам. Поцелуй начался медленно — лёгкое касание, пробное. Губы Августа горячие и влажные. Саша пил эту влагу, сердце колотилось гулко. Усилил напор, Август приоткрыл губы, впуская глубже. Языки встретились, и Саша почувствовал знакомый вкус — сандал, горьковатый кофе, что-то неуловимо тёплое, родное. Он не торопился. Руки скользнули выше, к шее, нащупав бьющуюся жилку. Оторвался от губ, провёл губами по подбородку, по челюсти, к шее. Август запрокинул голову, дыхание стало чаще. Саша целовал шею — медленно, едва касаясь, оставляя влажные дорожки. Спускался к плечам, ключицам. Каждое прикосновение отзывалось дрожью в теле Августа. — Я планировал водные процедуры без тебя, — хрипло усмехнулся Август, но не отстранился. — Тебя смущает моя компания? Губы Саши скользнули к груди. Руки блуждали по спине, животу — изучали, ласкали. Под пальцами каждый мускул, каждый шрам. Это ощущение наполняло странным, почти болезненным счастьем. — Нет, просто я уже… — начал Август, но осёкся. Саша коснулся языком его соска и тут же скривился, отдёрнувшись. — Тьфу! Он отплёвывался, высовывая язык. — Нанёс гель, — хмыкнул Август, с явным удовольствием глядя на его реакцию. Саша обиженно высунул язык, и Август тихо рассмеялся. — Не мог сказать раньше?! На тебе даже не видно! — возмутился Саша и, запрокинув голову, подставил рот под струю. — Естественно, не видно, я ещё не мыл себя, — фыркнул Август, наблюдая, как Саша набирает воду в щёки, булькает и сплёвывает. — Ты моешь себя руками? — Сначала наношу гель, мылю руками, смываю, потом наношу заново и тру мочалкой, — с научным интересом начал Август. — Потом скрабирую, смываю, наношу масло либо молочко. И это без учёта волос. Обычно начинаю с головы: шампунь, кондиционер, маска… Саша представил бесконечные баночки, флакончики, тюбики на полке. Видение было таким нелепым, что он не выдержал и усилил напор воды. Горячий поток обрушился на них. Август взвизгнул — по-настоящему, по-человечески — отскочил к холодному кафелю. — Совсем придурок?! — рявкнул он без капли привычной сдержанности. Схватил мочалку и швырнул Саше в лицо. Саша поймал, всё ещё смеясь. Август стоял ярко-розовый, взъерошенный, волосы прилипли ко лбу и щекам. — Ты теперь на рака похож, — смеялся Саша. — А ты на дебила! — огрызнулся Август, но в голосе пробивались тёплые, смешливые нотки. Саша шагнул вперёд, обхватил его и прижался всем телом. Грудь к груди, руки сомкнулись на спине — крепко, отчаянно, будто боялся, что он исчезнет. — Я боялся, что больше никогда тебя не увижу, — прошептал он в шум воды. — Когда был в той гримёрной, думал только о тебе. О том, как ты смотрел на меня в последнюю ночь. Как твои руки касались. Думал, что, возможно, больше никогда этого не почувствую. Август коснулся его щеки — той самой, с синяком, — провёл пальцами легко, почти невесомо. Взгляд скользнул по разбитой губе, царапине на шее, кругам под глазами. В нём промелькнула такая боль, что у Саши перехватило дыхание. — Я тоже боялся, — хрипло прошептал Август. — Не знал, где ты. Жив ли. Что с тобой делают. Перевернул весь город, но не мог найти. А когда нашёл… когда увидел тебя там… — его пальцы дрогнули, — я хотел убить их всех. Притянул Сашу к себе, и их губы встретились. Теперь поцелуй был другим — глубоким, жадным, почти отчаянным. Словно насыщались после долгой разлуки. Вода всё лилась, но они не замечали её. Саша, чуть сгибаясь, целовал требовательно, и Август отвечал с той же страстью, с той же тоской. Его руки скользнули по мокрой спине, прижимая ещё крепче, словно хотел врасти в него. Они стояли так бесконечно — минуту, две, вечность, — целуясь под струями воды. Были только они. Их губы, руки, дыхание. И это ощущение абсолютного, выстраданного счастья. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Август, не открывая глаз, прижался лбом ко лбу Саши. Его губы, припухшие и влажные, чуть дрожали, а по щекам — или это была вода? — текли капли. — Больше никогда, — прошептал он, и его голос, хриплый и сорванный, прозвучал как клятва. — Никогда не оставляй меня. Слышишь? Никогда. Саша, всё ещё чувствуя вкус его губ на своих, кивнул. — Никогда, — ответил он, и в его голосе, таком же хриплом и дрожащем, не было ни капли сомнения. — Я обещаю. Он снова потянулся к Августу, и их губы встретились — на этот раз мягче, нежнее, словно скрепляя данную клятву. Саша целовал его медленно, смакуя каждое прикосновение, каждую дрожь, пробегавшую по телу немца. Его руки скользнули по влажной спине Августа, спускаясь ниже, к пояснице, и он почувствовал, как тот чуть выгибается навстречу, как его дыхание становится чаще, глубже. Губы Августа, тёплые и податливые, отвечали ему с той же нежностью, с той же затаённой, копившейся днями тоской, и в этом поцелуе, таком простом и таком всеобъемлющем, было всё: и прощение, и обещание, и надежда. Он оторвался от его губ и, не открывая глаз, провёл губами по его подбородку, по линии челюсти, спускаясь к шее. Август, чуть запрокинув голову, подставился под его ласки, и Саша, целуя его шею, чувствовал, как под его губами бьётся жилка — быстро, неровно, в такт его собственному сердцу. Он хотел его. Хотел так, что кружилась голова, что мир вокруг сужался до этой душевой кабины, до этого влажного, горячего тела в его руках. Август, словно прочитав его мысли, чуть отстранился и, поймав его взгляд, усмехнулся — той самой, ленивой, чуть насмешливой усмешкой, от которой у Саши всегда всё внутри переворачивалось. — Только не здесь, — произнёс он, и в его голосе, хриплом и низком, прозвучала та особая, капризная нотка, которая появлялась у него всякий раз, когда что-то шло не по его плану. — Я не собираюсь заниматься этим в душе. Это неудобно, скользко и вообще… вульгарно. Саша, всё ещё сжимая его в объятиях, улыбнулся. — Я буду аккуратен, — пообещал он, и в его голосе, низком и вкрадчивом, прозвучала, упрямая, ласковая настойчивость, против которой у Августа не было иммунитета. — Очень аккуратен. Ты даже не заметишь. — Я уже заметил, — фыркнул Август, но не отстранился, не отодвинулся. Его руки, лежавшие на плечах Саши, чуть сжались, притягивая его ближе. — И я знаю, чем обычно заканчивается твоя «аккуратность». — В прошлый раз синяков не было, — возразил Саша, и его губы снова коснулись шеи Августа — легко, дразняще. — В прошлый раз мы были в постели, а не на мокром кафеле, — парировал Август, но его голос, сорванный и хриплый, уже утратил всякую резкость. Он чуть подался вперёд, прижимаясь к Саше, и тот почувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение. — Я справлюсь, — прошептал Саша ему в ухо, и его руки скользнули ниже, к бёдрам Августа, прижимая его к себе. — Доверься мне. Август, закрыв глаза, вздохнул — тяжело, обречённо, но в этом вздохе не было ни капли настоящего сопротивления. Только усталое, тёплое, всепоглощающее согласие. — Хорошо, — прошептал он. — Но, если я упаду, клянусь, я тебя убью. Саша, улыбнувшись, уже собирался ответить что-то игривое, прижимая Августа к стене душевой, как вдруг его босая нога поехала по мокрому, скользкому кафелю. Он пошатнулся, теряя равновесие, и Август, почувствовав это, инстинктивно вцепился в его плечи, пытаясь удержаться сам и удержать его. Мгновение — и мир перевернулся. Саша, действуя на одних рефлексах, рванулся вперёд, подхватывая Августа, который уже начал заваливаться назад. Он успел — его руки сомкнулись на талии немца, прижимая его к себе, не давая рухнуть на твёрдый, скользкий пол. Но инерция была слишком сильна. Его собственное тело, лишённое опоры, качнулось вперёд, и он, всё ещё сжимая Августа в объятиях, врезался плечом и затылком в холодную, твёрдую стену душевой. Глухой удар. Вспышка боли — острой, ослепительной, — пронзила затылок, и перед глазами на мгновение потемнело. Он зажмурился, чувствуя, как по телу проходит волна жара и холода одновременно, как в ушах начинает звенеть. Но он не разжал рук. Не отпустил. Август, оказавшийся прижатым к его груди, замер. Его лицо, бледное и мокрое, было совсем близко, и Саша, всё ещё пытаясь сфокусировать взгляд, увидел, как его карие глаза расширяются — сначала от испуга, потом от боли. Он, кажется, тоже ударился — виском или скулой о стенку, — и теперь, часто моргая, пытался прийти в себя. — Август! — выдохнул Саша, и его голос, сорванный и испуганный, прозвучал слишком громко в тесном пространстве душевой. — Август, ты в порядке?! Ты ударился?! Где болит?! Он осторожно, боясь сделать ещё одно неловкое движение, опустил Августа на ноги, но не отпустил, продолжая прижимать к себе. Его руки дрожали — не от холода, а от того липкого, животного ужаса, который накрыл его с головой при мысли, что он мог уронить его, мог причинить ему боль. Август, всё ещё моргая, поднял руку и потёр висок. Его лицо, распаренное и красное после горячей воды, сейчас было бледным, а в глазах, устремлённых на Сашу, плясали какие-то искры — то ли от боли, то ли от неожиданности. — Я… кажется, звёздочки ловлю, — пробормотал он, и его голос, хриплый и слегка ошеломлённый, прозвучал почти по-детски растерянно. — Искры. Перед глазами. У Саши внутри всё похолодело. Его сердце, только что колотившееся от страсти, теперь грохотало где-то в горле от ужаса. Не думая, не рассуждая, он рванулся к крану и, усилив напор воды, быстро, сноровисто ополоснул Августа — смыл остатки геля, пены, всего того, что они так и не успели толком смыть. Август, всё ещё держась за голову, не сопротивлялся, только тихо шипел, когда горячие струи попадали на свежий ушиб. — Прости, прости, прости… — бормотал Саша, и его руки, дрожащие и неуклюжие, скользили по телу Августа, смывая пену. — Сейчас, сейчас… я тебя вытащу… всё будет хорошо… Он выключил воду и, не дав Августу опомниться, одним движением подхватил его на руки. Август, не ожидавший такого, охнул и инстинктивно обхватил его за шею. Саша, пошатнувшись под его весом, Август был не тяжёлым, но мокрым и скользким, и удержать его на мокром кафеле было той ещё задачей, Саша сделал шаг, другой — и, чуть не поскользнувшись снова, вывалился из душевой кабины в ванную комнату. Его босые ноги зашлёпали по холодному полу, и он, прижимая Августа к груди, понёс его в комнату. — Саша, что ты… — начал Август, но осёкся, видя его лицо — бледное, с расширенными от ужаса глазами и дрожащими губами. Саша, не отвечая, донёс его до кровати и осторожно, словно самую хрупкую драгоценность, усадил на мягкое одеяло. Август, всё ещё держась за голову, посмотрел на него снизу вверх и произнёс, и в его голосе, помимо боли, прозвучала лёгкая, усталая ирония: — Спать на мокрой кровати не очень прикольно. Саша, словно очнувшись, посмотрел на него, потом на кровать, потом на свои руки — пустые, дрожащие, — и, резко развернувшись, рванул обратно в ванную. Через несколько секунд он вернулся, сжимая в охапке целую гору пушистых, белых полотенец. Он набросил одно на плечи Августа, другое — на его голову, третье — на колени, и начал судорожно, но осторожно промокать его волосы, лицо, шею. Его руки всё ещё дрожали, а дыхание было частым, поверхностным, как у загнанного зверя. — Где болит? — спросил он, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал почти умоляюще. —Дай я посмотрю. Он осторожно, словно боясь причинить ещё большую боль, отвёл влажные волосы Августа с виска и замер. На бледной коже, чуть выше скулы, уже наливался багровый синяк. Но крови не было. Саша, всё ещё не веря своим глазам, провёл пальцами по его затылку, ощупывая, ища рану, и вдруг отдёрнул руку. На его пальцах была кровь. Яркая, алая, ещё тёплая. Мир перед глазами Саши покачнулся. Он смотрел на свою руку, на эти красные разводы, и чувствовал, как внутри него разрастается огромная, чёрная, всепоглощающая паника. Он раскроил ему голову. Август истекает кровью. Он умирает. Из-за него. Из-за его чёртовой неуклюжести. — Ты… ты раскроил голову! — выдохнул он, и его голос, сорвавшийся на крик, прозвучал как вопль раненого зверя. — У тебя кровь! Я… я сейчас! Я за аптечкой! На ресепшен! Сейчас! Он рванулся к двери, но его нога зацепилась за край ковра, и он, взмахнув руками, чуть не рухнул на пол, едва удержавшись за угол стены. Август, всё ещё сидя на диване с полотенцем на голове, посмотрел на него — на его голое, мокрое, перепуганное тело, на его дрожащие колени и безумные глаза, — и вдруг рассмеялся. Тихо, хрипло, но искренне. — Ты голый, — произнёс он, и в его голосе, помимо боли и усталости, прозвучало столько тепла и нежности, что Саша замер на полушаге. — Совершенно голый. Собрался бежать через весь отель в ресепшен. В таком виде. Ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть? Саша, всё ещё дрожа, опустил взгляд на себя и осознал. Он был абсолютно, полностью, неприкрыто голым. Его щёки, и без того пылающие от паники, залились густой, алой краской. — Чёрт! — выругался он, и его голос, сорванный и смущённый, прозвучал почти жалобно. Август, всё ещё посмеиваясь, покачал головой и, придерживая полотенце на плечах, произнёс, и в его голосе, хриплом и тёплом, не было ни капли злости: — Аптечка в ванной. В шкафчике над раковиной. И, ради всего святого, надень что-нибудь, прежде чем куда-то бежать. Саша, всё ещё красный и дрожащий, метнулся обратно в ванную и через минуту вернулся, обмотанный полотенцем вокруг бёдер и с белой пластиковой аптечкой в руках. Он опустился на колени перед диваном, открыл аптечку и, достав вату и антисептик, начал осторожно, почти благоговейно обрабатывать рану на затылке Августа. Его пальцы всё ещё дрожали, но движения были бережными, нежными, словно он прикасался к самому драгоценному, что у него было. Август, закрыв глаза, молчал. Только уголки его губ, тронутые лёгкой, тёплой улыбкой, чуть подрагивали. Он чувствовал, как его пальцы скользят по коже, как он тихо, едва слышно бормочет извинения и проклятия в свой адрес. — Я чуть тебя не убил, — повторно осматривал голову Августа Саша, и его голос, сорванный и полный самобичевания, звучал глухо, словно из-под земли. — Дурак безмозглый. Чтоб я ещё раз тебя не послушался. Чтоб я ещё раз… да никогда. Никогда больше. Буду как шёлковый. Буду делать всё, что ты скажешь. — Не вини себя, я в порядке, — отозвался Август отползая. Он рухнул на белоснежные простыни, прикрывая одеялом всё ещё влажное, зябнущее тело, и его голос, усталый и тихий, прозвучал почти буднично. — Ты-то сам не ударился? Я слышал, как ты приложился затылком о стену. Это было… громко. — У меня крепкая голова, — отмахнулся Саша, вытягиваясь рядом с ним на животе и подпирая щёку ладонью. Его зелёные, всё ещё встревоженные глаза скользили по бледному лицу Августа, по синяку на виске, по его устало прикрытым векам. — У нас в гимназии раньше была с парнями игра: кто сильнее стукнет друг друга по голове. Я всегда выигрывал. Чугунная голова. Ничем не пробить. — Понятно, — спокойно, почти безмятежно произнёс Август, и в его голосе, несмотря на усталость, зазвучала та самая, знакомая, ядовитая ирония. — А я-то думал, тебя в детстве уронили. Оказывается, ты сам лишил себя последних мозгов. Он не выдержал и рассмеялся, но смех тут же оборвался, сменившись сдавленным стоном. Его лицо исказила гримаса боли, и он снова прижал ладонь к виску, зажмуриваясь. — Ах ты, немчура неблагодарная! — возмутился Саша, приподнимаясь на локте и хватая подушку. Он уже замахнулся, чтобы от души треснуть ею по этому нахальному такому любимому лицу, но, увидев, как Август морщится от боли, замер. Его рука с подушкой повисла в воздухе, а затем медленно, опустилась обратно на кровать. — Ладно. Живи пока. Но это только потому, что ты ранен. Завтра получишь. — Да ладно ты, не обижайся, — улыбнулся Август, и его улыбка, хоть и бледная, была тёплой, почти счастливой. Он раскинул руки, приглашая Сашу в свои объятия, и его карие глаза, устремлённые на русского, светились той особой, уязвимой нежностью, которую он позволял себе только наедине с ним. — Я подумаю, — надул наигранно щёки Саша, отворачиваясь, но тут же, словно под действием невидимого магнита, начал приползать ближе, устраиваясь в кольце его рук. Это была ловушка. Он знал это. Знал, что стоит ему оказаться в этих объятиях — и он пропал. Растает. Простит всё на свете. Но он всё равно приполз. Потому что не мог иначе. Потому что это было единственное место в мире, где он чувствовал себя по-настоящему дома. — Я умею просить прощения, — хитро улыбнулся Август и, собрав остатки сил, резко перевернулся, увлекая Сашу за собой. Мир на мгновение качнулся, и Саша оказался на спине, а Август, оседлав его бёдра, навис сверху, упираясь ладонями в его грудь. Его мокрые, спутанные волосы упали на лицо, а в глазах, глядящих на Сашу сверху вниз, плясали искорки предвкушения. Он наклонился, собираясь углубиться в поцелуй, но тут его повело. — Ой-ой… — выдохнул он, и его тело качнулось, теряя равновесие. Перед глазами всё поплыло, и он, зажмурившись, вцепился в плечи Саши, пытаясь удержаться. Саша, видя это, мгновенно подхватил его за бёдра, придерживая, не давая завалиться набок. Его ладони, большие и тёплые, легли на влажную, прохладную кожу, и он почувствовал, как Август дрожит — то ли от холода, то ли от слабости. — По-моему, мы сегодня без разрядки, — подметил Саша, приподнимаясь на локтях. Его голос, низкий и хриплый, прозвучал мягко, но в нём не было и тени насмешки. Только забота. Только тревога. — Нет, нет, я в порядке, — запротестовал Август, пытаясь опустить его обратно на подушки. Его руки, слабые и дрожащие, упёрлись в грудь Саши, но русский не поддался. — Всё нормально. Правда. Я просто… немного переоценил свои силы. — Я вижу, что у тебя головокружение, — нахмурился Саша, и его брови сошлись к переносице, образуя упрямую складку, которая всегда появлялась, когда он волновался. — Ты бледный, как смерть. И тебя шатает. Никакого секса. Даже не думай. — Лёгкое головокружение, — попытался возразить Август, но его голос, сорванный и неуверенный, звучал неубедительно даже для него самого. Он попробовал натянуть улыбку, но вышло криво и жалко. — Я ж не умираю. Да и ощущения будут… как в космосе. — Ох, — всё-таки выдохнул он, сдаваясь, и, обессиленно прижавшись к груди Саши, уткнулся лицом в изгиб его шеи. Его дыхание, частое и поверхностное, щекотало кожу, а пальцы, вцепившиеся в плечи русского, чуть подрагивали. — Космонавт херов, — посмеялся Саша, но в его смехе не было злости. Только бесконечная, всепоглощающая любовь. Он обнял Августа, прижимая его к себе, и начал медленно, успокаивающе поглаживать его по спине — вдоль позвоночника, от шеи до поясницы и обратно. Его ладонь, тёплая и широкая, скользила по влажной, покрытой мурашками коже, и с каждым движением он чувствовал, как напряжённые мышцы Августа постепенно расслабляются, как его дыхание выравнивается, становится глубже и ровнее. Август, чувствуя, как боль в голове отступает, сменяясь тупой, ноющей пульсацией, перевёл дыхание и вернулся в прежнее положение — снова нависая над Сашей, упираясь ладонями в его грудь. В его карих глазах, устремлённых на русского, горела та самая, упрямая, отчаянная решимость, которая всегда пугала и восхищала Сашу одновременно. — Ты пока с меня не грохнешься на пол, не успокоишься, — уже недовольно бурчал Саша, приподнимаясь на локтях и оказываясь лицом к лицу с Августом. — Не упаду, — перечил Август, и его пальцы уже потянулись к полотенцу, всё ещё кое-как обмотанному вокруг бёдер Саши. Он начал стягивать его, но Саша перехватил его руки, останавливая. Август замер и посмотрел на него — широко распахнутыми, невинными, почти детскими глазами, в которых, однако, плескалась затаённая тревога. — Ты не хочешь? — спросил он, и его голос, тихий и осторожный, прозвучал почти беззащитно. — Хочу, — кратко ответил Саша, но его лицо оставалось серьёзным, сосредоточенным. — Но не так. — Тебе тогда в поместье не понравилось? — насторожился Август, и его брови чуть сошлись к переносице. В голосе зазвенела та особая, уязвимая нотка, которая появлялась у него всякий раз, когда он сомневался в себе. — Я не про позу, — вздохнул Саша, и его ладони легли на бёдра Августа, поглаживая успокаивающе. — Хотя… — он призадумался на мгновение, и этого мгновения хватило, чтобы на лице Августа отразилась целая гамма чувств: тихий ужас, испуг, мучительное сомнение, наводящие мысли о том, что он не удовлетворяет Сашу, что он недостаточно хорош, что он… — Так, стоп! Поток плохих мыслей! — театрально, но с искренней тревогой воскликнул Саша, замахав рукой перед лицом Августа, словно отгоняя невидимых мух. — Прекрати накручивать себя. Сейчас же. Мне нравится любой секс с тобой. Любой. Понимаешь? Я переживаю, что если ты будешь на мне, то можешь упасть или нанести себе вред. У тебя голова кружится и я не хочу, чтобы ты снова ударился. Август слушал, и его плечи, напряжённые и вздёрнутые, постепенно опускались. Он выдохнул — медленно, тяжело, — и отвёл взгляд. — И твои предложения? — спросил он, и в его голосе, утратившем тревогу, прозвучала усталая покорность. — Давай попробуем в классике, — предложил Саша, и его ладони, всё ещё лежавшие на бёдрах Августа, чуть сжались. — В прошлый раз всё прошло нормально. Ты лежишь, я сверху. Никаких акробатических этюдов. Никаких рисков. Только ты, я и эта огромная, мягкая кровать. Он улыбнулся — тепло, ободряюще, — но, увидев, как Август жмёт губы и отводит взгляд в сторону, насторожился. Его улыбка погасла. — Что случилось? — спросил он, и его голос, низкий и встревоженный, прозвучал почти шёпотом. Август молчал несколько долгих, мучительных мгновений. Затем он вздохнул — тяжело, всей грудью, словно сбрасывая с плеч невидимую, но непомерную тяжесть. — У меня… — начал он и осёкся, подбирая слова. — У меня недавно был приступ. Я сильно, видимо, переживал, и меня опять мучила галлюцинация Освальда. Когда ты пропал, когда я не знал, где ты и что с тобой… это вернулось. Я снова видел его. Слышал его голос. Чувствовал его руки. И я… — он замолчал, и его пальцы, лежавшие на груди Саши, чуть дрогнули. — Я не хочу, чтобы ты… чтобы ты видел меня таким. Опять. Саша понятливо кивнул и, не говоря ни слова, притянул Августа к себе, прижимая его голову к своей груди. Его руки обняли немца — крепко, бережно, словно укрывая от всего мира. — Прости, что заставил тебя так переживать, — прошептал он, и его голос, глухой и полный вины, прозвучал как исповедь. — Я не хотел. Я не думал, что моё исчезновение… что это так на тебе скажется. Ты только недавно начал жить полноценной жизнью, без галлюцинаций, без таблеток, без ломок, а я… я всё испортил. Снова. — Не вини себя, — перебил его Август и, приподняв голову, поцеловал его в кончик носа — легко, почти невесомо. Его губы, тёплые и мягкие, коснулись кожи, и Саша почувствовал, как по телу разливается тепло. Саша виновато улыбнулся, и в его голову вдруг пришла игривая, хитрая мысль — та самая, от которой его зелёные глаза вспыхнули знакомым, озорным огнем. — Думаю, я знаю, как загладить перед тобой вину, — произнёс он, и его улыбка, медленная и многообещающая, стала до боли похожа на ту, которой обычно одаривал его сам Август. Он аккуратно, бережно уложил Августа на постель, и тот, оказавшись на спине, посмотрел на него снизу вверх с тем особым, настороженным, но заинтригованным выражением, которое означало, что он уже понял, к чему идёт дело, но ещё не решил, как реагировать. — Кого-то ты мне напомнил, — усмехнулся Август, чувствуя, как Саша начинает осыпать его тело поцелуями — лёгкими, дразнящими, спускающимися от шеи всё ниже, к груди, к животу. Саша уже собирался продолжить свой путь дальше, уже коснулся губами нежной кожи чуть ниже пупка, когда Август, резко дёрнувшись, схватил с кровати подушку и, ударив ею Сашу по голове, оттолкнул его от себя, одновременно поджимая ноги и закрываясь, словно щитом. — Ты что делаешь?! — воскликнул он, и его голос, сорванный и высокий, прозвучал почти панически. Его щёки, залились густой, алой краской, а в карих глазах, расширенных и блестящих, плескалось самое настоящее, неподдельное смущение. Саша, всё ещё держась за голову после удара подушкой, уставился на него с абсолютным, искренним непониманием. — Хочу сделать тебе приятно, — ответил он, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал почти обиженно. — Нет. — Что нет? — Нет, не хочешь. — Хочу. — Нет, ты не хочешь и не будешь это делать! Саша нахмурился, пытаясь понять, что происходит. Август, который обычно был таким уверенным, таким властным, таким… Августом, сейчас сидел, сжавшись в комок, красный как рак, и отчаянно мотал головой, словно ему предлагали не минет, а как минимум публичную оргию. — Я, конечно, не спец, — медленно, осторожно начал Саша, и в его голосе зазвучала та самая, терпеливая интонация, с какой говорят с испуганными детьми, — но ты настолько во мне не уверен, что не дашь попробовать? — Я в тебе уверен, — отрезал Август, не поднимая глаз, — но делать ты этого не будешь. — Почему? — Потому. — Потому что? — Потому что я стесняюсь! В комнате повисла тишина. Густая, звенящая, наполненная только их дыханием. Саша смотрел на Августа, и его лицо, только что серьёзное и встревоженное, медленно, но верно расплывалось в широченной, совершенно неудержимой улыбке. — Ебать ту Люсю, — выдохнул он, сдерживая смех, и его плечи затряслись от усилий не заржать в голос. — Как мне так ты первый, как я тебе, так я стесняюсь. — Это разные вещи! — возмутился Август, и его щёки, и без того пылающие, стали почти пунцовыми. — Да ну? — наигранно удивился Саша, и его брови поползли вверх. — Рот и член у нас у двоих, как я заметил. Так в чём мы не равны? — Саша! — Ты даже не дашь мне попытаться? — Нет. Снова молчание. Саша потёр глаза — устало, обречённо, — и вздохнул. Он сел на кровати, скрестив ноги, и посмотрел на Августа — на его сжавшуюся, напряжённую фигуру, на его пылающие щёки, на его пальцы, судорожно сжимающие край подушки. — Август, — начал он, и его голос, утративший игривость, стал мягким, почти интимным, — в отношениях партнёры равны. И есть моменты, когда я получаю удовольствие, когда мы оба получаем удовольствие, и когда ты получаешь удовольствие. Это нормально. Это… так и должно быть. — Но… — хотел возразить Август, но Саша, протянув руку, прижал палец к его губам, заставляя замолчать. — Если тебя сильно заботит моё удовольствие, то уверяю: ты мне доставишь огромное удовольствие, если позволишь доставить его тебе, — произнёс он, и в его зелёных глазах, устремлённых на Августа, не было ни тени насмешки или давления. Только нежность. Только бесконечное, терпеливое понимание. Он увидел, как плечи Августа, напряжённые и вздёрнутые, чуть опускаются, как его пальцы, сжимавшие подушку, расслабляются. И тогда он улыбнулся — мягко, ободряюще. — Тем более, — добавил он, и в его голос снова прокралась тёплая, игривая нотка, — ты должен помнить, что именно ты управляешь процессом. Когда остановить. Когда начать. — Да-да, полная ситуация контроля, создающая моей психике безопасность, — закатил глаза Август, но в его голосе, помимо иронии, уже не было прежнего напряжения. Только усталая, тёплая покорность. — Не пренебрегай этим, — подметил Саша, и его лицо снова стало серьёзным. — Я не хочу, чтобы ты видел во мне насильника и источник кошмаров. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Всегда. Со мной. Август посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, — и в его глазах, таких знакомых и таких бездонных, промелькнула целая гамма чувств: благодарность, удивление, нежность и уязвимая искренность, которую он позволял себе только с ним. — Да, — вздохнул он наконец, и его голос, тихий и хриплый, прозвучал как согласие. — Я понимаю. Он отложил подушку в сторону и, всё ещё краснея, но уже не сопротивляясь, позволил Саше уложить себя обратно на подушки. Его тело, напряжённое и скованное, постепенно расслаблялось под тёплыми, бережными прикосновениями русского. Саша не торопился. Он целовал его — медленно, нежно, — покрывая поцелуями его лицо, шею, плечи, грудь, и каждое его прикосновение было пропитано той особой, почти благоговейной заботой, от которой у Августа перехватывало дыхание. Когда Саша, наконец, скользнул губами ниже, Август не оттолкнул его. Он лишь зажмурился, вцепившись пальцами в простыни, и его дыхание стало частым, поверхностным. Но это был не страх. Это было что-то иное — томительное, жаркое, разливающееся по телу сладкой, пульсирующей волной. Он чувствовал его губы, его язык, его тёплое, влажное дыхание на своей коже, и это ощущение — такое новое, такое непривычное, такое пугающе интимное, — заставляло его забывать обо всём. О боли в голове. О галлюцинациях Освальда. О страхе, что он недостаточно хорош. Был только Саша. Его рыжие, влажные волосы, щекочущие живот. Его руки, гладящие бёдра. Его тихое, прерывистое дыхание. И это всепоглощающее, ослепительное чувство — что он любим. Что он желанен. Что он в безопасности. Время потеряло смысл. Когда Август, выгнувшись дугой и зарывшись пальцами в рыжие волосы Саши, наконец сдавленно выдохнул его имя и обессиленно рухнул обратно на подушки, Саша медленно, почти нехотя отстранился. Он вытер губы тыльной стороной ладони и, приподнявшись на локтях, заглянул в лицо Августа — раскрасневшееся, влажное от пота, с прилипшими ко лбу волосами и всё ещё подрагивающими ресницами. Его глаза были закрыты, но уголки губ, тронутые лёгкой, блаженной улыбкой, чуть подрагивали. — Как ты? — спросил Саша, и его голос, хриплый и чуть встревоженный, прозвучал неожиданно громко в тишине номера. — Голова не кружится? Не тошнит? Искры перед глазами не летают? Август, не открывая глаз, слабо усмехнулся и покачал головой. — Искры летали, — прошептал он, и в его голосе, сорванном и хриплом, прозвучала та самая, ленивая, посторгазменная истома, от которой у Саши всегда теплело в груди. — Но это были приятные искры. — Точно? — не унимался Саша, и его ладонь легла на лоб Августа, проверяя температуру. — Может, остановимся? Я не хочу, чтобы тебе стало хуже. Мы можем просто полежать. Обняться. Поспать. Я не тороплю. Я вообще… — Саша, — перебил его Август и, наконец открыв глаза, посмотрел на него с той особой, насмешливой, но тёплой улыбкой, которая означала, что он в полном порядке. — Я в порядке. Голова почти не болит. Головокружение прошло. И я всё ещё хочу тебя. Если ты, конечно, не передумал. Саша, всё ещё сомневаясь, всматривался в его лицо — в его порозовевшие щёки, в его ясные, блестящие глаза, в его губы, тронутые лёгкой, манящей улыбкой. Увиденное его удовлетворило. Он выдохнул — с облегчением, с предвкушением, — и, наклонившись, поцеловал Августа. Медленно, глубоко, словно пробуя его на вкус после долгой разлуки. Его руки скользнули по телу немца, прижимая его ближе, и Август, отвечая на поцелуй, обхватил его за шею, притягивая к себе. Они двигались вместе, в едином, ритме. Саша был осторожен — до дрожи, до скрежета зубов, — постоянно контролируя себя, постоянно помня о том, что Август ещё слаб, что у него болит голова, что он недавно пережил приступ паники и галлюцинацию. Он был нежен, почти дотошен в своей заботе, и эта забота, эта трепетная нежность отзывалась в Августе теплом, разливающимся где-то глубоко в груди. Он чувствовал его руки, его губы, его тело, и каждое прикосновение было пропитано любовью — той самой, всепоглощающей, безграничной, ради которой стоило пройти через любой ад. Саша двигался, уткнувшись лицом в изгиб шеи Августа, вдыхая его запах и чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле, как его дыхание становится чаще, глубже, как мир вокруг сужается до этой постели, до этого тела в его объятиях, до этого ощущения абсолютной, головокружительной близости. Он хотел, чтобы это длилось вечно. Хотел растянуть каждое мгновение, запомнить каждый вздох, каждую дрожь, каждое движение. Но стресс, усталость, пережитый ужас — всё это дало о себе знать в самый неподходящий момент. Он кончил раньше, чем планировал. Резко, неожиданно для самого себя, с глухим, сдавленным стоном, оборвавшимся где-то в горле. Его тело сотрясла дрожь, и он замер, всё ещё прижимаясь к Августу, всё ещё чувствуя его тепло, но уже с ужасом осознавая случившееся. В комнате повисла тишина. Саша, тяжело дыша, отстранился и посмотрел на Августа. Его расширенные глаза были полны такого искреннего, неподдельного недоумения и стыда, что Август, увидев это, чуть не рассмеялся. — Я… — начал Саша, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал почти жалобно. — Я не… это как-то… Я не хотел так быстро… Обычно я… Чёрт. Он замолчал, уткнувшись лицом в ладонь, и его плечи поникли. Август, глядя на него, чувствовал, не досаду, не злость, а иное. Нежность. Бесконечная, щемящая, любящая нежность к этому безрассудному, рыжему, невыносимому парню, который только что чуть не умер от стыда из-за того, что кончил слишком быстро. — Эй, — тихо позвал он и, протянув руку, коснулся щеки Саши, заставляя его поднять голову. — Ничего страшного. Слышишь? Вообще ничего. Ты провёл три дня в напряжении. Ты измотан. Твоё тело просто… среагировало на стресс. Это нормально. — Но ты… — начал Саша, и его взгляд метнулся вниз, к телу Августа, которое всё ещё нуждалось в продолжении. Август, проследив за его взглядом, усмехнулся и пожал плечами. — Мне, видимо, из-за стресса нужно чуть больше разрядки, — произнёс он, и в его голосе прозвучала ироничная, самоуничижительная нотка. — Ничего. Я справлюсь. Сам. Ты отдыхай. Он уже потянулся рукой к своему телу, уже собрался завершить начатое самостоятельно, когда Саша, резко вскинув голову, перехватил его запястье. В его всё ещё смущённых, но теперь полных решимости глазах горел, упрямый, безрассудный огонь, который Август так хорошо знал и так любил. — Нет, — отрезал Саша, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал почти возмущённо. — Даже не думай. Я начал — я и закончу. Сам он справится. Размечтался. Август, не ожидавший такого напора, удивлённо моргнул, а затем его губы растянулись в счастливой улыбке. Он убрал свою руку и, откинувшись на подушки, позволил Саше делать всё, что тот хочет. И Саша делал. Он не торопился — теперь, когда его собственная разрядка была позади, он мог сосредоточиться только на Августе, на его дыхании, на его дрожи, на его тихих, сдавленных стонах. Его пальцы, длинные и чуткие, скользили по телу немца, и каждое их прикосновение, каждое движение было пропитано особой, сосредоточенностью. Саша знал его тело. Знал, где нужно надавить сильнее, где — ослабить напор, где — замедлиться, а где — ускориться. Он читал его, как раскрытую книгу, и с каждой страницей, с каждым новым вздохом и стоном, он приближал его к финалу. Когда Август, наконец, выгнулся дугой и, закусив губу, сдавленно выдохнул, Саша не остановился. Он продолжал свои движения — мягко, плавно, — пока последняя дрожь не пробежала по телу немца и он не рухнул обратно на подушки, обессиленный и совершенно, абсолютно счастливый. Саша, лёг рядом и, притянув Августа к себе, укрыл их обоих одеялом. Его рука легла на спину немца, начиная медленно, успокаивающе поглаживать вдоль позвоночника. — Теперь всё? — спросил он, и в его голосе прозвучала робкая, но довольная улыбка. — Или тебе ещё «чуть больше разрядки» нужно? Август, не открывая глаз, слабо ударил его кулаком в плечо и пробормотал, уткнувшись лицом в его шею: — Заткнись. Дай мне умереть спокойно. — Не умирай, — прошептал Саша, целуя его в макушку. — Ты мне ещё нужен. Живой. И желательно — способный к повторению. Август фыркнул — тихо, устало, но в этом звуке уже не было ни боли, ни тревоги. Только тепло. Только покой. Только абсолютное, всепоглощающее счастье. Утро наступило бесшумно — серое, влажное, пробивающееся сквозь плотные шторы робкими, размытыми полосами света. Саша открыл глаза с неохотой, цепляясь за остатки сна, за тепло, которое ещё хранила смятая подушка рядом. Его тело приятно ныло — той особой, сладкой, тягучей усталостью, какая бывает только после ночи, проведённой в объятиях любимого человека. Он потянулся, желая прижаться к тёплому, родному телу, уткнуться носом в изгиб шеи, пробормотать что-то невнятное и снова провалиться в дрёму. Но его руки нащупали лишь пустоту — холодную, уже остывшую простыню. Августа рядом не было. Саша возмущённо нахмурился, не разлепляя глаз, и что-то недовольно промычал в подушку. Затем, с тяжёлым вздохом человека, у которого украли законное утреннее тепло, он всё же заставил себя приподняться на локтях. Картина, открывшаяся его сонному, всё ещё расфокусированному взгляду, была достойна обложки какого-нибудь делового журнала. Август уже стоял у окна — полностью одетый, собранный, безупречный, словно и не было вчерашней бойни, крови, криков и их общей, разбитой на осколки ночи. На нём были тёмные, идеально выглаженные брюки и чёрная рубашка, которая облегала его стройную фигуру сдержанной элегантностью, что выдавала в нём человека, привыкшего повелевать. Тонкие, бледные пальцы неторопливо, одну за другой, застёгивали пуговицы на груди — методично, почти медитативно. Рядом с ним, на спинке кресла, висели два чехла с одеждой: один, судя по очертаниям, уже опустевший, а второй — плотно набитый, явно предназначавшийся Саше. — М-м, ты проснулся, — хмыкнул Август, не оборачиваясь, но улавливая его движение краем глаза. Он застегнул последнюю пуговицу и, взяв со столика небольшой, аккуратный бумажный пакет, плавным, почти кошачьим движением подошёл к кровати. Наклонившись, он поцеловал Сашу в макушку — легко, почти невесомо, — и оставил пакет рядом с подушкой. — Доброе утро. — Доброе, — промямлил Саша, всё ещё пытаясь собрать мысли в кучу. Он потёр глаза кулаком, прогоняя остатки сна, и кивнул на пакет. — Что это? — Телефон, — спокойно ответил Август, возвращаясь к зеркалу и поправляя манжеты. — Ты же остался без вещей, без документов и без средств связи. Не дело. Саша, всё ещё хмурый и взлохмаченный, запустил руку в пакет и извлёк оттуда аккуратную, дорогую на вид коробочку. Он повертел её в пальцах, оценивая, и поднял глаза на Августа. — Но это же дорого. — Сказал сын Николая Романова, — подметил Август, и в его голосе, сухом и ровном, промелькнула едва заметная, ироничная нотка. Он взял со столика коробочку с запонками и, цокнув языком, начал открывать её. Саша, всё ещё сжимая коробочку в руках, перевёл взгляд с подарка на безупречный силуэт немца и обратно. Его брови поползли вверх. — Когда ты всё успел? — Не я, а подчинённые, — поправил его Август, вставляя запонки в манжеты с той же методичной, отточенной годами аккуратностью. — Я ещё вчера отдал распоряжение, чтобы к утру у нас была одежда и… твой подарок. Саша хмыкнул и, отложив коробочку в сторону, откинулся на подушки, скрестив руки на груди. — Чувствую себя теперь точно элитной проституткой. Август, уже взявшийся за галстук, замер на полпути и, обернувшись, уставился на него с искренним, почти комичным недоумением. — Почему? — Ну, с чего бы начать, — наигранно задумался Саша, постукивая пальцем по подбородку. Затем, прокашлявшись, он напустил на себя трагически-возвышенный вид и начал кривляться, размахивая рукой: — Великий и могучий Ганс Майер под своей тёмной стражей охраны вывез меня из эскорт-агентства, напоил, накормил, помыл, поимел, а утром оплатил. Всё как в лучших домах. — Очень смешно, — закатил глаза Август, возвращаясь к галстуку. — И я не «великий и могучий». — Конечно-конечно, — протянул Саша и, скинув наконец одеяло, поднялся с кровати. Он подошёл к Августу сзади — босой, всё ещё обнажённый, с рыжими волосами, торчащими во все стороны после сна, — и, положив подбородок ему на плечо, уставился на их отражение в высоком, во весь рост, зеркале. Контраст был разительным: один — безупречный, облачённый в чёрный шёлк и дорогую шерсть, словно сошедший со страниц делового каталога, второй — взлохмаченный, сонный, с синяками на скулах и следами ночных приключений на теле. И всё же в этом отражении было что-то до странности правильное. Что-то, от чего у Саши теплело в груди. — Великолепно выглядишь, — произнёс он, и в его голосе, низком и чуть хриплом после сна, не было ни тени насмешки. Только искреннее, почти благоговейное восхищение. — Специфика работы, — хмыкнул Август, поправляя узел галстука. — Мафиозникам надо выглядеть шикарно? — Скорее как офисному планктону, чтобы не привлекать внимание, — поправил его Август, и его губы тронула лёгкая, едва заметная усмешка. — В центре Токио таких, как я, полно. Человек в чёрном костюме здесь — не глава клана, а обычный клерк. — Странный вы, Ганс Майер, — усмехнулся Саша, всё ещё глядя на их отражение. Молчание. Улыбка с лица Августа сползла — медленно, неумолимо, словно кто-то стёр её невидимым ластиком. Его плечи, только что расслабленные, напряглись, а в карих глазах, устремлённых на Сашу через зеркало, промелькнула тень — холодная, колючая, непроницаемая. — Не называй меня так, — произнёс он, и его голос, только что звучавший с тёплой, почти домашней интонацией, стал ровным, отстранённым, словно захлопнувшаяся дверь. — Почему? — удивился Саша, приподнимая голову с его плеча и хмурясь. — Не люблю это имя, — отмахнулся Август и, отстранившись от него, отошёл к креслу, чтобы надеть пиджак. Саша замер на месте, провожая его взглядом. Его руки, только что лежавшие на плечах немца, безвольно опустились. Он чуть потупился, переваривая услышанное, и в его всё ещё сонных глазах промелькнула тень — неуверенность, смешанная с лёгкой, почти неощутимой обидой. — Но ведь это всё ещё ты, — произнёс он тихо, глядя на его прямую, напряжённую спину. — Просто под другим именем. — Нет. — Но… — Я не хочу об этом разговаривать. Молчание. На этот раз — тяжёлое, наполненное невысказанным. Саша смотрел на Августа, на его окаменевшие плечи, на его пальцы, сжимающие лацканы пиджака чуть сильнее, чем нужно, и чувствовал, как внутри него борются два желания. Одно — подойти, обнять, вытрясти из него правду, сказать, что он не обязан прятаться за масками и именами, что Саша любит его любым — Августом ли, Гансом ли, кем угодно. Второе — отступить. Дать ему пространство. Не давить. Потому что он знал, слишком хорошо знал, что Август открывается только тогда, когда готов, и любое давление лишь заставит его захлопнуться ещё сильнее. Он выбрал второе. — Хорошо, — произнёс он, поднимая руки в примирительном, капитулирующем жесте. Его голос, утративший удивление и обиду, прозвучал мягко, успокаивающе. — Хорошо. Не будем. Он подошёл к Августу — медленно, не делая резких движений, — и, наклонившись, поцеловал его в висок — легко, почти невесомо. В тот самый висок, где вчера наливался багровый синяк. — Спасибо за телефон, — прошептал он, и его губы, тёплые и мягкие, коснулись прохладной кожи. Август, всё ещё напряжённый, медленно, очень медленно выдохнул и позволил своим плечам чуть опуститься. Он не обернулся, не ответил на поцелуй, но Саша почувствовал, как его спина под тонкой тканью рубашки перестаёт быть каменной, как напряжение постепенно уходит. — Там уже вставлена сим-карта, — произнёс он, и его голос, хоть и всё ещё сдержанный, утратил ледяную отстранённость. — Есть мой номер. И Лоренцо. — Лоренцо? — удивился Саша, отстраняясь и переводя взгляд на коробочку с телефоном. — Он-то мне на кой чёрт? — Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты в случае чего можешь позвонить как мне, так и ему. — Ему я позвоню в последнюю очередь, — фыркнул Саша, и в его голосе, помимо иронии, прозвучала та самая, тёплая, собственническая нотка, которая всегда появлялась у него, когда он говорил об их странной, сложной, но такой родной «семье». — Хорошо, — кивнул Август, и уголки его губ, тронутые лёгкой, едва заметной улыбкой, дрогнули. — Но главное — позвони. Кому угодно. Просто дай знать, что ты в порядке. Он притянул Сашу к себе и, обхватив его за талию, на мгновение прижался лбом к его груди. Саша опустил голову и поцеловал его в макушку — туда, где тёмные, всё ещё слегка влажные после утреннего душа волосы разметались в беспорядке. — Иди умывайся и одевайся, — произнёс Август, выпрямляясь и отстраняясь. Его лицо снова стало спокойным, собранным. — Скоро завтрак. — А что на завтрак? — оживился Саша, и его глаза, только что затуманенные грустью, загорелись почти детским предвкушением. Август, уже направлявшийся к двери, обернулся через плечо и одарил его той самой, тёплой, чуть насмешливой улыбкой, которую Саша любил больше всего на свете. — Всё, что пожелаешь. Завтракали они в ресторане при отеле — в том самом, что располагался на пятьдесят каком-то этаже и мог похвастаться панорамными окнами во всю стену. Сквозь идеально чистые, без единого развода, стёкла открывался вид, от которого у неподготовленного человека могла закружиться голова: бескрайнее море стекла, бетона и стали, пронзающее серое, затянутое облаками небо. Высотки Токио громоздились друг на друга, исчезая в туманной дымке, и где-то там, далеко внизу, угадывались крошечные, как муравьи, фигурки людей и игрушечные машинки, ползущие по узким лентам дорог. Где-то на периферии зрения маячили охранники Августа — молчаливые, безучастные, одетые в строгие чёрные костюмы, — но их присутствие, такое привычное и такое чужеродное одновременно, почти не ощущалось. Они были как часть интерьера. Как тени, отбрасываемые высокими канделябрами. Саша сидел, откинувшись на спинку удобного, обитого мягкой кожей стула, и чувствовал себя почти… счастливым. Почти нормальным. На нём был дорогой, сшитый явно на заказ костюм — тёмно-серый, из тонкой, приятной на ощупь шерсти, — который сидел так, словно его снимали с самого Саши, подгоняя каждый миллиметр ткани под его широкие плечи и длинные ноги. Вместо рубашки — тонкая, мягкая водолазка, не стесняющая движений, а отсутствие неудобного, сковывающего пиджака добавляло плюс сто к ощущению комфорта. Он был одет, сыт, в безопасности, а напротив него, за небольшим, застеленным белоснежной скатертью столиком, сидел Август — его Август, — и рассеянно помешивал ложечкой чёрный, дымящийся кофе. Что ещё нужно для счастья? Правильно. Еда. Как Август и обещал, Саше принесли всё, что он пожелал. А пожелал он с утра, как выяснилось, пельмени. Не те, русские, к которым он привык с детства — большие, сочные, слепленные заботливыми руками, — а их японские собратья: маленькие, аккуратные, с тончайшим, почти полупрозрачным тестом и начинкой из нежного, приправленного имбирём и соевым соусом мяса. Они исходили паром в глубокой пиале, и Саша, вооружившись палочками, уплетал их одну за другой с той особой, сосредоточенной жадностью, какая бывает только у людей, три дня питавшихся пустым рисом и собственным страхом. — Поразительная доза углеводов, — подметил Август, не отрывая взгляда от своего кофе. Его губы, тронутые лёгкой, едва заметной усмешкой, чуть дрогнули, а в голосе, ровном и спокойном, прозвучала, знакомая, чуть снисходительная ирония. — Я давно их не ел, — ответил Саша, прожёвывая и тут же подцепляя палочками следующий пельмень. — Почему бы не поесть, если предоставилась такая возможность? Пельмени были не как русские — меньше, изящнее, но от этого не менее вкусные. Бульон, в котором они плавали, был прозрачным, золотистым, с плавающими на поверхности крошечными островками зеленого лука и капельками ароматного кунжутного масла. Саша, поймав особенно крупный экземпляр, отправил его в рот и блаженно зажмурился. — Ужас, — констатировал Август и отпил свой чёрный, горький, без единого грамма сахара кофе. Но в его глазах, устремлённых на Сашу поверх края чашки, не было ни капли осуждения. — Что мы делаем после завтрака? — поинтересовался Саша, на мгновение отрываясь от поглощения пельменей и поднимая глаза на Августа. — Мне надо уехать по делам, — ответил тот, и его взгляд, только что тёплый, скользнул куда-то в сторону, к панорамному окну, к серому, затянутому облаками небу. — По каким? — спросил Саша на автомате, просто чтобы поддержать разговор, просто чтобы услышать его голос. — Тебе это знать не обязательно, — отмахнулся Август, и слова эти, сказанные таким будничным, таким небрежным тоном, упали на Сашу, как пощёчина. Он нахмурился, и его палочки, уже подцепившие очередной пельмень, замерли на полпути ко рту. Август, заметив это — а он замечал всё, — чуть сменил позу и, вздохнув, добавил, уже мягче: — Я имею в виду — ничего серьёзного. Маленькие нюансы, требующие моего личного присутствия. Рутина. Бумаги. Встреча с парой людей. Никакой опасности. — Хорошо, — кивнул Саша, и его плечи, только что напрягшиеся, чуть расслабились. — Когда едем? — Ты не едешь, — отрезал Август. Саша замер. Его брови поползли вверх, а в глазах, устремлённых на немца, промелькнуло искреннее, почти детское удивление. — А что я тогда делаю? Август задумался, закидывая ногу на ногу и откидываясь на спинку стула. Его пальцы, длинные и бледные, забарабанили по краю чашки, а взгляд, устремлённый куда-то в пространство, стал отсутствующим, просчитывающим. — Можешь посмотреть достопримечательности, — начал он перечислять, и его голос, ровный и деловой, звучал так, словно он зачитывал пункты из списка. — Сходить в магазины. Или ещё что-нибудь. На что у тебя раньше не было времени. — Ну-у, ладно, хорошо, — замялся Саша, и его голос, только что звучавший с энтузиазмом, стал тише, неувереннее. Что-то в этом разговоре, в этом небрежном «ты не едешь», в этом беглом, избегающем прямого контакта взгляде Августа, вызывало у него смутное, тревожное чувство. Дежавю. Он уже слышал это раньше. «Возвращайся в Россию, там безопасно». «Сиди здесь и не высовывайся». «Тебе не обязательно это знать». Его снова отодвигали в сторону. Снова оставляли в неведении. Снова запирали в башне, как принцессу, пока рыцарь в чёрном костюме уезжал сражаться с драконами. Август, словно прочитав его мысли — а он всегда умел это делать, — смягчился. Его лицо, только что хранившее выражение деловой отстранённости, тронула лёгкая, ободряющая улыбка. — Не переживай, — произнёс он, и его голос, низкий и тёплый, прозвучал как обещание. — С тобой будет Ваня. — Ваня? — удивился Саша, и его брови снова поползли вверх. — А это не опасно? Ну, в смысле, он же… ну… — он замялся, не зная, как подобрать слово, — …неопытен? Август покачал головой и, отпив ещё глоток кофе, поставил чашку на блюдце. — Всё в порядке, — сказал он спокойно, и в его голосе не было и тени сомнения. — Ваня, ради обеспечения безопасности Академии, прошёл полный курс обучения. Я ему доверяю. Он способный. Что-то действительно опасное я ему, конечно, не доверю — для этого есть Лоренцо и Мико, — но сопровождать тебя он точно справится. — Хорошо, — кивнул Саша и снова уткнулся в свою пиалу с пельменями. Но странное чувство не уходило. Оно грызло его изнутри — тихо, незаметно, словно мышь, скребущаяся где-то под половицами. Он не мог понять, что именно его тревожит. То ли то, что Август снова оставляет его. То ли то, что он снова чувствовал себя беспомощным, зависимым, неспособным ни на что, кроме как ждать и волноваться. То ли это дежавю — мучительное, липкое, — напоминавшее ему о чём-то… или о ком-то. Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и заставил себя сосредоточиться на пельменях. Они были вкусными. И Август был рядом. И всё было хорошо. По крайней мере, пока. Выйдя из прохладного, пахнущего дорогим кондиционером вестибюля отеля на улицу, Саша на мгновение зажмурился. Утреннее солнце, пробившееся сквозь пелену облаков, отражалось от зеркальных фасадов небоскрёбов, заливая всё вокруг ярким, почти хирургическим светом. На стоянке, выстроившись в идеально ровную линию, стояли две чёрные машины — те самые, с тонированными стёклами и хищными, приземистыми силуэтами, — а вокруг них, словно безмолвные стражи, замерли привычные охранники в строгих костюмах. Из одной машины, едва завидев их, выскочил Ваня. — Саша! — радостно воскликнул он и, подбежав, отвесил глубокий, почтительный поклон, от которого его чёрные, всегда чуть растрёпанные волосы упали на лицо. — Привет! — Привет, — улыбнулся Саша, невольно заражаясь его энтузиазмом. Ваня выпрямился, сияя своей открытой, мальчишеской улыбкой, а затем, заметив Августа, стоявшего чуть позади, мгновенно посерьёзнел и поклонился снова — на этот раз глубже, официальнее. — Господин. Август, не меняя бесстрастного выражения лица, ответил коротким, сдержанным кивком. Его взгляд, острый и цепкий, скользнул по Ване — быстрый, оценивающий. — Ты помнишь о наших договорённостях, Ваня? — спросил он, и его голос, ровный и холодный, прозвучал негромко, но весомо. — Да, сэр, — кивнул Ваня, вытягиваясь в струнку. Пауза. Август выдержал её, глядя на юношу с тем особым, изучающим прищуром, от которого у неподготовленных людей кровь стыла в жилах. А затем его лицо, только что бывшее непроницаемой маской, неожиданно смягчилось — едва заметно, одними уголками губ. — Хорошо, — произнёс он, и в его голосе, утратившем ледяную резкость, промелькнуло что-то, отдалённо похожее на тепло. Он повернулся к Саше и, чуть сжав его ладонь в своей — коротким, но полным скрытой нежности движением, — добавил: — Проведите время с пользой. — Береги себя! — крикнул Саша ему вслед, и его голос, звонкий и чуть дрогнувший, разнёсся по парковке. Август, уже взявшийся за ручку дверцы, обернулся через плечо и одарил его тем самым, редким, драгоценным даром: коротким кивком и мимолётной, тёплой улыбкой. Затем он сел в машину, дверца закрылась с тихим, ласковым щелчком, и кортеж, плавно тронувшись с места, унёс его прочь — в неизвестность, в дела, в тот мир, куда Саше сегодня не было хода. Саша проводил машину взглядом, чувствуя, как внутри медленно, но верно разрастается знакомая, грызущая тревога. Он перевёл взгляд на оставшуюся машину, на молчаливых охранников, на Ваню, который всё ещё стоял, глядя вслед уезжающему кортежу с выражением почтительного, немного испуганного благоговения на лице. — Ну, чем займёмся? — спросил Саша, стараясь, чтобы его голос звучал бодрее, чем он себя чувствовал. Ему было немного неловко. Ваня учил его в Академии — был его наставником, его проводником в этом чужом, японском мире, — а теперь стоял перед ним, как подчинённый, как слуга, и это ощущение было неправильным, дискомфортным. Саша не считал его таковым. Ни на секунду. — Любой ваш приказ, господин, будет выполнен! — с энтузиазмом, граничащим с фанатизмом, отрапортовал Ваня, снова вытягиваясь в струнку. — Э-э-э, нет, только не так, Вань, — засмущался Саша, выставляя руки вперёд. — Я тебе не господин и не начальник. — Оу, — Ваня сбился с официального тона и, замявшись, потёр затылок с тем самым, знакомым по Академии, смущённым видом. — Хорошо, тогда… Саша? Просто Саша? — Конечно, — усмехнулся Саша, и его плечи, напряжённые после расставания с Августом, чуть расслабились. — Как в Академии. Без всех этих штучек: «вы», «приказ», «господин» и так далее. — Хорошо! — заулыбался Ваня, и его глаза, тёмные и раскосые, загорелись почти детским энтузиазмом. — Тогда что вы… что ты хочешь? Саша задумался. Впервые за долгое, бесконечно долгое время у него был выбор. Он был в Токио, в безопасности, одет в дорогой костюм, с телефоном в кармане и целым днём, который принадлежал только ему. Куда пойти? Что посмотреть? Возможности казались бесконечными, и от этого голова шла кругом. — Я, честно говоря, понятия не имею, — признался он, и его улыбка стала чуть смущённой, почти мальчишеской. — Я в Токио был только в аэропорту, в подворотнях Кабуки-тё и в… ну, ты знаешь где. Ничего толком не видел. Что ты посоветуешь? Ваня, услышав это, просиял так, словно ему только что подарили лучший подарок в его жизни. — Тогда я покажу тебе настоящий Токио! — воскликнул он и, схватив Сашу за рукав, потащил к машине. Они начали с Асакусы. Ваня, оказавшийся удивительно знающим и увлечённым гидом, тащил Сашу сквозь толпы туристов, мимо бесчисленных сувенирных лавок с веерами, кимоно и деревянными куклами, мимо уличных торговцев, зазывающих попробовать свежие данго и тайяки. Громада храма Сэнсо-дзи, с его знаменитыми красными воротами Каминаримон, возвышалась над ними, и Саша, задрав голову, разглядывал огромный бумажный фонарь, висящий под сводами. — Это самые старые ворота в Токио! — с энтузиазмом вещал Ваня, жестикулируя так активно, что чуть не сбил с ног проходящего мимо пожилого японца. — Их построили больше тысячи лет назад! Ну, не эти конкретно, эти — восстановленные после войны, но всё равно! А теперь пойдём, попробуем предсказание! Он потащил Сашу к небольшому павильончику, где за монетку можно было вытянуть омикудзи — бумажную полоску с предсказанием. Саша, посмеиваясь, вытянул «большую удачу» и, гордо продемонстрировав её Ване, аккуратно сложил и убрал в карман. Ваня вытянул «малую удачу» и, нахмурившись, привязал полоску к специальной решётке — чтобы нейтрализовать неудачу. — Не расстраивайся, — хлопнул его по плечу Саша. — В следующий раз будет большая. — Я не расстраиваюсь! — заверил его Ваня, и его улыбка снова стала широкой, открытой. — Это просто значит, что удача ждёт меня где-то в другом месте. А теперь — в Акихабару! Акихабара встретила их какофония звуков, цветов и запахов. Огромные неоновые вывески, кричащие аниме-персонажи, музыка, льющаяся из каждого магазина, бесконечные ряды электроники, фигурок, манги и сувениров. Ваня, оказавшийся в своей стихии, с горящими глазами таскал Сашу из одного магазина в другой, показывая редкие фигурки, коллекционные карточки и автоматы с гачапонами. — Смотри! — восклицал он, тыча пальцем в стеклянную витрину. — Это лимитированная серия! Их всего пятьсот штук во всей Японии! А вот это — эксклюзивный сет! Саша, который раньше не увлекался аниме, магой и всем этим поп-культурным многообразием, неожиданно для себя увлёкся. Они проторчали в гачапон-автоматах почти полчаса, выбивая капсулы с крошечными, до жути детализированными фигурками. Саше достался какой-то забавный кот с мечом, а Ване — целых три одинаковых робота, что вызвало у него бурю негодования и смеха у Саши. — Это заговор! — возмущался Ваня, потрясая тремя одинаковыми капсулами. — Автоматы запрограммированы против меня! — Или ты просто невезучий, — усмехнулся Саша, за что получил шутливый тычок в плечо. В обед они устроились в крошечном, спрятанном в одном из переулков Акихабары кафе, где подавали тематические десерты. Саша, глядя на своё пирожное в форме кота, у которого нужно было аккуратно отрезать хвост, чувствовал себя так, словно попал в параллельную вселенную — яркую, громкую, безумную, но удивительно… живую. Настоящую. Не ту, в которой были бордели, кровь, мафиозные разборки и вечный страх за свою жизнь. — Спасибо, Вань, — произнёс он, отпивая зелёный чай и глядя на улыбающегося парня напротив. — За это всё. Давно я так… не отдыхал. — Это моя работа! — гордо заявил Ваня, но тут же осёкся, вспомнив уговор, и поправился: — В смысле, это мне в удовольствие. Правда. Мы все за тебя переживали. Когда ты пропал, Лоренцо был сам не свой, а Мико вообще… ну, ты её знаешь. А я просто рад, что ты вернулся. И что ты жив. И что мы сейчас здесь. Едим кота. Саша, глядя на него, рассмеялся — искренне, от души, впервые за долгое, бесконечно долгое время. — Ты прав, — сказал он, подцепляя ложечкой кусочек кошачьего хвоста. — Мы сейчас здесь. Едим кота. И это, пожалуй, лучший день в моей жизни. По крайней мере, за последнюю неделю.

***

Автомобиль замер у входа в главное управление полиции Токио, и Вейма Вернер вышла из него с той особой, чеканной резкостью, какая бывает только у людей, чьё терпение подошло к концу. Она захлопнула дверцу с глухим, увесистым стуком и, не оглядываясь на охрану, зашагала к стеклянным дверям участка. Каблуки её строгих, армейского образца туфель цокали по асфальту, отбивая сухой, раздражённый ритм. Её знали здесь — это бледное, осунувшееся лицо с острыми скулами и холодными, как оникс, глазами, знали и пропускали без лишних вопросов, едва завидев её решительную, напряжённую фигуру. Она шла по длинному, залитому безжалостным люминесцентным светом коридору, и со всех сторон её обступали звуки полицейского участка. Из открытых дверей кабинетов доносились обрывки разговоров: чей-то сдавленный плач, монотонный голос оператора, принимающего заявление, гул принтеров, звяканье наручников. А перед одной из дверей, в коридоре, толпилась группа людей — женщина с красными, заплаканными глазами и двое пожилых мужчин, — и она услышала обрывок фразы: «…ещё одна девушка, пропала вчера вечером, мы уже обращались, но вы ничего не делаете…». Вейма скривилась, прикрыла на мгновение глаза, сделала глубокий, шумный вдох и, не замедляя шага, прошла мимо, толкнув дверь выделенного ей кабинета. — Бесит! — бросила она с порога и, не тратя времени на приветствия, рухнула в кресло. Старое, скрипучее, оно жалобно застонало под её весом и, крутанувшись по инерции, остановилось. Вейма зарылась пальцами в свои густые, иссиня-чёрные волосы, сжимая их у корней, и замерла так на несколько секунд. — Ещё одна пропавшая за ночь, — констатировал факт Борис. Он сидел за столом напротив, и его поза — прямая спина, широко расставленные локти, — выдавала в нём человека, привыкшего к дисциплине и многолетней службе. Борис был чуть полноват, но в его полноте не было рыхлости — чувствовалась та особая, медвежья сила, которая в случае нужды могла обрушиться на противника всей своей массой. Лицо его, украшенное пушистыми, седыми усами, хранило выражение спокойной, усталой сосредоточенности, а пара звёзд на погонах говорила о высоком звании и ещё более высоком уровне допуска. — Знаю, — вздохнула Вейма, не поднимая головы. — Поразительно, что похитители до сих пор не оставили ни одной зацепки. Ни единой. Как призраки. Как будто людей забирает сам воздух. — Или же их плохо ищет местная полиция, — фыркнула с дивана Елена. Она лежала, закинув ногу на ногу, и лениво листала что-то в своём телефоне, но её глаза — усталые, с лёгким прищуром, — смотрели на Вейму с той особой, понимающей иронией, какая бывает только у людей, проработавших вместе не один год. Елена была довольно приятной наружности: стройная, с решительным, но не злым лицом и той особой, сдержанной грацией в движениях, которая выдавала в ней не просто аналитика, а человека, привыкшего к полевой работе. — Вообще не понимаю, что мы здесь делаем, — резко, перебивая установившуюся тишину, начал Виктор. — Ежу понятно, кто за всем этим стоит. Он стоял, опершись бедром о край стола, скрестив руки на груди, и в его позе, в его вздёрнутом подбородке и прищуренных, колючих глазах было столько же вызова, сколько и плохо скрываемого раздражения. Он был высок, жилист, с резкими, угловатыми чертами лица и вечной, залёгшей между бровей складкой, которая выдавала в нём человека, привыкшего спорить и не привыкшего проигрывать. — Ты на что намекаешь? — нахмурилась Вейма, поднимая голову и упираясь в него тяжёлым, ничего хорошего не обещающим взглядом. — На то, что если бы я был детективом столь высокого статуса, — продолжал Виктор, и его голос, резкий и скрипучий, сочился ядом, — то я бы давно прижучил своего братца-мафиозника, который явно за всем этим стоит. Ви, дорогая, ты слишком добра к этому… к этому… — Подбирай слова, Виктор, — перебил его Борис, и в его голосе, низком и рокочущем, прозвучала явная, хоть и скрытая за внешним спокойствием, угроза. — Это неуважительно по отношению к будущему шурину. — И не тебе его судить, — отрезала Вейма, откидываясь на спинку кресла и начиная машинально крутить на пальце помолвочное кольцо — простое, золотое, тускло мерцающее в безжалостном свете ламп. — Не думаю, что ему выгодно в убыток себе заниматься похищением людей, — вдруг подал голос Адам. Все головы повернулись к нему. Адам сидел в углу, уткнувшись в свой ноутбук, и его пальцы, быстрые и ловкие, порхали по клавиатуре. Он был самым младшим в их группе — совсем ещё парнишка, с чуть писклявым, ломающимся голосом, круглыми очками на носу и вечно растрёпанными, торчащими во все стороны русыми волосами. Но за этой несерьёзной, мальчишеской внешностью скрывался острый, аналитический ум и та особая, компьютерная интуиция, которая не раз выручала их в самых безнадёжных ситуациях. — Что ты имеешь в виду? — изогнула брови Елена, откладывая телефон в сторону. — Ну, — Адам поправил очки, явно смущённый всеобщим вниманием, — та же продажа людей. Мафия продавала их всегда. Это часть их… бизнеса. Но люди не пропадали в таких количествах. Это невыгодно. Слишком много шума, слишком много внимания прессы и полиции. А те, кто пропадает сейчас, — это не профессиональный трафик. Это… хаос. Привлекающий слишком много глаз. — Майеры продажей людей не занимаются, — скривилась Вейма, и в её голосе, холодном и резком, прозвучала сталь. — Это не их профиль. Ладно, — она вздохнула и, уперев руки в стол, поднялась. — Нам нужно найти причастность Сомова в этом деле. Это наш единственный шанс раскрыть это дело. — Опять?! — взвился Виктор, отлепляясь от стола и делая шаг вперёд. — Ви, мы даже не понимаем, что ищем! Зачем нам рыть под того, кто вообще к этому делу не причастен?! Ты сама говорила, что Майеры тут ни при чём, а теперь тащишь нас за каким-то русским, который… Он не договорил. В кабинете начался гул — все заговорили разом, перебивая друг друга. Елена что-то возражала Виктору, Борис пытался утихомирить обоих, Адам что-то быстро печатал, явно найдя новую информацию. Вейма хлопнула ладонью по столу. Звук вышел такой, что все мгновенно замолчали. Тишина повисла в кабинете — густая, звенящая, полная напряжения. — Я знаю, что он причастен, — произнесла Вейма, и её голос, негромкий, но полный ледяной, непоколебимой уверенности, прозвучал как приговор. — И это не обсуждается. Напомню: вы здесь лишь только потому, что мне нужно его повязать здесь и сейчас, а не ждать разрешения на перевозку в Россию. Если у кого-то есть возражения, — она обвела кабинет взглядом, от которого у присутствующих кровь стыла в жилах, — можете собирать вещи. Никто не шелохнулся. И в этот момент, разрывая звенящую тишину, зазвонил телефон. Вейма, всё ещё стоявшая над столом, перевела взгляд на экран. «Николай Романов». Она взяла трубку. — Алло? — её голос, только что звучавший как сталь, стал ровным, деловым. — Что?.. Как?.. Хорошо. Скоро буду. Она положила трубку и, уже на ходу поправляя кобуру под пиджаком, направилась к двери. — Что случилось? — забеспокоилась Елена, поднимаясь с дивана. — Выезжаем, — бросила Вейма через плечо, и в её голосе, сорванном и резком, прозвучала та особая, охотничья сосредоточенность, которая появлялась у неё только в моменты реальной опасности. — В переулке у Акихабары сын Романова в заложниках. Она уже взялась за ручку двери, когда со стороны стола донёсся полный яда голос Виктора: — Мы теперь личные шавки Романова? — Да замолчи ты уже, — беззлобно буркнул Борис, поднимаясь и одёргивая китель. — Потом будешь права качать. Сейчас — работа.

***

Саша допивал чай — уже едва тёплый, но всё ещё хранящий тонкий, травянистый аромат с оттенками жасмина. Ваня, сидевший напротив, доедал свой десерт — воздушное, почти невесомое суфле, которое он поглощал с таким заразительным энтузиазмом, что Саша невольно улыбался, глядя на него. За окнами кафе, за стеклом, изрисованным причудливыми аниме-персонажами, гудела Акихабара — яркая, крикливая, переливающаяся всеми цветами неоновой радуги. — Это божественно! — воскликнул Ваня, откладывая ложечку и откидываясь на спинку стула с видом человека, совершившего гастрономический подвиг. — Да и сумма божественная, — хмыкнул Саша, переводя взгляд на опустошённые тарелки, выстроившиеся на столике, словно после нашествия саранчи. — М, за это не переживай, — отмахнулся Ваня с той беззаботной лёгкостью. — Всё за счёт Майеров. — У Августа есть счёт? — удивился Саша. Не то чтобы он никогда не задумывался о финансах своего парня, но эта мысль как-то… не приходила ему в голову. Август в его сознании прочно ассоциировался с общагой, скрипучей кроватью, вечным недосыпом и кружкой остывшего кофе. — Ну да? — Ваня изогнул брови, глядя на него с лёгким недоумением. — Он племянник и наследник самого крупного торговца оружием и наркотиками в Азии. У него с пелёнок вместо игрушки, наверное, пачки купюр были. Саша ничего не ответил. Он отвёл взгляд, уставившись в свою чашку, и его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. — Я просто об этом не думал, — произнёс он тихо. — Я привык видеть другую картину: мы в общаге, две кровати, два шкафа, два стола. Ну, конечно, он бюджетник, плюс глава студенческого совета, и стипендия у него, скорее всего, хорошая, но… — он осёкся, не зная, как сформулировать мысль. — Но ты забываешь, что учитесь вы в самом лучшем университете, где учатся дети богатых и знаменитых людей, — мягко, но настойчиво подчеркнул Ваня. — Туда просто так не попадают. И уж точно не живут там годами на одну стипендию. — Да, точно, — вздохнул Саша, и его плечи чуть опустились. — Я просто не думал о финансах до той поры, пока их не оказалось рядом. Пока они не стали… проблемой. Моей проблемой. — Это удел всех богатых, — пожал плечами Ваня, и в его голосе не было ни зависти, ни осуждения. Только спокойная, философская констатация факта. Саша задумчиво повторил это слово, пробуя его на вкус: — Богатых… — Он поднял глаза на Ваню, и в его взгляде промелькнуло что-то новое — любопытство, смешанное с осторожностью. — Вань, а Академия же тоже считается для элиты. Но в детстве я туда не поступил. А ты, как я понял, обычный парень. Почему так? — Хм, хороший вопрос, — Ваня задумался, отставляя чашку и переплетая пальцы на столе. Его лицо, такое юное и открытое, стало серьёзным, почти взрослым. — Академия — не для элиты. Это ярлык, который повесили вы, богатые. Академия Ямамото — для нуждающихся. Для тех, кому больше некуда идти. Например, я попал сюда потому, что меня в детстве украли у родителей. Лицо Саши исказилось ужасом. Он замер, не донеся чашку до рта, и уставился на Ваню широко распахнутыми, полными неверия глазами. — Что?! — Не пойми неправильно! — тут же замахал руками Ваня, явно испугавшись его реакции. — Академия здесь ни при чём! Всё было не так. Мне было восемь. Мы поехали с родителями в Токио — у отца, кажется, была командировка, что-то по работе. В одной из улиц мама отвлеклась, и меня похитил какой-то мужчина. Я толком ничего не помню — возможно, меня тогда усыпили. Проснулся я уже с другими детьми. Голый. На корабле. В открытом море. Саша потрясённо молчал. Перед его внутренним взором пронеслась картина: трюм корабля, полумрак, перепуганные детские лица, холод и сырость, и маленький Ваня среди всего этого ужаса. Его собственные недавние злоключения вдруг показались ему почти безобидными по сравнению с тем, через что прошёл этот парень. — Маркс твою Энгельс, — выдохнул он наконец. — Ты серьёзно? — Ага, — усмехнулся Ваня, но усмешка вышла невесёлой, горькой. Он расстегнул манжет рубашки и, закатав рукав до предплечья, показал Саше внутреннюю сторону руки. На бледной, гладкой коже, чуть выше запястья, красовался грубый, уродливый шрам — цифры, выжженные когда-то раскалённым железом, теперь побледневшие от времени, но всё ещё различимые. — Это мне выжгли какой-то железякой. Номер. Как скоту. Саша смотрел на шрам, и его сердце сжималось от смеси ужаса, гнева и щемящей, почти невыносимой жалости. — И как ты оттуда сбежал? — спросил он тихо. — Сбежать в открытом море затруднительно, — пожал плечами Ваня, застёгивая манжет и одёргивая рукав. — Тем более мне было восемь. Нас привезли куда-то — я не знаю, где точно это место. Его называют «место встречи» среди тёмных кругов. Там всю нашу группу детей и увидел Генрих Майер. — Увидел? — переспросил Саша, и его брови поползли вверх. — У него тогда ещё было зрение, — потёр задумчиво подбородок Ваня, и его глаза, устремлённые куда-то в пространство, стали отсутствующими, погружёнными в воспоминания. — Взгляд жуткий, цепкий, как у Августа. Вообще они очень похожи. Ну, в общем, он нас выкупил. Всех. И я благодарен ему и Академии, что дали мне кров, еду и шанс выжить. Шанс стать тем, кем я являюсь сейчас. Без них… без них меня бы уже не было. — Ты не пытался найти своих родителей? — осторожно спросил Саша. — Зачем? — Ваня задал этот вопрос так спокойно, так буднично, что Саша на мгновение опешил. — Ну… ты же любил их. Ну, не знаю… был привязан. Ваня посмотрел на него — прямо, без уловок, без попытки смягчить или приукрасить правду. — Саш, там, где я был до Академии, нет ни мамы, ни папы, ни Бога. Это ломает. Мне потребовались годы в Академии, чтобы стать тем, кем я являюсь сейчас. Да, возможно, мои родители меня искали. Возможно, они до сих пор ищут. Но мне, в данный момент, это чужие люди. Безразличные. Моя семья — здесь. — Он обвёл рукой пространство вокруг — кафе, охранников за окном, весь этот странный, чужой, но такой родной для него мир. — И, возможно, твоя тоже. — Да? — удивился Саша, и в его голосе прозвучала робкая, почти детская надежда. — Конечно, — улыбнулся Ваня, и его улыбка, открытая и искренняя, осветила его лицо. — Я думаю, ты отлично бы вписался в стены Академии. Только представь: ты и Август, вместе. Он считает тебя семьёй — значит, ты и моя семья. И их семья, — он покосился на охранников, стоявших на улице. — Если бы ты не был моей семьёй, я бы тебе не изливал душу. А я тут, считай, исповедался. Саша улыбнулся в ответ, но его мысли уже побежали дальше. Вспомнились слова Августа в отеле, его нежелание говорить о Гансе Майере. Его вечное стремление запереть Сашу в безопасности, подальше от всего этого мира. — Не думаю, что Август хочет, чтобы я здесь был, — задумчиво произнёс он, глядя в свою чашку. — Он просто хочет твоей безопасности, — не согласился Ваня. — И это легко устроить. Ты мог бы, как госпожа Харуко, жить в Академии, помогать Мико в управлении. Ведь ей тоже скоро наденут замок. — Почему? — нахмурился Саша. — Она единственная из рода Ямамото после Харуко, — принялся объяснять Ваня, подавшись вперёд и понизив голос. — Если она погибнет, прямая линия прервётся. Чтобы этого не допустить, совет старейшин постановил ограничить её передвижения. Ей будет запрещено покидать территорию Академии без личного конвоя. Фактически — дом, еду, тренировки, и ни шагу в сторону. — Это же бесчеловечно, — выдохнул Саша, и его лицо исказилось болью. Он вспомнил Мико — её гордую, прямую фигуру, её острые, как клинки, движения, её свободу. Птицу, которую собирались запереть в клетке. — Почему? — искренне удивился Ваня. Для него это было нормально. Логично. Необходимо. — Это как запереть птицу в клетке, — ответил Саша. — Это ограничение свободы. Лишение выбора. Она не заслужила такого. — Это необходимость, — пожал плечами Ваня, но в его голосе не было уверенности. — Ой-ой, я сейчас… — Он вдруг резко схватился за живот и, скорчив виноватую гримасу, вскочил со стула. — Я в туалет! Быстро! — И он умчался, оставив Сашу одного за столиком. Саша остался сидеть в тишине, нарушаемой лишь приглушённой музыкой из динамиков кафе и отдалённым гулом Акихабары. Он смотрел перед собой, но не видел ни опустевших тарелок, ни ярких вывесок за окном. Его мысли текли тягуче, тяжело. Мико, которую запрут в Академии, словно в золотой клетке. Харуко, которая там уже, кажется, провела всю свою жизнь. Ваня и другие, которые напоминают… культ. Да, именно это слово подобрал тогда Лоренцо. Культ. Место, где сломленных детей превращают в преданных солдат, которые и не мыслят жизни за его пределами. Август, который по факту сейчас откупился — нарядил его в дорогой костюм, подарил телефон, приставил к нему «друга», который одновременно и надзиратель, и нянька сыну Романова. Промывальщик мозгов. Саша поморщился от собственных мыслей. Возможно, всё было не так. Возможно, Август действительно просто хотел, чтобы он был в безопасности. Возможно, Ваня действительно искренне считал его семьёй. Возможно… Но ощущалось это именно так. Ощущалось это как очередная, мягкая, заботливая, любящая попытка запереть его в башне. Как у отца. Как всегда. Он вздохнул и, поднеся чашку к губам, сделал глоток уже совсем остывшего чая. Горьковатый, перестоявший, он обжёг язык и оставил на нём терпкое послевкусие — под стать его мыслям. И в этот момент чужая, тяжёлая рука легла ему на плечо. Саша вздрогнул и, рефлекторно напрягшись, медленно повернул голову. Над ним возвышался мужчина — неприметный, в тёмной, свободной одежде, сливающейся с толпой, с лицом, которое мгновенно забывалось, едва на него посмотришь. Но глаза — холодные, цепкие, оценивающие — были глазами хищника, почуявшего добычу. — Sir, — произнёс он, и его голос, тихий и вкрадчивый, прозвучал почти интимно. — Do you happen to know Hans Meyer? Саша, ещё не успев ответить, опустил взгляд ниже. Под распахнутой полой тёмной куртки, за поясом брюк, виднелась рукоять пистолета. Холодная, матовая, готовая к использованию. Сердце Саши пропустило удар и рухнуло куда-то в пятки, но он заставил себя не отшатнуться, не выдать страх. Тренировки с Лоренцо и Мико не прошли даром. Он поднял глаза на незнакомца и встретил его взгляд с той особой, спокойной твёрдостью, которая даётся только пережитым ужасом. — Familiar, — кратко ответил Саша. Голос его прозвучал ровно, почти спокойно, но пальцы, сжимавшие керамическую кружку с остывшим чаем, побелели от напряжения. Он видел, как рука незнакомца скользнула к поясу — медленно, но неумолимо, словно змея, готовящаяся к броску, — и пальцы сомкнулись на рукояти пистолета. Времени на раздумья не оставалось. Саша, действуя на одних инстинктах — тех самых, что вбивали в него Лоренцо и Мико долгими, изнурительными тренировками, — резко, без замаха, плеснул содержимым кружки прямо в лицо незнакомцу. Горячий чай — уже не обжигающий, но всё ещё достаточно тёплый, чтобы причинить боль, — плеснулся на кожу, заливая глаза, нос, рот. Мужчина взревел, отшатнулся, хватаясь за лицо обеими руками и опрокидывая стул. Кружка выпала из пальцев Саши и с глухим стуком покатилась по полу, разбрызгивая остатки жидкости и чайные листья. На мгновение всё замерло. А потом тишина взорвалась. На Сашу уставились десятки глаз. Обычные посетители — пара студентов с ноутбуками, пожилая женщина с внуком, девушка в униформе, забежавшая на обед, — смотрели с тем особым, остекленевшим ужасом, какой бывает у людей, случайно оказавшихся не в то время и не в том месте. Но среди них были и другие — четверо мужчин в такой же неприметной, тёмной одежде, что и первый незнакомец, — и их глаза, холодные и цепкие, смотрели на Сашу уже не с оценивающим интересом, а с готовностью действовать. Они поспешили к своему пострадавшему товарищу, расталкивая стулья и перепрыгивая через упавшие подносы, и их руки уже тянулись за пазухи, где угадывались очертания оружия. — Ох, Саш, чёт они намудрили в десерте, — раздался вдруг до боли знакомый, почти беззаботный голос. Ваня появился из бокового коридорчика, ведущего к туалетам, и замер на полпути, вытирая руки бумажной салфеткой. Его лицо, только что расслабленное и довольное, в долю секунды изменилось. Улыбка сползла, глаза сузились, оценивая обстановку с той цепкой, профессиональной быстротой, которой его научили в Академии Ямамото. Он увидел всё и сразу: человека с красным, обожжённым лицом, зажимающего глаза; его сообщников, уже бегущих к столику; Сашу, сидящего с прямой спиной и побелевшими костяшками пальцев; пустую кружку на полу. — Походу, ты не скучал, — усмехнулся Ваня, и в его голосе, несмотря на очевидную опасность, прозвучала та самая, азартная, почти весёлая нотка. Двое мужчин, те, что были ближе, мгновенно переглянулись и, не сговариваясь, рванули к нему. Они узнали его — не лицо, нет, а выправку, осанку, ту особую, пружинистую готовность, которая выдавала в нём не просто случайного парня, а бойца Академии. Первый, широкоплечий и грузный, замахнулся — размашисто, грубо, целясь Ване в голову. Ваня перекинул первого нападавшего через бедро — легко, играючи, словно отрабатывал приём на тренировочном татами, а не в центре токийского кафе, залитого неоном и паникой. Тела двух мужчин столкнулись с глухим, влажным стуком, и на пол посыпались осколки посуды, сброшенной с соседнего столика. Но ещё до того, как их стоны успели смешаться с воплями посетителей, в игру вступили остальные. Третий нападавший — жилистый, с быстрыми, рваными движениями и неприятным, лисьим лицом, — выхватил из-за пазухи нож. Лезвие, узкое и хищное, блеснуло в свете люминесцентных ламп, и он, не раздумывая, метнулся к Ване, целясь тому в бок — туда, где под тканью рубашки не было бронежилета, только живая, незащищённая плоть. Ваня заметил его периферийным зрением. Он не стал блокировать удар — вместо этого, следуя какому-то древнему, рептильному инстинкту, вбитому в него годами в Академии, он развернулся на пятке и, уходя с линии атаки, пропустил лезвие в миллиметре от своего живота. Ткань рубашки всё же попалась — раздался тихий, противный треск, и на боку расплылся тонкий, алый порез, но это была царапина, не более. В тот же миг, не давая противнику отвести руку, Ваня перехватил его запястье, выворачивая сустав под неестественным, мучительным углом. Нож с лязгом упал на пол, а сам нападавший, взвыв от боли, рухнул на колени, прижимая вывернутую руку к груди. В этот момент входная дверь кафе с грохотом распахнулась, и внутрь ворвались люди Августа. Четверо в строгих чёрных костюмах, с каменными, бесстрастными лицами и оружием наизготовку. Они двигались синхронно, словно единый, отлаженный механизм, и само их присутствие изменило атмосферу в зале: если до этого здесь царил хаос — паника, крики, беспорядочные движения, — то теперь в этом хаосе появилась структура. Железная, неумолимая, смертоносная. Двое охранников бросились к основному выходу, прикрывая собой перепуганных, жмущихся к стенам посетителей. Один из них, широкоплечий и мрачный, как грозовая туча, молча выдернул из толпы женщину с ребёнком, которая застыла посреди прохода, парализованная ужасом, и, прикрыв их собой, вытолкнул на улицу, что-то коротко и успокаивающе бросив по-японски. Второй остался в дверях, перекрывая путь и оценивая обстановку снаружи — не подходит ли подкрепление к врагу. Третий и четвёртый охранники двинулись в центр зала, к Ване и Саше, беря их в кольцо и прикрывая от возможной атаки. Но четвёртый нападавший — тот самый, которого Саша ошпарил чаем, — уже пришёл в себя. Его лицо, красное и распухшее, было искажено гримасой такой лютой, ослепляющей ярости, что он, казалось, забыл о боли. Он рванул из кобуры под мышкой пистолет — чёрный, матовый, с глушителем, — и, не целясь, выстрелил в сторону охранников. Грохот выстрела ударил по ушам, перекрывая даже крики. Пуля, выпущенная в спешке, ушла в потолок, выбив из него облако штукатурки и щепок. Но второй выстрел — он целился в Ваню — был остановлен. Охранник, тот, что был ближе, метнулся вперёд, закрывая собой парня. Его рука, затянутая в чёрную перчатку, коротким, хлёстким движением выбила пистолет из рук нападавшего. Оружие, кувыркаясь, покатилось по полу, и они схлестнулись в рукопашной — грубая, животная сила отчаяния против отточенных, выверенных движений профессионала. Это был не бой. Это была казнь. Охранник двигался с той особой, хищной грацией, какую давали только годы тренировок в Академии Ямамото. Он не тратил силы на лишние движения — каждый его удар был выверен, точен и смертоносен. Мужчина, ошпаренный чаем, попытался ударить его в живот — охранник блокировал удар предплечьем и тут же, в одно слитное, текучее движение, нанёс ответный удар локтем в висок. Мужчина пошатнулся, и тогда охранник, не давая ему опомниться, захватил его руку в болевой замок и, резко развернув, швырнул лицом на стойку бара. Раздался глухой, тошнотворный стук — это голова нападавшего встретилась с полированным деревом, — и он, обмякнув, сполз на пол, оставляя на стойке кровавый след. Тем временем Ваня не стоял без дела. Заметив краем глаза, что один из поверженных ранее мужчин пытается подняться, он подскочил к нему и, схватив со стойки бара тяжёлую, стеклянную бутылку с какой-то ярко-синей жидкостью, обрушил её на затылок противника. Бутылка разлетелась вдребезги, окатив бессознательное тело фонтаном липкой, пахнущей черникой газировки. Мужчина рухнул обратно на пол и больше не двигался. Охранник, только что вырубивший ошпаренного, бросил на Ваню короткий, ничего не выражающий взгляд и вернулся к своей работе. Вдвоём с напарником они быстро и деловито обезвредили оставшихся нападавших. Один получил короткий, резкий удар в солнечное сплетение и, сложившись пополам, рухнул на колени, хватая ртом воздух. Второго охранник заломил в захвате, прижимая лицом к полу и защёлкивая на запястьях наручники — откуда они только взялись? — с той же будничной сноровкой, с какой офисный клерк застёгивает портфель. Всё закончилось так же внезапно, как и началось. В зале воцарилась тишина — та самая, звенящая, оглушительная, какая наступает после того, как стихают выстрелы и крики. Посетители, всё ещё дрожа, выбирались из-под столиков, оглядываясь по сторонам с тем особым, отстранённым выражением, какое бывает у людей, только что переживших шок. Кто-то тихо плакал, уткнувшись в плечо спутника, кто-то, наоборот, истерически смеялся, не в силах справиться с напряжением. Пол был усыпан осколками стекла, лужами пролитых напитков и разбросанной едой. В воздухе стоял запах пороха, черничного лимонада и страха. Четверо нападавших лежали на полу в неестественных, изломанных позах. Один, тот самый, с обожжённым лицом, тихо стонал, прижимая к разбитому затылку окровавленную салфетку. Двое других были без сознания. Четвёртый, закованный в наручники, злобно сверкал глазами, но молчал, понимая, что сопротивление бесполезно. Ваня, тяжело дыша, стоял посреди этого хаоса, и его рубашка, разорванная на боку, пропитывалась кровью — порез оказался чуть глубже, чем он думал, но это была ерунда, царапина, не стоящая внимания. Он покосился на Сашу — тот всё ещё сидел за своим столиком, прямой, бледный, с побелевшими костяшками пальцев, сжимающих край столешницы. Его зелёные глаза, широко распахнутые, смотрели на поле боя с той особой, застывшей смесью ужаса и неверия, какая бывает у людей, впервые увидевших смерть так близко. — Ну что, — выдохнул Ваня, вытирая руки о незатронутую разрезом часть рубашки и пытаясь улыбнуться, — а ты говорил, скучный день будет. Саша не ответил. Он смотрел на поверженных врагов, на Ваню с окровавленным боком, на охранников, которые уже деловито связывали пленных и переговаривались по рациям, вызывая подкрепление и зачищая место. Его сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Он перевёл взгляд на свои руки — они дрожали. Он сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь, но она не проходила. Холод, липкий и противный, разливался по телу, и он чувствовал, как внутри него, сквозь страх и адреналин, медленно, но верно прорастает ледяное, стальное спокойствие. Спокойствие человека, который знает, что его жизнь только что изменилась навсегда. И что теперь, хочет он того или нет, он — часть этого мира. Мира, где стреляют в людных кафе, где друзья носят оружие и умеют убивать голыми руками, и где любовь означает не только нежность, но и вечную, неумолимую опасность. Один из охранников, тот, что был за старшего, подошёл к Саше и, склонившись к его уху, произнёс — тихо, но твёрдо, словно отдавая приказ: — Mr. Romanov, we must leave immediately. This place is no longer safe. Follow me. Please. Саша, оторвав взгляд от своих дрожащих рук, посмотрел на него — на его каменное, ничего не выражающее лицо, — и кивнул. Медленно, словно во сне, он поднялся из-за столика, чувствуя, как подгибаются колени, и шагнул вперёд, в неизвестность. В новый виток этого бесконечного, кровавого, безумного танца, в котором он был невольным, но уже неотъемлемым участником. Не успели они сделать и шагу к выходу, как с улицы, разрывая воздух мерзким, свистящим звуком, прилетела пуля. Она ударила в дверной косяк в нескольких сантиметрах от головы Саши, выбив облако щепок и штукатурки. Саша не успел даже вскрикнуть — две пары сильных, тренированных рук мгновенно, словно стальные капканы, сгребли его за плечи и рывком зашвырнули обратно в помещение. Он влетел спиной в перевёрнутый столик, опрокинув его окончательно, и рухнул на пол, больно ударившись локтем о кафель. В глазах потемнело, из лёгких вышибло воздух, а в ушах, перекрывая всё, зазвенел пронзительный, тонкий писк. Ваня, оказавшийся рядом, прижал его к полу, заслоняя собой. Его лицо, только что беззаботное, стало сосредоточенным, жёстким, почти чужим. Он отрывисто, на японском, выкрикивал приказы охране — резкие, рубленые слова, которые Саша не понимал. Где-то рядом один из охранников, прижав пальцы к гарнитуре, что-то торопливо передавал по рации — очевидно, вызывая подкрепление. — На нас напали? — выдохнул Саша, сидя на полу и прижимаясь спиной к перевёрнутому столику. Он слышал, как снаружи, по витринным стёклам, забарабанили пули — сначала одиночные, а затем всё более частые, сливающиеся в сплошной, оглушительный грохот. Стёкла, ещё недавно разрисованные аниме-персонажами, лопались одно за другим, осыпаясь дождём осколков на подоконники, на пол, на головы тех, кто не успел укрыться. — Да не, так, запугивают, — отмахнулся Ваня с той особой, наигранной беспечностью. — У них получается! — возмутился Саша, и его голос, сорванный и высокий, прозвучал почти визгливо. В этот момент входная дверь — вернее, то, что от неё осталось, — с грохотом слетела с петель, выбитая чем-то тяжёлым, и в кафе ворвались они. Четверо. Нет, пятеро. Люди в тёмной, неприметной одежде и лёгких бронежилетах, с автоматами наперевес. Они двигались быстро, профессионально, рассыпаясь по залу и открывая огонь по всему, что двигалось. Охранники Августа, те, что ещё оставались на ногах, попытались дать отпор, но их было слишком мало. Один за другим они падали — кто-то, сражённый пулей в плечо, отползал за стойку, оставляя на полу кровавый след; кого-то, оглушённого ударом приклада, отшвырнули в сторону, как тряпичную куклу. Двое нападавших, расчистив себе путь, направились прямиком к Ване и Саше. Их лица, скрытые под масками, были абсолютно бесстрастны, и только глаза — холодные, пустые, — смотрели на свою добычу с тем жутким, отстранённым равнодушием, какое бывает у людей, давно переставших считать человеческие жизни чем-то ценным. Дула автоматов упёрлись в грудь Вани, который всё ещё прикрывал Сашу собой. — Ой-ой, — тихо проговорил Ваня, и в его голосе, несмотря на всю ситуацию, прозвучала та самая, знакомая, почти комичная обречённость. Он инстинктивно заслонил Сашу, хотя и понимал, что от автоматной очереди в упор его тело не спасёт никого. Нападавший с автоматом уже нажал на спусковой крючок — Саша видел, как побелел его указательный палец, как напряглись мышцы на предплечье, — но выстрелить не успел. Его голова дёрнулась, и на виске, чуть выше уха, расцвело маленькое, аккуратное отверстие — входное пулевое ранение, нанесённое кем-то снаружи, из уличного хаоса. Мужчина, так и не поняв, что произошло, рухнул на пол, как подкошенный. Ещё двое, стоявшие за его спиной с автоматами, попытались развернуться, чтобы встретить новую угрозу, но и они не успели. Два выстрела — сухих, отрывистых, почти одновременных, — слились в один, и оба нападавших повалились на пол, заливая его кровью из ран в затылке. — Смотрю, вы тут скучаете, — послышалась до боли знакомая, ленивая, чуть насмешливая усмешка. Из разбитого, усыпанного осколками окна, перемахнув через подоконник с той особой, хищной грацией, с какой это мог сделать только один человек на свете, в зал спрыгнул Лоренцо. Его тёмные, прищуренные глаза сияли азартом, а на губах играла та самая кривоватая ухмылка, которая так бесила Сашу и так его же успокаивала. Он был одет в чёрный, облегающий костюм, поверх которого был наброшен лёгкий бронежилет, а в обеих руках, словно продолжения его собственных конечностей, сжимал два пистолета с дымящимися глушителями. Вокруг него, словно тени, в кафе врывались его люди — такие же молчаливые, такие же смертоносные. — Лоренцо! — воскликнули оба парня одновременно, и в их голосах, сорванных и хриплых, прозвучало столько неподдельного, щенячьего счастья, что итальянец, казалось, даже слегка смутился. — В порядке? — бросил он, уже деловито оценивая обстановку и протягивая руку, чтобы помочь парням подняться с пола. Саша, всё ещё дрожа, ухватился за неё, чувствуя, как его ладонь сжимают сильные, тёплые пальцы. — Саша в норме, — принялся докладывать Ваня, поднимаясь следом и стряхивая с одежды осколки стекла. Его голос, только что звучавший обречённо, стал собранным, чётким, почти военным. — Наших охранников отключили. Я без оружия. Лоренцо, не глядя, выхватил из наплечной кобуры запасной пистолет — компактный, матовый, — и, крутанув его на пальце, протянул Ване рукоятью вперёд. — Теперь с оружием, — подмигнул он, и в его глазах, тёмных и азартных, промелькнуло что-то, похожее на отеческую гордость. — Выведи Сашу в безопасное место. Через задний выход. Мы с ребятами тут… немного почистим помещение. Ваня, поймав пистолет, кивнул и, схватив Сашу за рукав, потащил его вглубь кафе, подальше от выбитых окон, подальше от выстрелов, подальше от крови. Саша, спотыкаясь, бежал за ним, и в его голове, перекрывая грохот боя, пульсировала только одна, единственная мысль: они живы. Они, чёрт возьми, живы. И Лоренцо здесь. А это значит, что где-то рядом, возможно, и Август. И всё будет хорошо. По крайней мере, пока. Ваня вывел Сашу через задний выход — узкую, обитую ржавым железом дверь, которая вела в тесный, заваленный пустыми картонными коробками и пластиковыми ящиками переулок. Здесь, вдали от неонового безумия Акихабары, было тихо, почти зловеще. Единственная тусклая лампочка под козырьком подъезда бросала на мокрый асфальт дрожащий, желтоватый свет, а воздух пах мусорными баками, сыростью и отдалённым, едва уловимым пороховым дымом, который ветер приносил с главной улицы. Саша, едва оказавшись за дверью, прислонился спиной к холодной, влажной стене и сполз по ней на корточки. Его грудь вздымалась и опускалась резкими, судорожными рывками, а глаза, широко распахнутые, всё ещё смотрели в пустоту — туда, где несколько минут назад стреляли, убивали, умирали. Он слышал эти звуки. Слышал, как пули входят в человеческую плоть, как падают тела, как кричат раненые. И это было… невыносимо. — Саш, — тихо позвал Ваня, присаживаясь перед ним на корточки. Его лицо, испачканное сажей и чужой кровью, было встревоженным, но голос звучал мягко, успокаивающе. — Саш, посмотри на меня. Всё закончилось. Ты в безопасности. Дыши. Медленно. Вдох… выдох… Саша поднял на него глаза — зелёные, блестящие, полные такого ужаса и такой растерянности, что у Вани на мгновение перехватило дыхание. — Как ты можешь быть таким спокойным? — выдохнул Саша, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал как обвинение. — Там убивали людей, Вань. Только что. На моих глазах. А ты… ты улыбаешься. Шутишь. Как ты можешь?! Ваня вздохнул и, проведя ладонью по своему растрёпанному, слипшемуся от пота затылку, произнёс, и в его голосе не было ни насмешки, ни легкомыслия — только усталая, почти печальная мудрость: — Потому что я привык, Саш. Потому что я в этом вырос. И тебе… тебе тоже придётся привыкнуть. Если ты хочешь быть с Августом, то это — часть его жизни. Часть его мира. И теперь часть твоей. Саша замотал головой. Его рыжие, растрёпанные волосы упали на лицо, и он, смахнув их резким, злым движением, вскочил на ноги. — Я не хочу привыкать! — выкрикнул он, и его голос, отчаянный и звенящий, разнёсся по пустому переулку. — Я не хочу, чтобы это было моей жизнью! Чтобы я сидел в кафе и ждал, когда в меня начнут стрелять! Чтобы я прятался за чужими спинами, пока другие убивают и умирают! Это не жизнь, Ваня! Это… это ад! И я не хочу в нём жить! — А ты думаешь, Август хочет? — резко, вскидывая голову, ответил Ваня, и в его голосе, только что мягком, прорезалась сталь. — Думаешь, он родился таким? Думаешь, ему нравится всё это — кровь, оружие, вечный страх за свою жизнь и за тех, кого он любит? Он в этом вырос, Саша! И у него не было выбора! Так же, как у меня! Так же, как у Мико, у Лоренцо, у десятков других! Мы не выбирали этот мир — он выбрал нас. А ты… ты выбрал Августа. И вместе с ним ты выбрал всё это. Нравится тебе это или нет! Саша замолчал, тяжело дыша и глядя на Ваню с той особой, упрямой, отчаянной злостью, какая бывает только у людей, которые понимают, что собеседник прав, но не готовы это признать. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и отвернулся, уставившись в тёмную, мокрую стену переулка. — Это неправильно, — прошептал он наконец, и его голос, утративший звенящую ярость, прозвучал тихо, почти жалобно. — Это всё неправильно. Жить, постоянно оглядываясь. Бояться. Прятаться. Это не жизнь. Это… тюрьма. — Для тебя — да, — раздался вдруг третий голос, ленивый и насмешливый, от которого оба парня вздрогнули. — Для тебя это дикость. А для нас — норма. Из темноты переулка, словно соткавшись из теней, Лоренцо. Он шёл, небрежно покачивая в руке один из своих пистолетов, и его лицо, смуглое и хищное, хранило выражение той самой, циничной, слегка презрительной мудрости, которая всегда так бесила и так восхищала окружающих. Его костюм был испачкан кровью и сажей, а на скуле наливался свежий синяк, но в остальном он выглядел так, словно только что вернулся с приятной прогулки, а не из перестрелки. — Ты не виноват, что видишь это так, — продолжил он, подходя ближе и прислоняясь плечом к той же стене. — Ты вырос в другом мире. В мире, где полиция защищает, а преступники сидят в тюрьмах. А мы… мы выросли здесь. Где полиция — это просто ещё одна банда, только с гербом на дверях. Где твоя жизнь стоит ровно столько, сколько ты готов за неё заплатить. Это не хорошо и не плохо, Саша. Это просто факт. Реальность. И чем быстрее ты её примешь, тем легче тебе будет. А пока… пока ты просто боишься. И это нормально. Ваня, слушавший этот монолог с каменным лицом, вдруг перебил его, и в его голосе, утратившем философскую отстранённость, прозвучала деловая, почти военная чёткость: — Там всё закончилось? Лоренцо хмыкнул и, откинув голову назад, прикрыл глаза с выражением усталого, но довольного удовлетворения. — Почти. Мои ребята зачищают остатки. А так… — он сделал паузу, и на его губах расцвела та самая, кривая, многообещающая усмешка, — …там сейчас разборки между Августом и Веймой. — Вейма там? — удивился Саша, резко поворачиваясь к Лоренцо. Его глаза, только что полные усталости и страха, вспыхнули новым, тревожным огнём. Что она делает здесь? Почему она с Августом? — Ага, — кивнул Лоренцо, не открывая глаз. — И, судя по крикам, которые я слышал, когда уходил, ваша семейная идиллия под угрозой. Она хочет его арестовать. В переулке повисла тишина. Густая, звенящая, наполненная только отдалённым шумом сирен и тяжёлым, сбивчивым дыханием Саши. — Что? — выдохнул он, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал почти как рык. — Арестовать? За что?! — За всё, — пожал плечами Лоренцо с той особой, циничной беспечностью, которая сейчас казалась почти оскорбительной. — За наркотики, за оружие, за убийства. За то, что он — глава клана Майер. Доказательств у неё, судя по всему, предостаточно. А повод… — он снова хмыкнул и, открыв глаза, посмотрел на Сашу с лёгким, почти сочувственным интересом, — …повод — сегодняшняя перестрелка. Которая, заметь, случилась из-за тебя. Саша, не дослушав — да он уже и не слушал, — рванулся вперёд. Его тело среагировало раньше разума: мышцы напряглись, сердце бухнуло где-то в горле, и он сорвался с места, обратно в переулок, обратно к кафе, обратно в этот ад, из которого он только что сбежал. Ваня метнулся за ним — инстинктивно, как сторожевой пёс, упустивший подопечного. Его пальцы скользнули по рукаву Саши, сжали ткань, но русский, движимый той отчаянной, безрассудной силой, какая бывает только у людей, которым нечего терять, вырвался и исчез за поворотом. Ваня, споткнувшись о пустой ящик, вскинул голову и в полном недоумении уставился на Лоренцо, который даже не шелохнулся. Итальянец стоял, привалившись плечом к холодной, влажной стене, и с выражением глубочайшего, почти философского спокойствия доставал из помятой пачки сигарету. Его тёмные, прищуренные глаза следили за убегающей фигурой Саши с тем особым, ленивым интересом, с каким смотрят на неизбежное, как смотрят на дождь, который всё равно польёт, сколько ни прячься. Он сунул сигарету в угол рта и, прикуривая, выпустил в ночной воздух струйку сизого, горьковатого дыма. — Разве Август не отдал приказ — защитить и отстранить? — спросил Ваня, и в его голосе, сорванном и недоумевающем, прозвучала почти детская растерянность. Он всё ещё смотрел в ту сторону, где скрылся Саша, и его руки, всё ещё сжимавшие пустоту, дрожали от непонимания. Лоренцо затянулся, и огонь сигареты на мгновение выхватил из темноты его лицо — смуглое, с резкими, хищными чертами, — и кривую, многообещающую усмешку. — Август — да, — произнёс он, выпуская дым в тёмное, затянутое облаками небо. — А Ганс — нет. Он отлепился от стены и, лениво потянувшись всем своим гибким, тренированным телом, кивнул Ване в сторону переулка. — Пошли. Посмотрим на драмокомедию. Кажется, начинается самое интересное. Место, где совсем недавно гремела перестрелка, теперь было оцеплено плотным кордоном. Красно-синие сполохи полицейских мигалок плясали на мокром асфальте и на стенах близлежащих зданий, превращая ночной квартал в тревожный, пульсирующий театр теней. Август — нет, сейчас перед всеми стоял именно Ганс Майер — высился напротив полицейских машин, прямой, как клинок, и абсолютно спокойный. За его спиной, выстроившись в неровную, но полную скрытой угрозы линию, стояли его люди. Оружие в их руках было направлено не в землю, не в воздух, а прямо на полицейских, и, что самое поразительное, люди в форме и бронежилетах, которых было втрое, впятеро больше, не решались сделать ни шагу. Потому что каждый здесь знал: люди Ямамото не промахиваются. И если уж доходит до стрельбы, то соотношение численности перестаёт иметь значение. Вейма вместе со своей командой стояла чуть поодаль, у полицейских машин, и её лицо, бледное и осунувшееся, было непроницаемо. Виктор что-то зло бормотал себе под нос, Борис хмурил кустистые брови, а Адам, нервно поправляя очки, что-то быстро печатал на своём планшете. Из ряда полицейских вышел переговорщик — пожилой, седовласый японец в идеально отглаженной форме — и, поднеся ко рту громкоговоритель, начал свою речь. Его голос, искажённый динамиками, разнёсся над оцепленной улицей, монотонный и убаюкивающий: — Mr. Mayer, we guarantee that no one will be harmed if you voluntarily surrender Alexander Nikolaevich Romanov to us. In that case, we will assume that the Yamamoto clan did not attack a foreign citizen, and that the shootout was a result of the Academy students' self-defense… — Kluger Bruder. — усмехнулась Вейма, не сводя цепкого взгляда с Августа. — Du weichst der Anschuldigung gekonnt aus. — Это похоже на бред, — фыркнул Виктор, стоявший рядом. — Неужели если он скажет «это была самооборона», ситуация сразу рассосётся? — Ты плохо знаком со здешними правилами, — тихо подметил Адам. — А ты — с моим кулаком, — пригрозил Виктор. — Остынь, — утихомирил его Борис, кладя тяжёлую руку на плечо. — Адам прав. У клана Ямамото особое преимущество. Они не просто мафия. Они — историческая структура. Их договор с правительством старше, чем сама конституция. В некоторых вопросах они имеют право на… расширенное толкование закона. Если они докажут, что действовали ради защиты своих студентов, — это сгладит даже перестрелку в людном квартале. Переговорщик тем временем, выждав паузу, снова поднёс громкоговоритель к губам: — So, Mr. Mayer, where is Alexander Romanov? Август чуть приподнял подбородок, собираясь ответить, но его опередили. Сзади, со стороны переулка, раздался запыхавшийся, но звонкий и полный отчаянной решимости крик: — I'm here! Голос Саши разорвал напряжённую тишину, как удар колокола. Он выбежал из-за спин охранников Августа — растрёпанный, запыхавшийся, с горящими глазами и всё ещё дрожащими от адреналина руками. Его дорогой костюм был испачкан сажей и чужой кровью, водолазка порвана на плече, а на скуле, под свежей царапиной, наливался новый синяк. Но он стоял прямо, расправив плечи, и смотрел на полицейское оцепление с той отчаянной, безрассудной решимостью, которая так пугала и восхищала Августа. Август на мгновение замер. Его карие глаза, только что холодные и просчитывающие, расширились — на долю секунды, не больше, — и в них промелькнуло что-то, похожее на ужас, смешанный с яростью. Он не обернулся, не повернул головы, лишь чуть склонил её к Саше и прошипел сквозь зубы, так тихо, что слышал только русский: — Ты какого чёрта здесь делаешь? — Тебя спасаю, — так же тихо, не разжимая губ, ответил Саша, и в его голосе, несмотря на всё напряжение, прозвучала та самая, упрямая, почти детская нотка. — Ты что, думал, я буду сидеть в том переулке и ждать, пока тебя арестуют? Август ничего не ответил. Только его пальцы, сжимавшие край рукава Саши, чуть дрогнули, а на скулах заходили желваки. Тем временем переговорщик, оправившись от неожиданного появления русского, снова поднёс громкоговоритель к губам: — Alexander Nikolaevich Romanov, remain calm! We guarantee your safety! You will be released soon! — I don't need to be freed! — выкрикнул Саша, и его голос, звонкий и отчаянный, разнёсся над оцепленной площадью. — I'm perfectly fine! I'm not being held hostage! No one is holding me! I was attacked by other people, and Hans Mayer's men protected me! Переговорщик растерянно обернулся к Вейме, ища поддержки. Немка, стоявшая у полицейской машины со скрещёнными на груди руками, чуть усмехнулась и, шагнув вперёд, взяла громкоговоритель из его рук. — Привет, Саш, — произнесла она, и её голос, усиленный динамиками, прозвучал неожиданно тепло, почти по-домашнему. — Рад тебя слышать, Вейма, — улыбнулся Саша, и в его улыбке, несмотря на всё напряжение, промелькнула искренняя радость узнавания. — И я рада, что ты в порядке, — ответила Вейма, и её лицо, бледное и осунувшееся, чуть смягчилось, — Саш, — Вейма сделала паузу, и её голос стал серьёзным, почти официальным, — послушай меня внимательно. Сейчас очень сложная ситуация. В этом районе произошла перестрелка с участием представителей клана Ямамото. Полиция считает, что тебя удерживают насильно и что будут требовать выкуп. Они имеют полное право открыть огонь на поражение, если заподозрят угрозу твоей жизни. Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю, — кивнул Саша. — Но это неправда. Я здесь по своей воле. Меня никто не удерживает. — Тогда тебе нужно просто перейти к нам, — продолжила Вейма, и в её голосе зазвучала та особая, убедительная, почти гипнотическая интонация, которую она использовала на допросах. — Несколько шагов — и всё закончится. Полиция снимет оцепление. Люди Майера смогут уйти. Всё будет хорошо. Ты же хочешь, чтобы всё было хорошо? Саша на мгновение заколебался. Он перевёл взгляд на Августа — тот смотрел прямо перед собой, на полицейских, и его лицо было непроницаемым. Но Саша чувствовал: он ждёт. Ждёт, что он решит. — Я хочу, — произнёс Саша, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал как признание. — Но я не могу. Потому что, если я сейчас перейду к вам, это будет значить, что я признаю: меня удерживали. Что Ганс Майер — преступник. А это не так. — Это так Саш. — коротко произнесла Вейма — Где гарантия полиции, что тебя не запугали и не заставили это говорить? — спросила она, и в её голосе, лишённом теперь всякого тепла, прозвучал холодный профессионализм. — И вообще, насколько мне известно, ты должен был быть уже давно в России. Вместе с ребятами. Почему ты здесь, а не там? Саша открыл рот, чтобы ответить, но Август опередил его. Он мягко, но властно потянул Сашу за рукав, заставляя отступить на полшага назад, и вышел вперёд, заслоняя его собой. — Помолчи, — шепнул он Саше и, обращаясь уже к Вейме и полицейским, произнёс громко и чётко: — Мы отдадим Александра Романова при одном условии: вы отпустите моих людей. Всех. Без протоколов, без допросов, без «профилактических бесед». Они покинут этот район беспрепятственно — и русский перейдёт к вам. — А я думал, мы устроим им взбучку, — раздалась сзади ленивая, полная иронии усмешка. Лоренцо, только что подошедший с Ваней, приветственно помахал Вейме рукой. — Ciao, Ви! — Лоренцо, — Вейма чуть прищурилась, и в её глазах промелькнула тень улыбки и вернула громкоговоритель переговорщику. Тот, явно сбитый с толку этим обменом репликами, уже собирался что-то сказать, когда тишину разорвал звук подъезжающих машин. Чёрный кортеж — три автомобиля с тонированными стёклами и номерами, не подлежащими регистрации в общих базах, — остановился по другую сторону оцепления. Полицейские, стоявшие в кордоне, расступились, не дожидаясь приказа. Они знали эти номера. Знали, кто имеет право проезжать куда угодно без лишних вопросов. Дверца открылась, и на асфальт ступил Николай Романов. Он был всё так же высок, всё так же широк в плечах, и от его фигуры, облачённой в дорогое, сшитое на заказ пальто цвета мокрого асфальта, веяло той особой, властной аурой, которая заставляла людей невольно вытягиваться в струнку и опускать глаза. Его лицо, с резкими, словно вырубленными из гранита чертами, было спокойным, почти бесстрастным, но в тёмных, глубоко посаженных глазах горел холодный, расчётливый огонь. За его спиной, словно тени, замерли двое охранников — такие же молчаливые и безучастные, как и люди Августа. Николай обвёл взглядом место происшествия — полицейских, людей Майера, Вейму, переговорщика, — и, наконец, остановился на Саше. Несколько долгих, мучительных мгновений он просто смотрел на сына — на его испачканную одежду, на синяки и ссадины, на упрямо вздёрнутый подбородок, — и в его глазах, таких холодных и таких знакомых, промелькнуло что-то, отдалённо похожее на боль. — Александр, — произнёс он, и его голос, низкий и рокочущий, не требовал подтверждения. Это был не вопрос. Это была констатация факта. — Ты возвращаешься домой. Со мной. Немедленно. Саша, всё ещё стоявший рядом с Августом, вскинул голову и, чувствуя, как внутри закипает ярость — та самая, детская, беспомощная ярость, которую он так часто испытывал в отцовском доме, — ответил: — Нет. Николай чуть приподнял бровь — единственный признак удивления на его каменном лице. — Что значит «нет»? Ты мой сын. Ты находишься в зоне боевых действий, в чужой стране, без документов, без средств связи, в компании людей, которые только что участвовали в перестрелке. Я твой отец, и я имею полное право… — Я не ребёнок, отец! — выкрикнул Саша, и его голос, отчаянный и звенящий, разнёсся над площадью. — Я взрослый человек! Я сам решаю, где мне быть и с кем! Ты не можешь просто приехать сюда и приказать мне, как собачонке, следовать за тобой! Я не твоя собственность! Николай замолчал. Его челюсти сжались так, что заходили желваки, а пальцы, лежавшие на рукояти трости — он не опирался на неё, это был аксессуар, символ статуса, — побелели. Он перевёл взгляд на Августа, и в этом взгляде, тяжёлом и испепеляющем, было всё: обвинение, угроза, требование. — Ганс, — произнёс он, и его голос, утративший вежливые нотки, прозвучал как удар хлыста. — Вразуми моего сына. Ты обещал мне, что он не будет подвергаться опасности. Ты дал мне слово. И что я вижу сейчас? — Он обвёл рукой разбитые витрины, гильзы под ногами, замерших с оружием людей. — Мой сын стоит посреди перестрелки, в одежде, пропитанной чужой кровью, и говорит мне, что он «сам решает». Это и есть твоё слово, Ганс? Это и есть твоя защита? Август молчал. Его лицо, бледное и осунувшееся, было непроницаемым, но Саша, стоявший рядом, чувствовал, как напряглись его плечи, как его пальцы, всё ещё сжимавшие край Сашиного рукава, дрогнули. Он знал этот жест. Август сдерживался — из последних сил, из последней воли, — потому что каждое слово Николая было правдой. Он действительно обещал. И он действительно не смог сдержать обещание. — Я жду ответа, — произнёс Николай, и его голос, холодный и требовательный, повис в воздухе, как лезвие гильотины. Но ответ пришёл не от Августа. С противоположной стороны площади, оттуда, где только что расступилось полицейское оцепление, раздался другой голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, полный той особой, спокойной, всезнающей мудрости, которая заставляла замолкать даже самых громких спорщиков: — Ihr Sohn Nikolai ist wohlauf, und das verdanken wir genau dem Wort meines Neffen. Все головы, как по команде, повернулись в сторону говорившего. Из чёрного автомобиля, только что подъехавшего к оцеплению, вышел Генрих Майер. Он был всё так же высок, всё так же прям, с неизменной тростью в руке и тёмными очками, скрывавшими его слепые глаза. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, хранило выражение абсолютного, почти потустороннего спокойствия, а в уголках губ, тронутых лёгкой, едва заметной улыбкой, таилась древняя, как само время, мудрость. За его спиной, словно две тени — одна в чёрном кимоно, расшитом серебряными хризантемами, другая в строгом, облегающем брючном костюме, — стояли Харуко и Мико. Харуко, как всегда, была безмятежна; её тёмные, миндалевидные глаза смотрели на происходящее с тем особым, отстранённым интересом, с каким смотрят на шахматную партию, исход которой уже известен. Мико, напротив, была напряжена, как сжатая пружина; её рука лежала на поясе, где угадывалась рукоять веера, а в тёмных глазах горел холодный, предупреждающий огонь. Генрих остановился в нескольких шагах от Николая и, опираясь на трость, чуть склонил голову набок, словно прислушиваясь к дыханию толпы. Затем он заговорил — и его голос, низкий и спокойный, разнёсся над площадью, как звук далёкого колокола: — Die Kinder befanden sich auf dem Gelände der Akademie nicht in Gefahr. Sie wurden umgehend nach Russland gebracht, und ihre Sicherheit wurde gewährleistet — wie es unsere Gesetze und Traditionen vorschreiben. Was Ihren Sohn betrifft… — он сделал крошечную паузу, и его слепые глаза, скрытые за тёмными стёклами, обратились в сторону Саши, словно он мог видеть его, — …Ihr Sohn hat sich entschieden zu bleiben. Das ist sein gutes Recht. Und Sie, Nikolai, bei allem Respekt, haben kein Recht, einen Erwachsenen einzuschränken. Weder nach dem Gesetz noch nach Ihrem Gewissen. Николай сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Его лицо, только что хранившее выражение ледяного спокойствия, на мгновение исказилось — гневом, обидой, чувством собственнического, отцовского унижения. — Он мой сын, — произнёс он, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал почти угрожающе. — Моя кровь. Моя семья. И я имею полное право решать, что для него лучше. Ты, Генрих, слеп не только глазами, но и разумом, если считаешь, что можешь указывать мне, как воспитывать моего наследника. По толпе прокатился вздох — тихий, но отчётливый. Это было оскорбление. Прямое, неприкрытое, брошенное в лицо самому Генриху Майеру. Мико напряглась, и её пальцы сжались на рукояти веера. Харуко, напротив, осталась неподвижной, но в её тёмных глазах промелькнула тень — быстрая, как взмах клинка. А Генрих… Генрих лишь улыбнулся. Той самой, древней, всезнающей улыбкой, которая всегда пугала и восхищала окружающих. — Du hast Recht, Nikolai, — произнёс он тихо, и его голос, лишённый всякой враждебности, прозвучал почти ласково. — Ich bin blind. Aber meine Blindheit ist körperlich. Und deine … deine ist viel schlimmer. Du siehst deinen eigenen Sohn nicht. Du siehst nicht, dass er kein Kind mehr ist. Dass er erwachsen geworden ist — erwachsen geworden trotz dir, trotz deiner Befehle und Verbote. Du tust so, als sei das Sorge. Aber es ist keine Sorge, Nikolai. Es ist Angst. Angst davor, dass dein Sohn stärker geworden ist als du. Dass er deine Fürsorge nicht mehr braucht. Dass er seinen eigenen Weg gewählt hat — und dieser Weg ist nicht deiner. — Довольно! — рыкнул Николай, и его голос, сорвавшийся на крик, ударил по нервам, как хлыст. — Я не для того приехал сюда, чтобы выслушивать твои проповеди, Майер! Я требую вернуть моего сына. И если вы откажетесь, я использую все свои связи, все свои ресурсы, всё своё влияние, чтобы стереть ваш клан с лица земли. Вместе с твоей Академией, твоими традициями и твоим хвалёным «правом выбора»! В воздухе повисла мёртвая тишина. Слышно было только, как где-то вдалеке, за оцеплением, воет сирена и как ветер шелестит страницами чьего-то забытого на асфальте отчёта. Полицейские замерли. Люди Августа напряглись. Вейма, стоявшая у машины, чуть прикрыла глаза и тяжело вздохнула — она знала, что сейчас произойдёт, и ничего не могла с этим поделать. И тогда заговорил Август. Он не повысил голоса, не сделал ни единого лишнего движения. Просто повернулся к Саше и, глядя ему прямо в глаза — в эти зелёные, полные страха, гнева и отчаянной, безрассудной любви глаза, — произнёс, и каждое его слово падало, как камень, брошенный в стоячую воду: — Саша. Иди к отцу. Саша замер. Его лицо, только что пылавшее решимостью, побледнело, а губы дрогнули. — Что? — выдохнул он, и его голос, сорванный и не верящий, прозвучал почти как всхлип. — Ты… ты серьёзно? После всего, что было? После того, что я тебе сказал? Ты просто… прогоняешь меня? — Я не прогоняю тебя, — ответил Август, и его голос, хоть и тихий, прозвучал твёрдо, как сталь. — Я тебя защищаю. Так, как умею. Так, как должен. Если ты останешься здесь, начнётся бойня. Понимаешь? Поэтому, прошу тебя… иди к отцу. Вернись в Россию. Будь в безопасности. — Опять прогоняешь? — Саша горько усмехнулся, и на его глазах, воспалённых и красных, заблестели слёзы. — Саша, — перебил его Август, и в его голосе, утратившем твёрдость, прозвучала усталая, бесконечно нежная, почти умоляющая нотка, — пожалуйста. Просто… сделай это. Для меня. Хотя бы раз в жизни. Послушайся. Саша замолчал. Он смотрел в карие глаза Августа — в эти полные боли и любви глаза, — и чувствовал, как внутри него что-то ломается. С одной стороны — его любовь, его верность, его желание быть рядом, бороться вместе, доказать, что он не слабак, не обуза. С другой — его страх. Страх, что Август прав. Что он действительно может всё испортить. Что его присутствие — не помощь, а помеха. И что, возможно, единственный способ защитить любимого человека — это уйти. Он медленно, очень медленно, словно преодолевая сопротивление собственного тела, кивнул. Его плечи поникли, а руки, сжатые в кулаки, разжались. Он повернулся к отцу и сделал шаг вперёд. Один шаг. Второй. Третий. Он шёл через пространство между двумя мирами — миром Августа и миром отца, — и каждый шаг давался ему с мучительным, почти физическим трудом. Николай, увидев это, чуть расслабился и даже позволил себе слабую, едва заметную улыбку. Генрих, не видя, но чувствуя происходящее, склонил голову, словно в знак уважения к чужой жертве. Мико и Харуко не двигались. Лоренцо, стоявший сзади, что-то тихо пробормотал по-итальянски и отвернулся. Саша уже почти пересёк разделявшую их невидимую линию, когда краем глаза заметил что-то. Крошечный, едва различимый алый блик. Лазерный прицел. Он скользнул по асфальту, по ногам полицейских, по груди Генриха — и замер прямо над сердцем старика. Время остановилось. Саша увидел, как точка ползёт вверх, к голове, и в его сознании, перекрывая всё — страх, крики, сирены, — вспыхнула одна-единственная, ослепительная мысль: «Не успею». Но его тело уже действовало само. Он метнулся вперёд — не к отцу, не к Августу, а к Генриху, — и на бегу выкрикнул, срывая голос: — Генрих! Он прыгнул. Прыгнул так, как не прыгал никогда в жизни — отчаянно, безрассудно, вкладывая в этот прыжок всю свою силу, всю свою любовь, всю свою волю. Его тело врезалось в старика, сбивая его с ног, и они оба рухнули на асфальт — Генрих, оглушённый, не успевший ничего понять, и Саша, закрывающий его собой, прижимающий к земле. Грохот выстрела разорвал тишину. Пуля, предназначенная слепому старику, обожгла воздух и впилась Саше в плечо — неглубоко, по касательной, — но боль была ослепительной, острой, как удар молнии. Он вскрикнул и, не разжимая рук, прижался лицом к асфальту, чувствуя, как по руке течёт что-то горячее, липкое. Кровь. — Sunaipā! Крик, полный первобытного ужаса, разорвал гудящую тишину площади, и она мгновенно взорвалась хаосом — криками, топотом, лязгом оружия. Полицейские, забыв о субординации, бросились врассыпную, прикрывая головами и друг друга, и гражданских. Сирены взвыли с новой, истошной силой. Где-то истошно закричала женщина, и её голос потонул в общем гуле. Август ещё не видел стрелка, но его тело уже среагировало само. Он выпрямился во весь рост — одинокая, неподвижная фигура посреди бушующего моря паники, — и его взгляд, острый как бритва, заметался по крышам. Зрачки хищно расширились, вбирая каждый блик, каждую тень, каждое дрожание горячего воздуха над разогретым асфальтом. Его люди, повинуясь многолетней выучке, рванулись к нему, пытаясь прикрыть собой, но он отмахнулся от них, не глядя, словно от назойливых мух. — Henrī to roshiahito o engo seyo! — бросил он, и в его голосе, сорванном и резком, звенела сталь приказа, не терпящего возражений. Харуко и Мико уже были там. Они возникли словно из ниоткуда — две тени, заслонившие упавшего Генриха и скорчившегося на асфальте Сашу. Харуко, опустившись на колени, быстрыми, точными движениями ощупывала плечо русского, её лицо, обычно безмятежное, сейчас было сосредоточенным, почти суровым. Мико стояла над ними, развернув свой стальной веер, и её тёмные глаза, не мигая, обшаривали крыши, выискивая источник угрозы. Она была похожа на разгневанное божество — прекрасное, смертоносное, неумолимое. Полиция, опомнившись, бросилась прикрывать Николая Романова. Его окружили плотным кольцом, уводя в сторону, подальше от открытого пространства, но он вырывался, крича что-то о сыне, и его лицо, всегда такое непроницаемое, сейчас было искажено животным, отцовским страхом. Он видел кровь на плече Саши, видел, как тот, стиснув зубы, прижимает руку к ране, и это зрелище, казалось, парализовало всю его многолетнюю выдержку. Август, всё ещё стоя посреди этого ада, вдруг замер. Его взгляд зацепился за что-то — крошечный, почти незаметный отблеск на крыше старого торгового центра. Тень. Движение. Ствол винтовки, торопливо убираемый вглубь. — Lorenzo! Fünfundvierzig Grad Nord! Das Dach des Hanai-Gebäudes! — крикнул он, и его голос, усиленный адреналином, перекрыл шум. Лоренцо, стоявший в нескольких шагах, мгновенно просёк направление. Он не тратил времени на ответ — лишь коротко, хищно оскалился, и в его тёмных глазах вспыхнул тот самый, опасный, азартный огонь. — Inteso, — бросил он и, не медля ни секунды, сорвался с места. Мико, услышав приказ, рванулась за ним. Они бежали рядом — итальянец и японка, два смертоносных клинка, выпущенных на свободу. Люди из Академии, повинуясь негласному сигналу, присоединились к погоне. Они перепрыгивали через капоты полицейских машин, перекатывались через багажники, проскальзывали под оцеплением — единый, слаженный, неудержимый поток, нацеленный на единственную цель. Полицейские шарахались в стороны, не пытаясь остановить их. Кто-то даже одобрительно крикнул вслед. Август проводил их взглядом, а затем, убедившись, что погоня началась, резко развернулся и рванулся туда, где на асфальте, привалившись спиной к колесу полицейской машины, сидел Саша. Русский был бледен, его рыжие волосы слиплись от пота и крови, а правая рука безвольно висела, заливая рукав пиджака алым. Но он был в сознании, и его глаза, встретившие взгляд Августа, всё ещё горели тем самым, упрямым, безрассудным огнём. Август упал рядом с ним на колени, не замечая, как острый гравий впивается в дорогую ткань брюк. Его руки, обычно такие твёрдые и уверенные, дрожали, когда он протянул их к Саше, но голос, когда он заговорил, прозвучал на удивление ровно: — Саша. Ты как? — Я в порядке, — ответил Саша, сжимая раненое плечо побелевшими пальцами. Кровь сочилась сквозь них, капая на асфальт, но он даже не смотрел на неё. Он смотрел на Августа. — Всё нормально. Царапина. Ерунда. Генрих… он жив? — Hone wa eikyō o ukezu, — произнесла Харуко, не отрываясь от осмотра. Её пальцы, лёгкие и прохладные, скользнули по ране, оценивая глубину. — Dangan wa kasumeru yō ni tōrisugita. Kasuri kizudattaga, fuka-sa wa atta. Shukketsu wa ōkattaga, sore hodo hidoku wa nakatta. Kare o tome rareta. Kare wa tasukarudarou. Август на мгновение прикрыл глаза, и с его губ сорвался короткий, судорожный выдох — не то молитва, не то ругательство. Затем он повернулся к Генриху, который уже сидел, опираясь на руки, и поправлял сбившиеся тёмные очки. Его лицо, изрезанное морщинами, было абсолютно спокойным — тем самым, потусторонним спокойствием, которое всегда так пугало и восхищало Августа. — Onkel? — спросил он, и его голос, только что звучавший как сталь, дрогнул. — Geht es dir gut? — Alles ist gut, mein Schatz. — произнёс Генрих, и его губы, тронутые лёгкой, почти незаметной улыбкой, дрогнули. Август посмотрел на Сашу, потом на Генриха, и в его глазах, карих и бездонных, промелькнула целая гамма чувств — благодарность, ужас, ярость и та особая, щемящая нежность, которую он редко позволял себе проявлять. Он положил ладонь на щёку Саши — легко, почти невесомо, — и, заглянув ему в глаза, произнёс, и каждое его слово прозвучало как клятва: — Я скоро буду. И, не дожидаясь ответа, он поднялся. Его лицо снова стало маской — холодной, просчитанной, смертоносной. Он развернулся и, бросив короткий приказ своим людям оставаться и охранять Генриха и Сашу, ринулся бежать — туда, куда только что скрылись Лоренцо, Мико и его охотники. Его фигура, облачённая в чёрный костюм, растворилась в тенях переулка, сливаясь с ночью. Вейма, наблюдавшая за всем этим, стиснула зубы. Она понимала, что это безумие — отпускать главу клана Майер в одиночку преследовать снайпера, — но ещё лучше она понимала, что сейчас не время для протоколов. Она выхватила рацию и, прижав её к губам, рявкнула: — All units! Pursue the suspect! Heading towards the northern block! Follow them! И, бросив быстрый, полный тревоги взгляд на Сашу — тот всё ещё сидел на асфальте, бледный, но живой, — она тоже побежала. Следом за Августом. Следом за Лоренцо и Мико. Следом за правосудием, которое, как она уже давно поняла, в этом городе вершилось не в залах суда, а на тёмных, залитых неоном улицах. Лоренцо и Мико бежали синхронно — два хищника, две тени, скользящие в ночи с той особой, слаженной грацией, которая даётся лишь годами совместных тренировок и боёв. Их дыхание было ровным, шаг — пружинистым и бесшумным, а глаза, устремлённые вперёд, выслеживали добычу с холодной, неумолимой сосредоточенностью. Позади, рассыпавшись цепью, не отставая ни на шаг, бежали ученики Академии Ямамото — Ваня и ещё трое, совсем молодые, но уже прошедшие через огонь и сталь, готовые ко всему. Лоренцо, заметив впереди, на фоне серого неба, мелькнувшую тень снайпера, вскинул руку и рявкнул: — Kare o tsukamaero! Ikita mama! Снайпер, услышав крик за спиной, рванулся прочь. Это был не бег — это был панический, загнанный бросок зверя, почуявшего свору гончих на своём хвосте. Его фигура, облачённая в тёмный, неприметный комбинезон, мелькала между прохожими, расталкивая их, опрокидывая уличные лотки, перепрыгивая через мусорные баки. Крики, визг, звон разбитого стекла — всё смешалось в единую какофонию. Они бежали по оживлённым улицам Токио — через неоновый ад Акихабары, где из каждого угла гремела музыка и мелькали аниме-персонажи на огромных экранах; через узкие, залитые тусклым светом переулки, где воздух пах жареным луком и дешёвым табаком; через площади, запруженные такси и вечерними гуляками, которые с ужасом шарахались в стороны, прижимаясь к стенам. Кто-то кричал, кто-то снимал происходящее на телефон, кто-то просто замирал, не в силах поверить своим глазам. К Лоренцо и Мико, вынырнув из бокового проулка, присоединился Август. Его чёрный пиджак развевался за спиной, галстук сбился набок, а в карих глазах горел тот самый холодный, безжалостный огонь, который не предвещал ничего хорошего для того, на кого он был направлен. Он бежал легко, почти невесомо, и его дыхание было таким же ровным, как у тренированных бойцов рядом с ним. — E non hai perso la tua forma, — подметил Лоренцо, не сбавляя темпа, и на его губах, несмотря на всю серьёзность ситуации, расцвела та самая, кривая, азартная усмешка. — Natürlich, — коротко бросил Август, не глядя на него. Его взгляд был прикован к снайперу, который, заметив погоню, резко свернул в узкий, тёмный закоулок между двумя зданиями. Август, не раздумывая, ускорился и, вместо того чтобы следовать за ним, рванул в обход, огибая здание с другой стороны. Лоренцо, поняв его манёвр без слов, побежал прямо — за снайпером, в закоулок. Мико, вскинув руку, жестом приказала ученикам рассредоточиться, и они, словно стая перелётных птиц, разделились, устремляясь в соседние переулки, чтобы отрезать добыче все пути к отступлению. Снайпер бежал, оглядываясь через плечо, и его глаза, расширенные от ужаса, встретились с холодным, неумолимым взглядом Мико. Она настигала его — быстро, неотвратимо, словно сама смерть, облачённая в чёрный шёлк. Её веер был уже раскрыт, и лезвия, заточенные до бритвенной остроты, тускло мерцали в свете редких фонарей. Мико, не замедляя бега, достала из складок своего кимоно сюрикены — тонкие, острые, как бритва, звёздочки, отливающие холодным серебром. Короткий, почти незаметный замах — и они, рассекая воздух с тихим, зловещим свистом, устремились в спину убегающего. Снайпер, словно почуяв опасность затылком, резко развернулся и, вскинув винтовку, начал отстреливаться. Пули, выпущенные в панике, уходили в стены, выбивая из кирпичной кладки облака пыли и щепок, но он не целился — он просто пытался отогнать преследовательницу, дать себе ещё несколько драгоценных секунд. И в этот момент из-за угла на него выскочил Лоренцо. Итальянец был быстрее — его тело, тренированное годами в Академии, двигалось с той особой, текучей грацией, которая завораживала и ужасала одновременно. Но снайпер, доведённый до отчаяния, оказался не так прост. Он выхватил из-за голенища нож — длинный, хищный, с зазубренным лезвием, — и, парируя удар Лоренцо, заставил его увернуться. Короткая, яростная схватка — звон стали, глухой удар, сдавленное ругательство на итальянском, — и снайпер, воспользовавшись секундным замешательством, подсечкой сбил Лоренцо с ног. Итальянец рухнул на асфальт, перекатываясь и уходя от добивающего удара, а снайпер, не теряя времени, рванулся дальше — к узкой, ржавой пожарной лестнице, ведущей на крышу. Мико, видевшая это, на мгновение остановилась. Её взгляд метался между убегающим снайпером и Лоренцо, который уже пытался подняться, потирая ушибленное плечо. Доля секунды — и она сделала выбор. Она подбежала к итальянцу, протягивая ему руку, и в её тёмных глазах, таких непроницаемых и холодных, промелькнула тень — не тревоги, нет, а скорее досады, что добыча уходит. Август, который только что вынырнул из соседнего переулка, оценил ситуацию мгновенно. Бросив короткий взгляд на Лоренцо и Мико, он крикнул на бегу: — Folgen Sie mir! И, не дожидаясь ответа, устремился вверх по пожарной лестнице. Лестница была старой, ржавой, и под его ногами она стонала и раскачивалась, но он не замедлялся. Он взбирался всё выше и выше, перепрыгивая через пролёты, хватаясь за обледенелые поручни, и его дыхание, ровное и размеренное, сбилось лишь тогда, когда он подтянулся на край крыши и перемахнул через парапет. Крыша была пустой — плоская, усеянная гравием, с редкими вентиляционными трубами и старыми, покосившимися антеннами. И посреди этого пустынного пространства, в круге тусклого света от единственного прожектора, стоял снайпер. Он уже не бежал. Его винтовка была отброшена в сторону — пустая, бесполезная. Вместо неё в его руке, дрожащей и побелевшей от напряжения, был пистолет. Маленький, чёрный, с глушителем. Дуло смотрело прямо в грудь Августу. — Chikadzukanaide! — выкрикнул снайпер, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал как лай загнанной собаки. — Utsu zo! Zettai ni utsu zo! Август остановился в нескольких шагах от него. Его лицо, бледное и прекрасное, было непроницаемым, а в карих глазах, устремлённых на снайпера, не было ни страха, ни гнева. Только холодное, расчётливое спокойствие. — Jū o sutero, — произнёс он, и его голос, ровный и спокойный, прозвучал в тишине ночи как приказ. — Omae wa maketa. Nigeba wanai. Kōfuku sureba, sukunakutomo shibarakunoaida wa ikinobi sasete yaru. Снайпер, тяжело дыша, смотрел на него. Его лицо, скрытое под маской, было не видно, но глаза — единственное, что выдавало его, — горели отчаянием и ужасом. Он знал, кто перед ним. Знал, что пощады не будет. И всё же он не опустил оружие. Вместо этого он рванулся вперёд — отчаянно, безрассудно, — стреляя на ходу. Август выхватил пистолет из кобуры под мышкой и ответил. Два выстрела слились в один, и пули, выпущенные обоими, ушли в ночное небо, не задев никого. А затем они схлестнулись в рукопашной — грубая, отчаянная сила против отточенных, выверенных движений. Они кружили по крыше, осыпая друг друга ударами. Снайпер пытался навалиться массой, сбить Августа с ног, но тот, уходя от захвата, наносил короткие, хлёсткие удары по корпусу, по лицу, по рукам. В какой-то момент снайперу удалось выбить пистолет из руки Августа, и оружие, кувыркаясь, покатилось по гравию, исчезая в темноте. Но Август, даже безоружный, не отступал. Он перехватил руку с пистолетом, выворачивая её под неестественным, мучительным углом, и снайпер, взвыв от боли, начал теснить его к краю. Август почувствовал, как его каблук скользнул по пустоте. Край крыши. За его спиной была только темнота и далёкий, едва слышный гул машин где-то внизу. Он увидел, как в глазах снайпера вспыхнуло торжество — безумное, лихорадочное, предвкушающее. Тот уже приготовился толкнуть его, сбросить вниз, и его пальцы, сжимавшие ворот рубашки Августа, побелели от напряжения. И тут раздался выстрел. Одиночный, сухой, как треск сломанной ветки. Снайпер замер. Его лицо, скрытое маской, исказилось от удивления, а затем он медленно, словно во сне, начал заваливаться набок. Его тело, обмякнув, рухнуло на гравий, и пистолет, выпавший из разжавшихся пальцев, покатился вниз, в темноту улицы. Август, тяжело дыша, замер на краю. Его грудь вздымалась и опускалась резкими, судорожными рывками, а в ушах всё ещё стоял свист ветра и отзвук выстрела. Он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на соседнюю крышу — ту, что была чуть ниже и в паре метров от него. Там, на краю, стояла Вейма. Её строгая фигура, облачённая в чёрный костюм и в правой руке, всё ещё направленной в ту сторону, где только что стоял снайпер, она держала дымящийся пистолет. За её спиной замерли Борис, Виктор, Адам и Елена — вся её команда, готовая к бою, но сейчас просто наблюдающая за развязкой. Вейма опустила пистолет. Её лицо, бледное и осунувшееся, было непроницаемым, но в тёмных глазах, устремлённых на Августа, промелькнуло что-то. Что-то, похожее на… нежность? Или боль? Или всё сразу, смешанное в сложный, неразрывный узел. — Geht es dir gut? — спросила она, и её голос, усиленный расстоянием, прозвучал тихо, но отчётливо. Август смотрел на неё, и в его груди, перекрывая усталость, боль и адреналин, медленно, но верно разгоралось то самое, давно забытое чувство. Чувство, которое он похоронил много лет назад, когда ушёл из дома, в Академию, в другую жизнь. Чувство, что у него есть сестра. И что она только что спасла ему жизнь.

***

Саша сидел на краю огромной, застеленной белоснежным бельём кровати и смотрел в одну точку. Его плечо, туго перевязанное госпожой Харуко, ныло тупой, пульсирующей болью, но он почти не замечал её. Мысли текли вяло, тягуче, словно густой сироп, и каждая из них была горькой, как полынь. Он думал о Вейме. О том, как она, не колеблясь, выстрелила в снайпера — на поражение, без предупреждения, без попытки взять живым. Человек, который мог бы ответить на вопросы — кто его послал, почему целью был Генрих, связан ли он с Сомовым, — мёртв. И теперь правду придётся вытаскивать из мёртвых языков и окровавленных улик. А ещё он думал о том, что у Веймы будут проблемы. Серьёзные проблемы с начальством, с прокуратурой, с теми, кто давно искал повод прижать семью Майер. И Генриху — всё ещё держащему в своих руках нити этого города — придётся защищать племянницу, ввязываться в дела полиции, подчищать хвосты, использовать старые связи. И у Августа будут из-за этого проблемы с дядей. Вся эта бесконечная, кровавая карусель, казалось, никогда не остановится. Думал о том, что завтра, если верить отцу, он будет в России. Вдали от всего этого. Вдали от Августа. И эта мысль — последняя, самая горькая, — грызла его изнутри, как голодный зверь. — Ты вообще меня слушал?! Голос Николая, резкий и раздражённый, вырвал Сашу из оцепенения. Отец перестал ходить по номеру и замер напротив, возвышаясь над ним, как утёс. Его лицо, с резкими, словно вырубленными из гранита чертами, было искажено плохо скрываемым гневом, а в тёмных, глубоко посаженных глазах горел тот самый, знакомый с детства, холодный, требовательный огонь. — Да, отец, — выдохнул Саша, не поднимая глаз. Его голос прозвучал тихо, почти безжизненно. — «Да, отец»? — передразнил его Николай, и в его голосе зазвенела сталь. — И это всё, что ты можешь мне сказать?! Ты пропадаешь на несколько дней, не выходишь на связь, твой телефон молчит, а потом я узнаю, что ты был в каком-то подпольном борделе, в центре перестрелки, в тебя стреляли, ты ранен, и всё это время ты находился под «защитой» человека, который, — он метнул испепеляющий взгляд в сторону Августа, — обещал мне, что с твоей головы не упадёт ни один волос! Август, сидевший в кресле у окна, не шелохнулся. Он сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел куда-то в пустоту, на тёмное, залитое неоном небо за панорамным окном. Его лицо, бледное и осунувшееся, было непроницаемым, но пальцы, лежавшие на подлокотнике, едва заметно сжимались и разжимались — единственный признак того, что он слышит каждое слово. Рядом с ним, прислонившись к стене, стояли Лоренцо и Мико. Лоренцо, скрестив руки на груди, наблюдал за происходящим с выражением ленивого, почти скучающего интереса. Мико, напротив, была напряжена, как струна, и её тёмные глаза, устремлённые на Николая, не предвещали ничего хорошего. Она не привыкла, чтобы на её друга повышали голос. — Я ждал тебя в России, Александр, — продолжал Николай, снова начиная ходить по комнате. — Я думал, ты одумаешься, вернёшься, продолжишь учёбу. А вместо этого ты… ты ввязываешься в мафиозные разборки, тебя чуть не продают в рабство, в тебя стреляют, ты прикрываешь собой мафиозного выродка, ты… ты ведёшь себя как безрассудный, глупый, эгоистичный мальчишка, который… — Достаточно, — раздался вдруг тихий, но твёрдый голос. Август не пошевелился, не повернул головы, но каждое его слово, произнесённое с ледяным спокойствием, прозвучало в тишине номера как удар колокола. — Достаточно, Николай Александрович. Николай резко обернулся к нему. Его лицо побагровело. — Что ты сказал?! Август медленно, очень медленно поднялся с кресла. Он выпрямился и встретил взгляд старшего Романова своим — холодным, безжалостным, полным той особой, врождённой власти, которую не купить и не подделать, — разница в росте перестала иметь значение. В комнате вдруг стало очень тихо. — Я сказал: достаточно, — повторил Август, и его голос, ровный и спокойный, звучал как констатация факта. — Вы правы. Я обещал вам, что с Сашей ничего не случится. Я не сдержал обещание. Это моя вина. Моя, и больше ничья. Я не смог уследить за ним так, как должен был. Я подверг его опасности, и он пострадал. Вы можете винить меня, и вы будете правы. Но вы не будете винить его. Саша вскинул голову, открывая рот, чтобы возразить, но Август, не глядя на него, поднял руку, и этот жест — короткий, властный, — заставил его замолчать. — Саша не эгоистичный мальчишка, — продолжил Август, и в его голосе, помимо стали, прозвучала та особая, тёплая нотка, которую он редко позволял себе при посторонних. — Он безрассудный, да. Он упрямый. Он слишком часто слушает своё сердце, а не голову. Но он — не ребёнок. И он не ваша собственность. То, что он сделал сегодня, закрыв собой моего дядю, — это не глупость. Это смелость. Смелость, на которую способен далеко не каждый взрослый. И я не позволю вам унижать его за это. Даже если вы его отец. В комнате повисла мёртвая тишина. Николай смотрел на Августа, и его лицо, только что пылавшее гневом, медленно, очень медленно менялось. Гнев уступал место чему-то иному — удивлению, неверию и, возможно, даже уважению. Он открыл рот, чтобы ответить, но его перебил тихий, деликатный стук в дверь. — Войдите, — произнёс Август, не оборачиваясь. Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появилась Харуко. Её лицо, бледное и безмятежное, было, как всегда, спокойным, но в тёмных, миндалевидных глазах промелькнула тень — лёгкая, почти незаметная тревога. — I apologize for the intrusion, — произнесла она, склоняясь в почтительном поклоне. — Mr. Romanov, you are requested to come to the first floor. Mr. Genrikh wishes to discuss with you certain matters concerning your son's safety and his return to Russia. Николай, всё ещё кипящий после разговора, бросил быстрый взгляд на Сашу, потом на Августа, и его челюсти сжались так, что заходили желваки. — Мы вернёмся к этому разговору! — пригрозил он и, развернувшись, стремительным шагом вышел из номера. Харуко, бросив короткий, сочувственный взгляд на Сашу, последовала за ним, закрывая за собой дверь. В комнате снова воцарилась тишина. Нарушил её, как всегда, Лоренцо. — Как говорят у русских? — протянул он, и на его губах расцвела та самая, кривая, насмешливая улыбка. — От осинки не рождаются апельсинки? Саша, всё ещё сидевший на кровати, нахмурился и перевёл взгляд на итальянца. — Это к чему? — К тому, — Лоренцо отлепился от стены и, скрестив руки на груди, смерил Сашу оценивающим взглядом, — что вы с отцом — две истерички. Оба орёте, оба спорите, оба никого не слушаете. Яблочко от яблоньки, как говорится. Или, в вашем случае, осинка от осинки. Мико, стоявшая рядом, без лишних слов отвесила ему короткий, но увесистый подзатыльник. Звук вышел глухой, но убедительный. Лоренцо, потирая затылок, возмущённо уставился на неё, но под её ледяным взглядом счёл за лучшее промолчать. Август, не обращая внимания на их перепалку, подошёл к Саше и остановился перед ним. Его лицо, бледное и уставшее, было серьёзным. — Саш, твой отец прав, — произнёс Август, и его голос, хоть и мягкий, прозвучал как приговор. — Оставлять тебя в Токио небезопасно. То, что случилось сегодня, — не случайность. Это покушение. И оно повторится. Снова и снова. Ты — мишень. И я не хочу, чтобы ты был мишенью. — И ты туда же, — возмутился Саша, вскидывая голову. Его глаза, зелёные и воспалённые, вспыхнули гневом. — Ты же только что сказал моему отцу, что я не ребёнок! Что я имею право решать! А теперь ты, как и он, пытаешься лишить меня право выбора! Так в чём разница, Август?! В чём разница между тобой и им?! Август выдержал паузу. Он стоял напротив Саши, прямой и собранный, но что-то в его лице — в уголках губ, в глубине карих глаз, — дрогнуло. Когда он заговорил, его голос звучал ровно, почти буднично, но каждое слово было весомым, как свинец. — Разница в том, что ты — не просто ещё один человек, за которого я несу ответственность перед твоим отцом или перед кланом. Ты — тот, без кого я не хочу возвращаться в пустую комнату общежития. Тот, кто знает меня настоящего. Тот, с кем я прошёл многое. Твой отец хочет запереть тебя в России, потому что ты — его наследник. Его гордость. Его продолжение. А я… я хочу, чтобы ты был в безопасности, потому что без тебя всё это, — он обвёл глазами комнату, город за окном, весь свой мир, — теряет смысл. Понимаешь? Не в каком-то высоком, поэтическом плане. Буквально. Он не сказал «люблю». Но Саша услышал. Услышал в паузах между слов, в том, как дрогнул его голос, как он отвёл взгляд на мгновение, прежде чем продолжить. И этого было достаточно. Саша замер. Его гнев, только что кипевший в груди, вдруг осёкся, и на его место пришло что-то иное. Боль. Понимание. То самое тёплое, щемящее чувство, которое он боялся назвать вслух, но которое знал слишком хорошо. Он смотрел в карие глаза Августа, в эти полные сдерживаемых слёз и страха глаза, и чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части. — Я не хочу, чтобы ты из-за меня… — он осёкся, подбирая слова, которые не выдадут их тайну, но скажут всё, что нужно. — Я не хочу быть ещё одной твоей заботой. Я не хочу, чтобы ты отвлекался на меня, когда должен быть сосредоточен. Но я и не могу просто сидеть и ждать. Это не я, Август. Ты же знаешь. — Знаю, — кивнул Август, и его ладонь, тёплая и знакомая, легла на плечо Саши — туда, где не было раны. Жест, который для любого постороннего выглядел бы как дружеская поддержка, как успокаивающий жест командира по отношению к подчинённому. Но для них двоих он значил гораздо больше. — Именно за это я тебя и ценю. И я не хочу тебя терять. Ни как друга. Ни как… кого бы то ни было ещё. Лоренцо, стоявший у стены, фыркнул и обменялся быстрым взглядом с Мико. Он ничего не сказал — возможно, потому, что и так всё понимал, а возможно, потому что Мико предостерегающе сузила глаза. Но его ухмылка стала чуть мягче, а поза — чуть менее напряжённой. Саша, не отводя взгляда от Августа, медленно выдохнул. А потом, так же тихо и сдержанно, произнёс: — Я поеду. Но как только всё это закончится, ты вернешься в Россию. И больше не будешь решать за меня. Договорились? — Договорились, — кивнул Август, и его плечи, только что напряжённые, чуть опустились — так, словно он сбросил с них невидимую, но непомерную тяжесть. — Спасибо. И в этом коротком, сухом «спасибо» было больше чувств, чем в иных длинных признаниях. Потому что они оба знали, что оно значит. И никто из присутствующих — ни Лоренцо, ни Мико, — не услышал в нём ничего, кроме вежливости между друзьями. Никто, кроме них двоих. Лоренцо, наблюдавший за этой сценой с выражением глубочайшего, почти философского интереса, вдруг издал тихий, полный иронии вздох. — Женатики, — прокомментировал он, и в его голосе, несмотря на всю насмешливость, прозвучала лёгкая, почти незаметная нотка зависти. — Заткнись, Лоренцо! — одновременно, в один голос, рявкнули Саша и Август, поворачиваясь к нему. Итальянец поднял руки в примирительном, капитулирующем жесте и закатил глаза, но его ухмылка стала ещё шире. Мико, стоявшая рядом, едва заметно покачала головой — то ли осуждая Лоренцо за его несвоевременные шутки, то ли соглашаясь с ним. Август снова перевёл взгляд на Сашу. Его лицо стало серьёзным, почти деловым. — Всё будет хорошо, Саш, — произнёс он, и его голос, утративший дрожь, снова стал твёрдым, собранным. — Сегодня ночью мы накрываем морг. Где люди Сомова разделывают трупы и фасуют их для отправки в Россию. У нас есть доказательства, есть свидетели, есть план. Мы возьмём их с поличным, и тогда у Веймы будет всё, чтобы арестовать Сомова и закрыть это дело. Мы заканчиваем эту войну. Раз и навсегда. Поэтому… — он сжал ладонь Саши в своей, — …я прошу тебя. Пожалуйста. Вернись в Россию. С отцом. Без глупостей. Будь в безопасности. А когда всё закончится — я приеду. Обещаю. Я приеду, и мы решим, что делать дальше. Вместе. Саша долго смотрел на него — на его бледное, осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на эту редкую, драгоценную улыбку, — и чувствовал, как внутри, сквозь страх, обиду и гнев, медленно, но верно прорастает ледяное, спокойное смирение. Он понимал, что Август прав. Понимал, что сейчас, в эту минуту, он действительно будет обузой. Что его присутствие в Токио — это не помощь, а угроза. И что единственный способ помочь любимому человеку — это дать ему спокойно закончить войну. — Хорошо, — прошептал он наконец, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал как прощание. — Договорились, — кивнул Август, и на его лице, таком усталом и таком родном, расцвела та самая, редкая, тёплая улыбка. В номере снова воцарилась тишина — но на этот раз она была не напряжённой, а умиротворённой. Лоренцо, Мико, Саша и Август стояли в этом роскошном, чужом отеле, посреди ночного Токио, и каждый думал о своём. О том, что война ещё не закончена. О том, что впереди — финальная битва. И о том, что, несмотря ни на что, они — вместе. И это — самое главное. Тишину разорвал звук открывающейся двери. На пороге, запыхавшиеся и растрёпанные, стояли Оливер и Мари. Их лица, бледные и встревоженные, выражали целую гамму чувств — от шока до облегчения, — а одежда была помята так, словно они бежали сюда через полгорода, не разбирая дороги. — Саша! — воскликнула Мари, бросаясь к нему и обнимая так крепко, что тот охнул от боли в раненом плече. — Ты жив! Мы так переживали! Мы узнали, что ты сбежал из аэропорта, а потом — тишина, ты не отвечал на звонки, не писал, мы думали… мы не знали, что думать! — Мы вернулись в Токио сразу же, — добавил Оливер, подходя ближе и обнимая Сашу поверх головы Мари. — Как только узнали, что ты пропал. Мы искали тебя, но никто ничего не говорил, а потом Лоренцо сказал, где вы. И мы сразу… Он осёкся, заметив выражение лица Августа. Тот стоял, выпрямившись, и его карие глаза, только что тёплые и полные нежности, сейчас горели холодным, опасным огнём. Он медленно, очень медленно повернул голову и уставился на Лоренцо. — Какого чёрта, — произнёс он, и его голос, тихий и вкрадчивый, прозвучал как шипение змеи перед броском, — они здесь делают? Лоренцо, ничуть не смутившись, пожал плечами и одарил Августа своей самой обезоруживающей, самой кривой ухмылкой. — Они волновались, — ответил он, и в его голосе не было ни тени раскаяния. — Я подумал, что им стоит знать, где их друг. Тем более, — он махнул рукой в сторону Оливера и Мари, — завтра мы всё равно отправляем их всех в Россию. Вместе с Сашей. Ничего страшного. Подумаешь, на одну ночь раньше узнали. — Ничего страшного?! — голос Августа, сорвавшийся на крик, ударил по стенам номера, отражаясь от панорамных окон. — Ты вообще думаешь головой, Лоренцо, или у тебя там пусто?! — Август, успокойся… — начал было Саша, но Оливер перебил его. — Мы приехали помочь! — воскликнул он, и его голос, высокий и взволнованный, прозвучал с вызовом. — Мы не просто так вернулись в Токио! Мы знаем, что Саша задумал, и мы хотим быть рядом! Мы не будем сидеть в России и ждать, пока вы тут… раскрываете тайны, мы поможем! — Нет! Никаких расследований! — рявкнул Август, поворачиваясь к нему. — Вы — не детективы! Вы — студенты! Ваше место — в аудитории, за учебниками! Вы не представляете, с чем вы имеете дело! — Мы видели достаточно! — перебила его Мари, и в её голосе, обычно таком мягком и мелодичном, зазвенела сталь. — Мы не собираемся сидеть сложа руки и ждать, пока вы тут рискуете жизнями! Саша, глядя на своих друзей — на их решительные, бледные лица, на их горящие глаза, — почувствовал, как внутри него снова закипает то самое, упрямое, безрассудное чувство. Чувство, что он не один. Что за него борются. Что он нужен. — Они правы, Август, — произнёс Саша, и его голос, тихий, но твёрдый, прозвучал как вызов. — Мы же можем помочь! Мы не просто так здесь! Мы — твои друзья, твоя семья, и мы не бросим тебя сейчас! Август медленно повернулся к нему. Его лицо, бледное и осунувшееся, было маской, но Саша видел — видел слишком хорошо, слишком близко, — как под этой маской клокочет вулкан. Желваки на скулах ходили ходуном, пальцы, сжимавшие подлокотник кресла, побелели, а в карих глазах, обычно таких спокойных и просчитанных, сейчас плескалось что-то дикое, неконтролируемое, страшное. Август был на грани. Все эти дни — бессонные ночи, страх за Сашу, перестрелка, предательство, ранение, конфликт с Николаем, давление со всех сторон, — подвели его к самому краю. И появление Оливера и Мари, двух безоружных студентов, которые добровольно влезли в самое пекло, стало последней каплей. — Нет, — произнёс Август. Его голос был тихим, хриплым, почти нечеловеческим. — Что «нет»? — удивился Саша, всё ещё не понимая, что происходит. — Нет. Нет. Нет. Нет. — Август начал повторять это слово, словно заведённая кукла, и с каждым разом его голос становился громче, выше, отчаяннее. Его руки взметнулись к лицу, закрывая его, и из-под ладоней вырвался звук — не то смех, не то всхлип, не то рык раненого зверя. — Нет, нет, нет! Вы все! Вы все! — Его голос сорвался на крик, пронзительный и полный такой боли, что у присутствующих кровь застыла в жилах. — Вы все — идиоты! Безмозглые, безрассудные, эгоистичные идиоты! Вы лезете сюда, в самое пекло, даже не понимая, с чем имеете дело! Вы думаете, это игра?! Думаете, это какое-то приключение?! Вы не… — Август! — Мико, побледнев, шагнула вперёд, и в её голосе, таком холодном и таком встревоженном, прозвучала незнакомая, почти испуганная нотка. — Август, успокойся. Всё хорошо. Ты в безопасности. Мы все в безопасности. Посмотри на меня. — Ich hasse euch alle! — выкрикнул Август, и в его глазах, расширенных и диких, уже не было ни капли узнавания. Он смотрел сквозь Мико, сквозь Лоренцо, сквозь Сашу — куда-то в прошлое, в кошмары, которые, казалось, давно похоронил. — Ihr wollt mich alle vernichten! Alle! Ihr steckt unter einer Decke! Ihr seid wie er! Wie Oswald! Ihr wollt mich brechen, mich einsperren, mich zwingen… — Август, нет! — Саша рванулся вперёд, протягивая руки, пытаясь дотронуться до него, успокоить, вернуть в реальность. — Это я! Это Саша! Я не Освальд! Я не хочу тебя ломать! Я люб… я с тобой! Посмотри на меня! — Fass mich nicht an! — закричал Август, и его голос, сорванный до визга, ударил по нервам, словно хлыст. Он оттолкнул Сашу — резко, грубо, с той особой, нечеловеческой силой, какая бывает только у людей в состоянии аффекта. Саша, не ожидавший такого, пошатнулся и отлетел назад, врезавшись спиной в Оливера. А Август, не останавливаясь, схватил со столика тяжёлую хрустальную вазу и швырнул её в Сашу. Саша, действуя на одних рефлексах, увернулся, и ваза, пролетев в миллиметре от его головы, с оглушительным звоном разбилась о стену, осыпав пол градом осколков и лепестков. — Не подходите к нему! — крикнул Лоренцо, выбрасывая руку вперёд и загораживая собой Оливера и Мари. Его лицо, обычно такое насмешливое и беззаботное, сейчас было серьёзным, почти суровым. — Не приближайтесь! Не трогайте его! Оливер и Мари, бледные как полотно, придержали Сашу за плечи, удерживая его на месте. Саша вырывался, пытаясь снова броситься к Августу, но друзья держали крепко, не давая ему сделать ни шагу. И они смотрели — широко распахнутыми, полными ужаса глазами — как человек, которого они знали как ледяного, невозмутимого, всё контролирующего главу клана, превращается в дикого, загнанного в угол зверя. Август крушил всё, что попадалось ему под руку. Он опрокинул журнальный столик — тот с грохотом рухнул набок, рассыпая журналы и чашки. Он сорвал со стены картину и швырнул её в окно — стекло жалобно звякнуло, но выдержало. Он бил кулаками по стенам, по дверям, по спинке кресла, и каждый удар сопровождался сдавленным, хриплым криком, больше похожим на рыдание. Лоренцо, переглянувшись с Мико, кивнул — коротко, понимающе, — и начал приближаться к Августу сзади. Его движения были мягкими, крадущимися, как у охотника, подбирающегося к раненому тигру. — August, — заговорил он на немецком, чтоб Август воспринимал его речь лучше, и его голос, низкий и спокойный, звучал как заклинание. — Ich bin's. Lorenzo. Dein Freund. Du kennst mich. Du vertraust mir. Alles ist gut. Du bist in Sicherheit. Oswald ist nicht da. Nur wir. Deine Familie. Sieh mich an. Но Август, услышав его голос за спиной, резко развернулся и, не раздумывая, бросился на него. Это не была драка в привычном смысле — не было ни техники, ни расчёта, ни тех отточенных, выверенных движений, которым их учили в Академии. Это была грубая, животная, отчаянная схватка. Август наносил удары — беспорядочные, яростные, неконтролируемые, — и Лоренцо, уклоняясь и блокируя, пытался перехватить его руки, не причиняя вреда. — Miko! — крикнул он, уходя от очередного размашистого удара. — Aiutatemi! Мико, не медля ни секунды, рванулась вперёд. Вдвоём они попытались заломать Августа, прижать к полу, обездвижить — но даже в таком состоянии он был невероятно силён. Он вырывался, отбивался, кричал что-то бессвязное на немецком, и его глаза, расширенные и дикие, смотрели сквозь них, в пустоту, в кошмары, в прошлое, которое никак не хотело отпускать. В этот момент дверь номера распахнулась, и на пороге возникли трое: Николай Романов, Генрих Майер и Харуко. Николай, увидев эту сцену — бьющегося в истерике главу клана Майер, которого держат двое его ближайших сподвижников, — замер, и его лицо, выражало искреннее, неподдельное изумление. — August? — вырвалось у Генриха, и в его голосе, таком спокойном прозвучала непривычная, почти болезненная тревога. — Sensei, kare wa hisuterikkudesu yo! — крикнула Мико, пытаясь удержать вырывающегося Августа. — Hossa o okoshi teru! Tenioenai! Dōshitara ochitsuka seru koto ga dekiru nda! — Was stimmt nicht mit ihm? — спросил Николай обеспокоенно, переводя взгляд с бьющегося в конвульсиях немца на Сашу и обратно. — Liegt es an der Verletzung? An dem Elfmeterschießen? — Leichte Krankheit — хмуро бросил Генрих, и это прозвучало как приговор. Он сунул руку во внутренний карман своего пиджака и достал оттуда небольшой, тёмный пузырёк с таблетками. Его пальцы, уже начали откручивать крышку, когда Саша, увидев это, рванулся вперёд и выхватил пузырёк из его рук. — Herr Heinrich, Augustus braucht keine Tabletten! — выкрикнул он, и его голос, сорванный и отчаянный, прозвучал как мольба. Генрих остановился. Его слепые глаза, скрытые за тёмными очками, обратились в сторону Саши, и в его лице, промелькнуло что-то — не гнев, нет, скорее усталое, почти снисходительное удивление. — Sasha, — произнёс он, и его голос, низкий и спокойный, прозвучал на удивление мягко, — Du hast keine Ahnung, wovon du redest. August ist krank. Diese Tabletten sind das Einzige, was ihm hilft, wieder gesund zu werden. Ohne sie könnte er sich und anderen schaden. Gib sie mir. — Nein! — Саша сжал пузырёк в кулаке, прижимая его к груди. — Ich weiß, wovon ich rede! Das ist eine Sucht, die er von Oswald übernommen hat! Er hat die Anfälle überstanden! Er hat es ohne Chemotherapie geschafft! Wenn wir ihm die jetzt geben, gefährden wir seine Behandlung! Er wird wieder rückfällig! Das lasse ich nicht zu! — What the hell are these attacks? — прошептал Оливер, ошарашенно переводя взгляд с Саши на бьющегося Августа и обратно. Мари, стоявшая рядом, молчала, но её лицо было белым, как мел, а в глазах блестели слёзы. Генрих помолчал. Его лицо, хранившее выражение вежливого, но настойчивого ожидания, на мгновение стало задумчивым. А затем его губы, тонкие и сухие, растянулись в лёгкой, едва заметной улыбке — той самой, всезнающей, которая так пугала и восхищала окружающих. — Ich wusste gar nicht, dass Sie so viel über die Vergangenheit meines Neffen wissen. — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная смесь уважения и любопытства. — Nun, da du ja weißt, wie seine Angriffe aussehen, und da du dir so sicher bist, dass du Recht hast… — он сделал крошечную паузу, и его улыбка стала чуть шире, — …dann können Sie vielleicht beantworten, was nun mit ihm zu tun ist, da er bei Bewusstsein ist, keine Halluzinationen mehr hat, sich aber in diesem Zustand befindet? Саша сглотнул. Он перевёл взгляд на Августа — тот всё ещё вырывался, но его движения становились слабее, словно силы покидали его. Его крики превратились в хриплые, сдавленные всхлипы, а из глаз, расширенных и диких, текли слёзы. Саша никогда не видел его таким. Никогда. Он видел его холодным, видел отстранённым, видел в ярости и в нежности. Но такой агрессии, такой всепоглощающей, разрушительной, нечеловеческой ярости — никогда. Даже во время приступов. Он не знал, что с этим делать. — Oder vielleicht können Sie uns helfen?! — выкрикнул Лоренцо, всё ещё пытаясь удержать Августа. По его лбу катился пот, а на скуле наливался свежий синяк — видимо, он всё-таки пропустил один удар. Харуко, всё это время стоявшая в стороне, молча вышла в центр комнаты. Её лицо, бледное и безмятежное, было, как всегда, спокойным, а движения — плавными, текучими, словно она двигалась под водой. Она подняла руку — короткий, почти незаметный жест, — и Лоренцо с Мико, повинуясь без слов, отпустили Августа. Август, почувствовав свободу, рванулся вперёд, пытаясь подняться — его глаза всё ещё горели безумием, а руки, сжатые в кулаки, были готовы наносить удары. Но Харуко уже была рядом. Одно-единственное, неуловимо быстрое движение — её пальцы, сложенные особым образом, коснулись его шеи, чуть ниже уха, в какой-то неуловимой, известной только ей точке, — и Август замер. Его глаза, только что горевшие огнём, закрылись, а тело, напряжённое и дрожащее, обмякло, падая вперёд. Мико, оказавшаяся рядом, тут же подхватила его, не давая рухнуть на пол. Она бережно, словно ребёнка, прижала его к себе и опустилась на колени, укладывая его голову на свои колени. Её лицо, обычно такое холодное и непроницаемое, сейчас было бледным и встревоженным, а пальцы, гладящие его по влажным, спутанным волосам, чуть дрожали. В комнате воцарилась тишина. Тяжёлая, звенящая, наполненная только неровным, хриплым дыханием Августа и стуком сердец всех присутствующих. На полу, среди осколков вазы, опрокинутой мебели и разбросанных журналов, лежали обломки того, что только что было их общим, хрупким, выстраданным покоем. Саша стоял, всё ещё сжимая в кулаке пузырёк с таблетками, и смотрел на бессознательного Августа. Его сердце колотилось где-то в горле, а по щекам, оставляя мокрые дорожки, текли слёзы — молчаливые, горячие, непрошеные. Он не знал, что будет дальше. Не знал, правильно ли он поступил. Но он знал одно: он не позволит никому — ни Генриху, ни Харуко, ни самому Августу — снова посадить его на эти чёртовы таблетки. Даже если для этого придётся бороться со всем миром. Номер отеля, ещё недавно бывший полем боя — с опрокинутой мебелью, осколками вазы на ковре и сорванной со стены картиной, — теперь погрузился в тяжёлую, вязкую тишину. Беспорядок кое-как привели в порядок: осколки смели в угол, кресло поставили на место, а картину, так и не повесив обратно, прислонили к стене. Но воздух всё ещё хранил память о крике, о звоне стекла, о глухих ударах кулаков по дереву. И эту память невозможно было убрать никакой уборкой. Оливер сидел в кресле, сгорбившись, положив голову на сплетённые руки. Его локти упирались в колени, а взгляд, пустой и остекленевший, был устремлён в одну точку — туда, где на ковре ещё темнело влажное пятно от пролитого чая. Он не двигался, не говорил, только пальцы его мелко, едва заметно подрагивали, выдавая напряжение, которое он пытался скрыть. Мари сидела на диване, поджав под себя ноги, и задумчиво смотрела в пол. Её лицо, обычно такое живое и подвижное, сейчас было бледным, застывшим, а в тёмных глазах плескалась та особая, глубокая печаль, какая бывает у людей, столкнувшихся с правдой, к которой они не были готовы. Время от времени она переводила взгляд на Сашу — не с осуждением, нет, скорее с молчаливым вопросом, — и снова опускала глаза. Саша сидел на краю кровати, лицом к ним, и машинально теребил заусеницу на большом пальце — нервная привычка, оставшаяся с детства. Кожа вокруг ногтя уже покраснела и саднила, но он не замечал этого. Его мысли были далеко — в соседнем номере, где сейчас, под присмотром Харуко и Мико, лежал без сознания Август. В номере, где Генрих и Николай, забыв о своей вражде, сидели друг напротив друга и о чём-то тихо, напряжённо переговаривались. В номере, который пропах валерьянкой, холодным потом и страхом. — Почему он не рассказал нам? — спросила наконец Мари, и её голос, тихий и хриплый, прозвучал в тишине комнаты как первый аккорд печальной мелодии. Она подняла глаза на Сашу, и в них, в этих тёмных, глубоких глазах, стояли слёзы. — Почему они ничего нам не рассказывали? Мы же были… мы думали, мы друзья. Саша вздохнул и, оторвав наконец руки от многострадального пальца, сплёл их на коленях. — Он не хотел рассказывать о своей семье, — ответил он, и его голос, усталый и чуть хриплый, прозвучал как оправдание. — О своём прошлом. О том, кто он такой… кем его воспитали. Это не та история, которую рассказывают за чашкой чая. — Но тебе же рассказал, — подал голос Оливер. Он поднял голову, и его глаза, серые и воспалённые, встретились с глазами Саши. В них не было злости — только усталость, обида и что-то ещё, похожее на горькое, разочарованное недоумение. — Тебе он доверился. А мы… мы столько времени жили с ними бок о бок, ели за одним столом, готовились к экзаменам, смеялись, спорили… а они скрывали от нас всё это. Мы думали, что мы друзья. Настоящие. А получается… — Оливер, — мягко, но настойчиво перебила его Мари, кладя ладонь на его руку. — Они никогда не открывались полностью. Ты это прекрасно знал. Август всегда был… закрытым. Мико — тоже. Лоренцо вообще общался с нами так, словно мы — забавные зверушки. Ты не замечал этого? Они никого не подпускали близко. — Но не так же, Мари! — вздохнул Оливер, и его плечи поникли. — Август — племянник главы мафии в Японии. Наследник целой империи, построенной на оружии, наркотиках и крови. Мико — наследница какого-то древнего клана, где людей убивают одним движением пальца и называют это «традицией». Лоренцо… — он осёкся, подбирая слова, и на его лице промелькнула тень кривой, невесёлой усмешки. — Лоренцо всегда странным был. Но не до такой же степени! — Оливер, их можно понять, — тихо, но твёрдо произнесла Мари, и её пальцы сжали его ладонь. — Такое не рассказывают незнакомцам. Такое вообще не рассказывают, если могут. Ты же не ходишь по улице и не кричишь: «Привет, я Оливер, мой лучший друг — сын русского олигарха, а мой другой лучший друг — наследник мафиозного клана!». У них у всех были причины молчать. И у каждого из них — своя боль. Ты же видел, что случилось с Августом сегодня. Это не просто «приступ». Это… это крик о помощи. О помощи, которую он никогда не просил. В комнате снова повисла тишина. Слышно было только, как за окном шумит ветер да где-то вдалеке, затихая, воет сирена. Саша перевёл взгляд с Оливера на Мари и обратно, чувствуя, как в груди у него разрастается тяжёлый, горячий ком. — Ребят, — начал он, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал почти умоляюще, — я понимаю, что вы под впечатлением. Я понимаю, что это всё… слишком. Слишком много для одного вечера. Но мне надо кое-что вам рассказать. Вернее… я вам ещё не всё рассказал. — Прекрасно, — вздохнул Оливер, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза. — Ещё тайны, которые мы не знаем. Просто замечательно. Давай, Саш, выкладывай. Хуже уже не будет. Саша помедлил, собираясь с мыслями. А затем заговорил — тихо, медленно, подбирая слова так же осторожно, как сапёр подбирает мину. Он рассказал им всё, что знал сам. О том, кто такой Ганс Майер на самом деле. О том, что Август — не просто племянник, а полноправный наследник клана, принявший бразды правления после отставки Генриха. О том, что Мико — последняя из рода Ямамото, и её свобода с каждым днём становится всё призрачнее. О том, что Лоренцо — не просто «странный парень», а сирота, вытащенный Генрихом из борделя и выращенный как один из лучших бойцов Академии. О «Белом лотосе», о Сомове, о подпольных эскорт-агентствах, о трупах в порту, о том, как его самого похитили и чуть не продали в рабство. И об Августе — о том, что с ним случилось в прошлом. Об Освальде. О таблетках. О зависимости, которую Август преодолел ценой нечеловеческих усилий, и о том, что сегодня, возможно, они все стали свидетелями того, как эта зависимость едва не вернулась. Когда он закончил, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой — не напряжённой, не обвиняющей, а наполненной тем особым, горьким пониманием, какое приходит только после того, как все кусочки мозаики наконец встают на свои места. Оливер медленно, словно во сне, провёл ладонью по лицу и выдохнул — тяжело, всей грудью. — Теперь я понимаю, — прошептал он. — Та история с Джефферсоном… я всегда чувствовал, что там было что-то ещё. Что-то, о чём вы молчали. Мари, всё ещё сидевшая с прямой спиной и бледным лицом, вдруг шумно выдохнула и, поднявшись с дивана, подошла к Саше. Она опустилась рядом с ним на кровать и, не говоря ни слова, обняла его — крепко, почти до боли, — уткнувшись лицом в его здоровое плечо. Саша, не ожидавший такого, на мгновение замер, а затем обнял её в ответ, чувствуя, как по его щекам снова начинают катиться слёзы — на этот раз не от боли, а от облегчения. — Мы с тобой, — прошептала Мари, и её голос, приглушённый тканью его рубашки, прозвучал как клятва. — Мы все с тобой. И с Августом. И с Мико. И с Лоренцо. Мы — друзья. И мы справимся. Вместе. — Вместе, — эхом отозвался Оливер, подходя и опуская руку на плечо Саши. И в этом коротком, простом слове было всё. Прощение. Понимание. Поддержка. И обещание, что, несмотря ни на что, они не бросят друг друга. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Саша, слабо улыбнулся и перевёл взгляд на друзей. — Тогда, — произнёс Саша, и его голос, хоть и дрожащий, зазвучал твёрже, обретая ту самую, упрямую, безрассудную решимость, которая так пугала и восхищала всех, кто его знал, — нам нужно поговорить о том, что делать дальше. Потому что завтра, если всё пойдёт по плану, Август, Лоренцо и Мико накроют морг, где люди Сомова разделывают трупы и фасуют их для отправки. А нас, по тому же плану, должны увезти — тоже завтра. Он сделал паузу, переводя дыхание, и обвёл друзей взглядом — воспалённым, уставшим, но горящим тем самым, знакомым им обоим, опасным огоньком. — Я предлагаю опередить ребят. Пробраться в морг раньше них. Найти улики. Доказательства. То, что поможет Вейме арестовать Сомова наверняка, без суда и проволочек. Если мы сделаем это до того, как туда явятся Август и остальные, — им не придётся рисковать. Генрих не будет скрывать улики этого дела, ради Веймы. Потому что если Генрих сделает это раньше, то всё что есть сейчас у полиции, будет стёрто, что не даст арестовать Сомова. А он не дурак и по любому заляжет на дно. Понимаете? Мари, сидевшая рядом, чуть нахмурилась и, потеребив край рукава, подняла на него глаза — тёмные, встревоженные, но уже просчитывающие варианты. — А ты вообще уверен, что ребята отправятся туда завтра? — спросила она, и в её голосе, мелодичном и мягком, прозвучала та особая, осторожная нотка, которая появлялась у неё всякий раз, когда она сомневалась в чужом плане. Саша вздохнул и, откинувшись на подушки, прикрыл глаза. Перед его внутренним взором всё ещё стояла картина: Август, бьющийся в истерике, его дикие, невидящие глаза, его сорванный крик, его дрожащие, сжатые в кулаки руки. И Харуко, одним движением пальцев отправляющая его в бессознательное забвение. — После сегодняшнего приступа, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, почти обречённо, — Август вряд ли будет в состоянии подвергать себя опасности. Я не знаю, сколько он пролежит без сознания. И когда очнётся — в каком он будет состоянии. Может, он вообще не сможет встать. Может, Генрих запрет его в академии. Может… — он осёкся, не желая произносить вслух самое страшное, — …может, ему будет хуже, чем я думаю. В любом случае, я не хочу, чтобы он шёл в этот морг. Не сегодня. Не после всего, что случилось. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, наполненная только их дыханием и далёким, едва слышным гулом вентиляции. Оливер, всё ещё сидевший в кресле, медленно выпрямился и, фыркнув, потёр переносицу — жест, который всегда выдавал его скептицизм. — А мы, значит, прям в состоянии, — произнёс он, и в его голосе, помимо очевидной иронии, прозвучала горечь. — Три студента. Один — с пулевым ранением, пусть и по касательной. Вторая — без единого дня боевой подготовки. Третий — то есть я — вообще в шоке от всего происходящего. И вот этой гвардией мы собираемся пробраться в охраняемый морг, где какие-то отморозки разделывают трупы, обойти мафию, полицию и, видимо, самого Сомова, который, судя по всему, вообще псих? Отличный план, Саш. Просто гениальный. Дай угадаю — ты его придумал только что, экспромтом? — Ну да, — не стал отрицать Саша, и на его губах, тронутых бледной улыбкой, промелькнула тень смущения. — А что? Экспромт — моё второе имя. — Вообще-то, — задумчиво протянула Мари, и в её глазах, устремлённых куда-то в пространство, заплясали искорки того самого, безрассудного азарта, который Оливер так хорошо знал и так боялся, — в этом есть смысл. — Мари, — Оливер перевёл на неё взгляд, полный усталой, обречённой мольбы, — ты сейчас серьёзно? Ты поддерживаешь этот безумный план? — А ты предлагаешь сидеть и ждать? — парировала она, и её голос, только что тихий и задумчивый, зазвенел сталью. — Ждать, пока Август очнётся и снова полезет в самое пекло? Ждать, пока Лоренцо и Мико будут рисковать собой, прикрывая его? Ждать, пока Сомов узнает, что мы его вычислили, и сбежит? Мы столько раз сидели и ждали, Оливер. И каждый раз это заканчивалось тем, что кто-то из наших был на волосок от смерти. Я больше не хочу ждать. Оливер перевёл взгляд с неё на Сашу, потом обратно, и его плечи, напряжённые и вздёрнутые, медленно, очень медленно опустились. — Чёрт с вами, — выдохнул он наконец, и в его голосе, помимо обречённости, прозвучала та самая, знакомая, ворчливая, но тёплая нотка, которая всегда означала, что он согласен. — Я в деле. Но если нас убьют — я вас лично задушу на том свете. Обоих. И Августа заодно. За то, что втянул нас во всё это. — Договорились, — улыбнулся Саша, и в его глазах, зелёных и воспалённых, вспыхнул тот самый, безрассудный, опасный огонь. — Тогда у нас есть одна ночь, чтобы придумать, как пробраться в охраняемый морг и не умереть.

***

Осенний воздух был свеж и прозрачен, как горный хрусталь. Он пах прелой листвой, влажной землёй и едва уловимым дымком далёких костров где-то в долине. Солнце, уже не летнее, но всё ещё щедрое, заливало золотом величественное здание университета — огромное, сложенное из серого камня, с высокими стрельчатыми окнами, башенками и резными фронтонами, которые придавали ему сходство со старинным замком. А вокруг, куда ни кинь взгляд, высились горы — древние, поросшие густым, тёмно-зелёным лесом, с седыми шапками снега на самых вершинах. От этого зрелища захватывало дух. — We're finally here, Marie! — восторженно выдохнул Оливер, и его голос, полный почти детского счастья, разнёсся над площадью. Он сжимал руку Мари в своей, и его глаза, голубые и сияющие, впитывали каждую деталь открывавшегося перед ним пейзажа. — Just look at it! It's magnificent! It's simply… words fail me! — Oui, — улыбнулась Мари, и её тёмные глаза, в которых отражались золотые купола и острые шпили, светились тихим, глубоким счастьем. — Cet endroit est incroyable. Она обернулась назад, туда, где чуть поодаль стояли их родители, и её улыбка стала теплее, благодарнее. — Merci papa, de m'avoir aidé à entrer à l'université. On n'y serait pas arrivés sans toi. Бернард Мартен, её отец, — низенький, кругленький мужчина с румяными щеками и добрыми, окружёнными сеточкой морщин глазами, — просиял и, отмахнувшись, словно речь шла о каком-то пустяке, произнёс с мягким, певучим французским: — Ce n'est rien, ma chère. Ce n'était pas plus difficile que de vendanger à la distillerie de ton grand-père. Et crois-moi, la vigne, c'est bien plus de travail. — Chérie, prends soin de toi, — добавила Аврора Мартен, мать Мари, — высокая, статная женщина с той же гордой осанкой и тёмными, глубокими глазами, что и у дочери. Она подошла ближе и, поправив выбившуюся прядь волос Мари, заправила её за ухо с бесконечной, почти болезненной нежностью. — Écrivez-nous. Tous les jours. Et surtout, n'ayez pas froid: j'ai joint le pull en laine que votre grand-mère vous a tricoté. — Maman, je ne vais pas rester au pôle Nord, — мягко улыбнулась Мари. — Don't you dare hurt our girl! — причитала тем временем София Брант, мать Оливера, дёргая сына за рукав и поправляя ему галстук в сотый, наверное, раз. Она была такой же светловолосой и сероглазой, как и он, и её лицо, обычно такое безмятежное, сейчас было озабоченным до крайности. — Watch your diet, don't stay up late studying, don't forget to call, don't get into trouble, and generally behave yourself! — Don't be silly, Sophie, — отмахнулся Грегор Брант, отец Оливера, — высокий, широкоплечий мужчина с властным, но не лишённым тепла лицом. Он был крупным промышленником, производителем чая, и его состояние исчислялось с многими нулями, но сейчас, глядя на сына, он был просто отцом — чуть взволнованным, но гордым. — Oliver is not stupid. He can handle it. — Welcome, Marie Martin and Oliver Brant! — раздался вдруг звонкий, радостный голос, и к ним, сияя приветливой улыбкой, подошла высокая, статная женщина с пышными, убранными в строгую причёску волосами и умными, живыми глазами. Она была одета в элегантный, но строгий костюм, а на лацкане её пиджака красовался значок университета. — I am Anna Viktorovna, the director of this institution. I am pleased to welcome you within our walls. — Здравствуйте, — с некоторым затруднением, тщательно выговаривая русские слова, проговорила Мари. Их с Оливером русский всё ещё хромал, но они усердно занимались всё лето перед поступлением. — Belle prononciation, Marie. — похвалила её Анна Викторовна, и в её глазах промелькнуло искреннее одобрение. — Vous vous êtes bien préparé. Je suis sûr que vous allez vite prendre le coup de main. На площади перед университетом тем временем собиралась толпа первокурсников с родителями. Кто-то прощался, смахивая украдкой слезу, кто-то, наоборот, радостно смеялся и фотографировался на фоне величественного фасада, кто-то нервно теребил в руках документы, а кто-то просто озирался по сторонам с тем особым, растерянно-восторженным выражением, какое бывает только у людей, впервые ступивших на порог новой жизни. — You can go forward to your group, — продолжала Анна Викторовна, указывая рукой в сторону центральной аллеи. — The formal ceremony will begin soon, after which you'll meet your advisors, mentors, and student council members. They will be your guides to the university world, so I recommend establishing contact with them right away. Оливер и Мари вместе с родителями прошли чуть вперёд, осматривая огромную, утопающую в зелени и золоте территорию, но стараясь держаться ближе к тому месту, откуда они пришли. Оливер, даже поглощённый красотой окружающего пейзажа, невольно разглядывал всё ещё входящих через главные ворота студентов. Их было много, очень много, и значительная часть — иностранцы. Слышалась французская, немецкая, итальянская, японская речь, мелькали лица всех оттенков кожи и разреза глаз. Это место было настоящим плавильным котлом культур, и от этого захватывало дух. — Hey, Marie, look, — вдруг тихо, почти шёпотом, произнёс Оливер, кивая в сторону входа. Сквозь толпу, не смешиваясь с ней, а словно прорезая её, как лезвие ножа, шёл парень. Он был чрезвычайно молод — на вид ему едва ли можно было дать больше шестнадцати, — но что-то в его осанке, в том, как он двигался, заставляло усомниться в этом первом впечатлении. Чёрные, как вороново крыло, волосы были зачёсаны назад с той особой, небрежной, но продуманной элегантностью, которая даётся только врождённым вкусом. Карие глаза, глубокие и бездонные, смотрели на мир с выражением холодного, отстранённого безразличия — так, словно всё вокруг было лишь декорацией для скучного, давно надоевшего спектакля. Бледность, почти болезненная, и худоба придавали ему ещё более юношеский, почти бесплотный вид. Рядом с ним шла женщина азиатской внешности — немолодая, но всё ещё красивая той особой, благородной красотой, которая не увядает с годами, — и высокий мужчина с тростью для слепых, чьи тёмные очки скрывали глаза. Они о чём-то негромко переговаривались с директрисой, но сам парень, казалось, вообще не был заинтересован в происходящем. Его взгляд скользил по толпе, ни на чём не задерживаясь. Чуть позади него, словно тень, держалась девушка с такими же иссиня-чёрными волосами и той же внешностью — очевидно, сестра. — Oliver, — выдохнула Мари, сжимая его локоть, и в её голосе прозвучало неподдельное изумление, — Voici le fils de Wilhelm Werner! — He's kind of… puny for the son of a famous detective, — хмыкнул Оливер, но его ухмылка тут же сползла с лица, когда он заметил, что парень — этот самый Август Вернер — повернул голову и, поймав его взгляд, недовольно нахмурился. В его карих глазах, только что пустых, промелькнула искра раздражения — такая острая, такая колючая, что Оливер невольно поёжился. — I hope we won't have to share a room with him, — пробормотал он. Торжественная часть прошла своим чередом: речи, аплодисменты, цветы, напутственные слова. А потом настало время заселяться в общежитие. — Les pensées sont des choses, Oliver, — улыбалась Мари. Комната в общежитии оказалась частью общего блока — несколько спален выходили в просторную общую кухню-гостиную, которая, судя по всему, служила местом сбора для всех обитателей этого крыла. Им сказали, что они будут жить с третьекурсниками, и Оливер, всё ещё надеявшийся на лучшее, открыл дверь в общую зону, ожидая приятного знакомства. То, что они увидели, заставило его остановиться на пороге. За большим деревянным столом, застеленным скатертью, сидели трое. Японка с длинными, иссиня-чёрными волосами, заколотыми в тугой, строгий узел, и холодным, отстранённым лицом, которая молча, почти медитативно, цедила зелёный чай из крошечной керамической чашки. Рядом с ней — смуглый, темноглазый парень с резкими, хищными чертами лица и ленивой, насмешливой улыбкой, который, развалившись на стуле, что-то оживлённо рассказывал, активно жестикулируя. И третий — тот самый хмурый немец, что так не понравился Оливеру на площади. Он сидел чуть поодаль, уткнувшись в какую-то книгу, и всем своим видом демонстрировал полнейшее, абсолютное безразличие к происходящему. — Oh, what an honor! — воскликнул Грегор Брант, отец Оливера, делая шаг вперёд и простирая руку для приветствия. — You must be August Werner, Wilhelm's son? I've heard so much about your father! His investigative methods are a revolution in forensic science! Август — а это был, несомненно, он — поднял глаза от книги и натянул на лицо доброжелательную, почти лучезарную улыбку, которая так разительно контрастировала с его обычным выражением, что Оливер на мгновение опешил. — Yes, yes, you are probably Mr. Gregor Brant? — произнёс он, поднимаясь со стула и пожимая протянутую руку с той особой, отточенной вежливостью, которая выдавала в нём человека, привыкшего к светским приёмам и дипломатическим уловкам. — Oh, my father talked so much about you! Your tea is the best in Europe! I personally only drink Brant Earl Grey. Exclusively. Последовало «приятное» знакомство с участием родителей, обмен любезностями, дежурные фразы и улыбки. Но когда дверь за взрослыми наконец закрылась и Оливер с Мари остались наедине со своими новыми соседями, они быстро поняли одно: им здесь не выжить. — My name is Lorenzo, for friends — just Lorenz! — затараторил итальянец, едва родители скрылись за дверью. Он тут же пересел ближе к ошарашенным первокурсникам и, поставив локти на стол, подпёр подбородок кулаками с видом человека, приготовившегося к долгой и приятной беседе. — We're already in our third year, and oh my god, it's so exciting! Two more years and we'll graduate! Oliver, you wouldn't mind rooming with me, would you? The thing is, August, our dear German, doesn't really enjoy company, so he's been given his own bedroom, and I'll be your roommate. Speaking of August, he's not much of a talker, so don't even try to get anything out of him. We've known him since childhood; he's the youngest, so Miko and I asked for him to live with us. We're just keeping an eye on him, so to speak. — Don't make noise, — кратко, не отрываясь от своей чашки, произнесла Мико. — Don't ask questions. Don't interfere. — And this is Miko, — Лоренцо махнул рукой в её сторону, ничуть не смутившись её ледяным тоном. — She's not much of a talker either, but I think you'll make friends with her, Marie. She only seems cold, but she's actually very sensitive. She loves taking care of plants. She thinks they're alive. She has a whole greenhouse on her windowsill, and if you accidentally bump a ficus, she'll sulk for three days. She's also a wonderful cook. And she sings. True, only when she thinks no one's listening. And… — Halt endlich den Mund! — нахмурился Август, не поднимая глаз от книги, но в его голосе, помимо раздражения, промелькнула та особая, почти неуловимая нотка, которая выдавала его с головой. Лоренцо просиял. — Sapevo che ti mancavo! — Nice to meet you, — улыбнулась Мари, пытаясь сгладить неловкость. У Оливера же, стоявшего рядом, дёргался левый глаз. Это было начало. Начало их долгого, трудного, полного конфликтов, непонимания, ссор и примирений года. Года, который навсегда изменил их всех. Года, который превратил случайных соседей в семью.