Детективы

Саша проснулся за миг до того, как серый свет просочился сквозь щели в бумажных шторах. Ночь уже отступила, день ещё не вступил в свои права, и мир застыл в зыбком равновесии между сном и явью. Всё вокруг казалось не вполне настоящим: будто бы мебель, стоящая вдоль стен, растворялась в полутени, а по полу, покрытому вытертым ковром, ползли призрачные полосы холодного света. Где-то далеко, за лесистыми грядами холмов, небо только начинало розоветь, и этот робкий румянец был почти неразличим сквозь плотную завесу облаков. Но здесь, в комнате Августа, царил полумрак — мягкий, обволакивающий, как старое шерстяное одеяло, пахнущий пропитанным временем деревом, ладаном, и его собственным, давно родным запахом, в котором Саша различал что-то терпкое, чуть горькое и невероятно успокаивающее. Саша лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Августа. Тот спал на спине, раскинувшись с беззащитной небрежностью, какая бывает только у людей, редко позволяющих себе расслабиться даже во сне. Одна рука откинута в сторону, пальцы чуть сжаты, словно он всё ещё сжимал что-то невидимое — воспоминание о недавней тревоге или, может быть, чей-то призрак. Другая лежала на груди, и Саша видел, как медленно, ровно поднимается и опускается ткань футболки, почти неощутимо, но всё-таки неумолимо, указывая на то, что жизнь продолжается. Тёмные волосы разметались по подушке, образуя беспорядочный венок, оттеняя бледную кожу — она казалась ещё светлее на фоне тёмной наволочки. Под глазами залегли тени — не такие глубокие, как в больнице, но всё ещё заметные, словно следы не только бессонных ночей, но и всех тех слов, которые так и не были сказаны. Август не улыбался во сне, но и не хмурился. Его лицо было спокойным, почти отрешённым, будто он наконец нашёл тот островок тишины, который так отчаянно искал в последние недели, и сейчас плыл к нему сквозь зыбкие сны, держась за его спасительную сушу. Саша думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера, в грохоте выстрелов и запахе формальдегида, он был уверен, что не забудет ни секунды этого кошмара. Всё казалось выжженным в мозгу, как клеймо: вспышки боли, тяжесть дыхания, липкий страх на коже. А сегодня утром всё, что осталось от вчерашнего, — тупая боль в скуле, куда пришёлся удар, и сладковатый, противный привкус во рту, который никак не выветривался, будто напоминание о прошедшей ночи, о её реальности. И этот человек, лежащий рядом. Живой. Тёплый. Настоящий. Саша невольно улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается смесь облегчения, смущения и тихой радости. Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, убрал прядь волос, упавшую Августу на лоб. Движение получилось почти невесомым, будто он боялся спугнуть это хрупкое утро, нарушить баланс между покоем и тревогой. Август не проснулся — только чуть нахмурился во сне, словно где-то в глубине, на краю сновидений, почувствовал неладное, лёгкое беспокойство, но не позволил ему вырвать себя из долгожданного покоя. Саша замер, сердце у него забилось чуть быстрее, потом, преодолевая стеснение, невесомо, едва касаясь, прижался губами к его щеке. Кожа была тёплой, гладкой, пахла так, как пахнет только человек, с которым ты делишь постель и прошлое, тревоги и надежды. — Август, — позвал он шёпотом, почти беззвучно, так, будто боялся, что даже слово может разрушить это утро. Август не пошевелился. Только дыхание стало чуть глубже, словно он услышал, но не подал виду, уцепившись за сон, как ребёнок за одеяло. — Август, — повторил Саша чуть громче и легонько потряс его за плечо, аккуратно, с осторожностью, в которой слышалась нежность и неуверенность. Август завозился, замычал. Голос был сонный, хриплый, без капли привычной язвительности — одна усталость человека, которого вырвали из забытья, но который всё ещё не готов возвращаться в реальность. — Вставай, — не унимался Саша. Он наклонился и поцеловал его в висок — быстро, коротко, почти по-мальчишески, просто чтобы досадить, чтобы проверить, насколько далеко можно зайти, прежде чем Август окончательно проснётся и начнёт ворчать. Август вздохнул так тяжело, будто собирался поднять весь мир, и медленно открыл глаза. Сначала они были мутными, ни на чём не сфокусированными, и в них не было ничего, кроме утренней растерянности, того острого чувства, когда не знаешь, где ты находишься и что было вчера. Потом зрачки сузились, приспосабливаясь к свету, и взгляд наконец нашёл Сашу, застыл на нём — сначала непонимающе, потом с проблеском узнавания, и, наконец, с той самой лёгкой усмешкой, в которой Саша всегда улавливал больше заботы, чем Август готов был признать. — Надо было оставить тебя в морге, — произнёс Август, и голос его обрёл привычную язвительность, как будто с этим возвращалась к нему и часть привычного мира. — Спасибо, но мне в жизни жмуриков и так хватит, — неловко улыбнулся Саша, чувствуя, как к щекам приливает краска. Он не знал, отчего смущается — от утренней близости или от этого странного, почти интимного диалога, который они вели шёпотом, словно боялись разбудить кого-то третьего, невидимого и всё ещё таящегося между теней на полу. Август ничего не ответил. Он смотрел на Сашу, и в его глазах, поверх усталости и сонной тяжести, проступало что-то другое — то, что он редко показывал даже наедине, та осторожная нежность, которую он прятал за колкостью и сарказмом. Саша наклонился и поцеловал его. Поцелуй вышел коротким, почти целомудренным, но в этой тишине, в этом полумраке, в этом ещё не проснувшемся мире он казался важнее любого долгого, страстного признания. Август не успел ответить — Саша отстранился первым, всё ещё улыбаясь той виноватой, смущённой улыбкой, которая у него получалась, когда он чувствовал, что перегнул палку, что перешёл невидимую грань между привычным и новым. — Не пытайся меня задобрить, — проворчал Август, приподнимаясь на локтях. Волосы его, обычно тщательно уложенные, торчали во все стороны, на щеке отпечатался след от подушки, а в глазах виднелось раздражение пополам с теплом. — Я запомнил, что ты нарушил мой сон. — Думаю, утренний кофе поднимет тебе настроение, — заметил Саша и, перевернувшись на спину, устроил голову у него на коленях, как ребёнок, ищущий защиты и уюта. Август замер на секунду, глядя на него сверху вниз — на рыжие, растрёпанные волосы, рассыпавшиеся по одеялу, на улыбающееся, ещё сонное лицо, на глаза, которые смотрели с таким беззащитным, почти детским доверием. Потом его пальцы, длинные и бледные, сами собой, помимо воли, запутались в рыжих прядях. Он начал перебирать их медленно, лениво, как кошка, которая не знает, хочет ли она играть или просто мурлыкать от удовольствия, и в этом движении было столько невысказанного, что Саша затаил дыхание. — Сегодня будет тяжёлый день, — сказал он. Голос был тихим, ровным, но в нём звучала глухая, усталая нотка, а пальцы продолжали гладить волосы Саши — успокаивающе, почти машинально, будто в этих прикосновениях можно было найти опору. — Знаю, — тихо отозвался Саша. Он закрыл глаза, позволяя этим прикосновениям убаюкать себя, как если бы у них всё ещё было время на сон. — Но мы справимся. — Откуда такая уверенность? — в голосе Августа проскользнула усмешка, не злая, а скорее усталая, с лёгкой ноткой удивления, словно он хотел верить, но не решался. Саша открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. — Потому что ты со мной, — сказал он просто. — А когда ты рядом, у меня всегда есть план. Даже если этот план — «импровизировать». Август фыркнул — коротко, почти беззвучно, но в этом звуке было больше признательности, чем насмешки. — Импровизировать? Ты называешь «импровизацией» вчерашний побег из морга? — Я называю это «творческим подходом к решению проблем». — Я называю это «чудом, что вы остались живы». Они помолчали. За окном, за стёклами, затянутыми утренней дымкой, начинал заниматься новый день. Где-то вдалеке первые лучи солнца золотили верхушки деревьев. Саша чувствовал тепло Августа сквозь тонкую ткань, чувствовал, как его пальцы всё ещё перебирают волосы, и думал о том, что это, наверное, и есть счастье — когда самое страшное уже позади, самое трудное ещё впереди, но ты не один. — Ладно, — Август вздохнул и легко похлопал его по макушке. — Поднимайся. Кофе, говоришь? Если он не вернёт меня к жизни, я объявляю голодовку. Саша рассмеялся — негромко, искренне, и этот смех, живой и лёгкий, разлился по комнате, разгоняя остатки ночных теней. Низкий стол из тёмного, как загустевшая патока, дерева был накрыт с той безупречной, почти ритуальной аккуратностью, которая выдавала привычку старых слуг, десятилетиями служивших в Академии. Белоснежная скатерть, отливающая в утреннем свете холодной голубизной, как первый снег, лежала без единой складки. Фарфор с тончайшей синей росписью, напоминавшей застывшие на белом льду реки, бамбуковые подставки для палочек, хранящие в волокнах слабый, сухой запах далёких рощ, пиалы с рисом, от которого поднимался едва уловимый, сладковатый пар, мисочки с мисо-супом, источавшим тёплый, солоноватый, ферментированный дух, — всё стояло на своих местах, как будто не люди готовились к завтраку, а само пространство настраивалось на умиротворяющий лад. Саша, глядя на эту композицию, ощутил в груди странный холодок почтения, словно вошёл не в столовую, а в храм, где каждая вещь была безмолвной молитвой о покое. Он вспомнил их гулкую университетскую столовую с подносами из серого пластика и пятнами пролитого чая на столешницах — от того воспоминания веяло теплом и хаосом, а здесь царила стерильная, замершая красота, и это заставляло его чувствовать себя чужим, неловким, словно он боялся испортить дыханием эту идеальную тишину. Девушки в простых, строгих кимоно цвета индиго, тёмного и глубокого, как ночное небо перед рассветом, бесшумно скользили по комнате. Одна — с чайником, от которого тянулся горьковатый, вяжущий, с травяной терпкостью аромат, обещающий долгое, горькое послевкусие; другая — с подносом закусок, где матово поблескивала запотевшая керамика. Их движения были отточены до такой степени, что казались частью интерьера: плавные, почти невесомые, подобные течению воды по наклонному стеблю бамбука, они не нарушали тишину, а лишь подчёркивали её, наслаивая на неё шёпот шёлковых подолов по циновкам. Саша, всё ещё непривыкший к такому обращению, провожал их взглядом с тем застенчивым любопытством, с каким человек из другого мира наблюдает за чужим, непонятным ритуалом. Ему вдруг подумалось, что ещё месяц назад он бы счёл такое прислуживание унизительным, неловким, а теперь он видел в этом странную форму уважения к еде и моменту, и от этой мысли на душе стало неспокойно: не слишком ли быстро он привыкает к тому, что раньше презирал? Август тем временем что-то говорил по-японски — быстро, отрывисто, с той металлической, не терпящей возражений интонацией, которая резала воздух, как хорошо заточенное лезвие. Мужчина, напротив, пожилой, с выправкой военного, напоминавшей остов старого, но всё ещё крепкого корабля, слушал, склонив голову так низко, что на загривке проступили глубокие, как трещины в сухой земле, морщины, и отвечал короткими, почтительными фразами. Его голос звучал глухо, словно из-под земли, и в нём слышался не страх, но та особая, взращённая десятилетиями службы покорность, которую Саша видел раньше лишь в старых фильмах. Саша не понимал ни слова, но ему казалось, что он улавливает самую суть, её горький привкус на языке: распоряжения, уточнения, разрешение какого-то старого, застарелого вопроса, висевшего в воздухе тяжёлым, влажным облаком. И когда мужчина наконец поклонился — низко, с хрустом в пояснице, эхом отдавшимся в тишине, — и вышел, бесшумно притворив за собой дверь, так что та лишь едва слышно выдохнула, касаясь косяка, Саша выдохнул — не то с облегчением, смывающим липкую плёнку напряжения с нёба, не то с обострённым, покалывающим любопытством. — Непривычно находиться в Академии и завтракать без друзей за общим столом, — хмыкнул он, беря в руки палочки. Они казались ему скользкими, как отполированная галька, и непривычно лёгкими, почти невесомыми, будто держишь не инструмент, а две сухие веточки, готовые переломиться в пальцах. От лакированного дерева шёл слабый, химически-сладковатый запах, отдающий в горле лёгкой горечью. Август уже вовсю уплетал рис, действуя палочками с той пугающей лёгкостью, которая выдавала годы практики. Зёрнышки риса, липкие и белые, исчезали в его рту с ритмичностью метронома, и в этой машинальной, отточенной красоте было что-то от хищной птицы, клюющей добычу — быстро, точно, без единой промашки. Он даже не смотрел на палочки, и Саша на миг ощутил укол зависти и восхищения, смешанный с нежностью: Август делал всё так, будто мир был инструментом в его руках. — Думаю, они не обидятся, — отозвался Август, и его голос прозвучал с той ленивой, сытой хрипотцой, которая бывает только утром, после первой нормальной еды за долгое время. — Как-никак, теперь мы имеем право находиться наедине чаще. — Мы и до этого проводили много времени вместе, — заметил Саша, с недоверием глядя на свою пиалу. Рис был липким, белым, почти стерильным, зернышко к зёрнышку, и от него поднимался лёгкий, чуть молочный пар, щекотавший ноздри. Рядом стояла маленькая мисочка с соевым соусом, тёмным, как старое зеркало, и что-то маринованное, розовое, с незнакомым острым, щиплющим запахом, от которого у Саши защипало в переносице. Он подумал о том, как мама когда-то подавала на завтрак творог с вареньем, и в груди на секунду разлилось щемящее тепло. — Я имел в виду, что теперь они понимают, почему мы проводим время вместе, — поправил Август, бросив на Сашу быстрый, острый взгляд исподлобья, в котором на дне привычной уверенности дрожала едва заметная, уязвимая тень. И, сделав глоток из чашки, скривился так, будто проглотил не чай, а жидкую горечь, смешанную с пеплом. Его горло судорожно дёрнулось, сдерживая рвотный позыв, а на висках проступила тонкая голубая жилка. — Чёрт. — Что-то не так? — удивился Саша. Он отложил палочки, которые с тихим, сухим стуком ударились о подставку, и потянулся за своей чашкой. Пальцы ощутили обжигающее тепло керамики, и этот жар странно контрастировал с ледяным комком, вдруг застывшим в животе. — Нет. Просто я просил кофе, — Август отставил чашку с таким брезгливым, подчёркнутым стуком, словно ставил на стол дохлую мышь. Его губы всё ещё кривились в гримасе отвращения, и в этом было что-то неожиданно трогательное, детское. — А Генрих, видимо, уже распорядился господину Акио, чтобы мне приносили только успокаивающий чай. Август с таким неподдельным, почти детским возмущением смотрел на свою чашку, что Саша едва сдержал улыбку, почувствовав, как она распирает щёки изнутри. Немец злился на напиток, как на живого обидчика, и в его глазах, поверх обычного стального блеска, полыхнуло то самое упрямство, с каким он когда-то, в университете, спорил с преподавателями. Он даже отодвинул чашку подальше, и его пальцы, длинные и бледные, барабанили по столу нервную, раздражённую дробь, как будто это могло изменить вкус или испарить ненавистную жидкость. — Поскорей бы в Россию, — проворчал Август, возвращаясь к еде. Рис исчезал с удивительной скоростью — казалось, он компенсировал отсутствие кофеина количеством углеводов, и в этом механическом, сосредоточенном жевании было что-то от солдата, заглатывающего паёк перед боем. — Хочешь поскорее скрыться от любви Генриха? — посмеялся Саша, наконец решившись попробовать розовый маринованный корень. Имбирь хрустнул на зубах, обжёг язык острым, пряным огнём, ударил в нос, и Саша зажмурился, чувствуя, как слёзы проступают на глазах. Во рту разлился жар, смешанный с кисло-сладким послевкусием. — Уж больно она меня душит, — согласился Август и, отложив палочки, сложил руки на груди. Он глубоко, театрально вздохнул, так что плечи приподнялись и застыли на секунду, а потом медленно опали. Лицо его приняло то самое напыщенное, покровительственное выражение, которое он умел копировать с убийственной точностью, — оно словно надевалось на его черты, как маска, натянутая поверх привычной сдержанности. — Mein Schatz, Koffein kann Anfälle verursachen, es ist besser, Passionsblumenkräuter zu trinken. Он произнёс это низким, певучим голосом, чуть растягивая гласные так, что они тянулись, как патока, липкие и приторно-ласковые, и в его интонации было столько тепла, столько наигранной, обволакивающей заботы — и одновременно столько неуловимого, почтительного ужаса перед этим человеком, слышимого в микроскопическом дрожании последней гласной, что Саша не выдержал. Он рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову, так что слёзы, уже набухшие от имбиря, выступили на глазах и потекли по щекам, солёные на губах. Смех вырывался из груди толчками, освобождая от напряжения, и в такт ему колотилось сердце — быстро, горячо. Август смотрел на него, и в его собственных глазах, поверх привычного раздражения, застывшего серой льдиной, светилось что-то тёплое, почти смущённое, дрожащее в уголках губ. — Ну, в чём-то я с Генрихом согласен, — сказал Саша, отдышавшись и вытирая влажные глаза тыльной стороной ладони. — Не начинай, — наигранно возмутился Август, но в его голосе не было настоящей злости. Одна лишь усталая, домашняя привычка спорить, обёрнутая в тёплый, с хрипотцой, тембр, какой бывает у тех, кто только что смеялся. Он дёрнул плечом, отводя взгляд, но Саша успел уловить в этом движении не раздражение, а почти кошачье удовольствие от привычной пикировки. — Ты полностью состоишь из кофеина и ещё пренебрегаешь питанием. В универе ты завтракал буквально воздухом, запивая его чёрной жидкостью, — Саша нахмурился, но за этим нахмуренным лбом пряталась та особая, почти материнская тревога, которая копилась в нём. Раньше он просто замечал это, а теперь понимал, что его злит не сам кофе, а страх — липкий, холодный страх за человека, который не умеет быть слабым. — Это называется «интервальное голодание», — парировал Август с той менторской интонацией, с какой когда-то объяснял ему лекции. Он чуть склонил голову набок, и свет упал на его скулы, сделав лицо ещё более острым, почти болезненно-красивым. — Очень полезно для мозга. — Твой мозг и так работает лучше, чем у большинства людей. Оставь хоть что-то для нас, смертных, — Саша покачал головой, и в этом жесте была не лесть, а искреннее, почти благоговейное восхищение, смешанное с горечью. Он знал, каким хрупким бывает этот блестящий разум на грани приступа. — Выключи режим «мамочки», — вздохнул Август, но в его вздохе, шелестящем и долгом, не было усталости — была лёгкая, ласковая покорность, с какой принимаешь неизбежное, как принимают дождь за окном, с которым нельзя спорить. Он накрыл свою чашку ладонью, будто ставя точку в разговоре, и кончики его пальцев чуть заметно дрогнули. Они ещё немного поспорили — о кофеине, о рисе, о том, вредно ли смешивать имбирь с мисо-супом, — и в этой тихой перепалке, в этом будничном, почти семейном препирательстве, где каждое слово было пропитано не злостью, а уютным, как старый плед, теплом, было что-то удивительно успокаивающее. Саша забыл на мгновение о Сомове, о морге с его ледяным, формалиновым запахом, о предстоящей игре, давящей на плечи бетонной плитой. Он просто сидел напротив Августа, в тёплой, пахнущей деревом и зелёным, терпким чаем комнате, слушал, как за окном едва слышно шелестит ветер в соснах, и чувствовал, как напряжение покидает его плечи, стекая вниз, к полу, оставляя после себя приятную, звенящую пустоту. А потом зазвонил телефон. Резко, настойчиво, врезаясь в тишину, как нож в застывшее, плотное масло. Звук был холодным, вибрирующим, он ударил по натянутым нервам, и Саша вздрогнул всем телом, ощутив, как по позвоночнику пробежала ледяная искра. Он перевёл взгляд на экран. Светящееся, холодное, голубоватое имя, высвеченное безжалостными пикселями: «Отец». Улыбка сползла с его лица медленно, как тающий снег, и на переносице залегла глубокая, похожая на старый шрам складка. Он смотрел на телефон, как на змею, которая выползла из тёмного угла и теперь замерла, сверкая чешуёй, ожидая, когда он сделает первое, роковое движение. Сердце в груди пропустило удар, а потом забилось часто, гулко, отдаваясь тупой болью в висках. Август заметил. Он всегда замечал, даже то, что Саша прятал в самых тёмных глубинах. Его палочки замерли на полпути ко рту, и рисинка, сорвавшись, упала обратно в пиалу с тихим, почти неслышным чмоканьем. А взгляд, тёплый и расслабленный ещё секунду назад, подёрнутый дымкой утренней нети, стал внимательным, острым, как бритва, скользнул по лицу Саши, считывая каждую тень, каждую дрогнувшую жилку. — Ответь, — сказал он тихо, осторожно, и его голос прозвучал так, словно он успокаивал испуганное животное. Он не приказывал, он словно просил за саму реальность, за ту хрупкую возможность, что звенела сейчас в воздухе. — Он твой отец. Саша поднял на него глаза. В них плескалось то самое — гремучая смесь страха, злости, старой, как мир, обиды и детской, неуклюжей, почти постыдной надежды, которую он сам в себе ненавидел лютой ненавистью. Глаза щипало, а в горле застыл колючий, горячий ком. — Он не заслуживает, — начал было Саша, и его голос, хриплый и сдавленный, сорвался почти на шёпот. Пальцы, лежащие на столе, сжались в кулак, ногти больно впились в ладонь, оставляя лунки на коже. — Не сейчас, Саша, — Август покачал головой медленно, плавно, как маятник, отмеряющий последние секунды. В его глазах не было ни капли осуждения, только усталое, спокойное понимание, которое охлаждало гнев лучше любых слов. — Сейчас просто ответь. Пауза затянулась, густая, как тот самый чай пассифлоры, липкая и тяжёлая. Телефон продолжал звонить, и каждое новое «дзынь-дзынь», резкое и металлическое, было похоже на удар кнута по оголённым нервам. Саша глубоко, судорожно вздохнул, чувствуя, как воздух со свистом входит в лёгкие и застревает там, царапая горло, а к горлу подкатывает комок — не гнева, нет, чего-то более горького, более липкого, имеющего вкус анемичной крови и запах больничной палаты, от чего хотелось сбросить трубку и забыть этот звонок навсегда. Потом его пальцы, всё ещё дрожащие, холодные и влажные, скользнули по стеклу экрана, ощущая его гладкую, безжизненную поверхность, и он поднёс телефон к уху. — Саша? — Голос отца был низким, хриплым, пробирающим до костей, и в нём, помимо обычной командирской твёрдости, похожей на гранит, звучало что-то ещё, надтреснутое, ломкое. То, что Саша слышал лишь однажды — много лет назад, в белой, стерильной больничной палате, пропахшей хлоркой и увядшими цветами, когда мать только узнала о раке. И от этого узнавания у Саши перехватило дыхание. — Да, отец, — ответил он. Голос предательски дрогнул, как натянутая до предела струна, но он сжал зубы так, что желваки заходили ходуном, и заставил себя звучать ровно, спокойно, как солдат на докладе. — О Господи… — Выдох. Глубокий, сдавленный, с присвистом, полный такого облегчения, что Саше показалось, будто он услышал, как у отца подкосились ноги. — Ты в порядке? Пауза. Саша смотрел на свои руки, на побелевшие, словно выточенные из кости костяшки, на то, как пальцы вцепились в край стола, оставляя на полированном дереве влажные следы пота. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться с криком. Август сидел напротив, не двигаясь, как каменное изваяние, и его взгляд — твёрдый, спокойный, цвета грозового неба — был единственным якорем в этом шторме, единственной точкой опоры. — Да, — сказал Саша. Слово вышло коротким, сухим, как щелчок. — Я в порядке. Молчание. Долгое, густое, как смола, в которой тонут звуки и мысли. Саша слышал дыхание отца — тяжёлое, прерывистое, влажное, словно тот стоял не в сотнях километров, а прямо здесь, за дверью. И чувствовал, как его собственное сердце замедляется, подчиняясь этому мерному, тяжёлому ритму, но всё ещё ноет где-то под рёбрами тупой, знакомой болью. — Мне Август сообщил, что ты натворил и где ты находишься, — произнёс Николай, и в его голосе, поверх привычного, железного контроля, проступила усталость, глубокая, как осенняя распутица. Не раздражение. Усталость. Она сочилась из каждой паузы, из каждого слога. Саша представил его с пугающей ясностью: одного в гостиничном номере, залитом серым, безжалостным утренним светом, с тяжёлой тростью в руке, застывшего перед выключенным, тёмным телевизором, отражающим его одинокую фигуру. И ему стало почти больно — острой, режущей болью, какая бывает, когда видишь, как трескается вековая скала. — Я… — начал он, не зная, что сказать. Слова застряли в горле острыми осколками. Хотелось нагрубить, защититься привычной броней. Хотелось сбросить трубку в бездну молчания. Хотелось крикнуть в этот динамик, раздирая связки: «А ты сам не творил такого в моём возрасте?!» Но он посмотрел на Августа, на его спокойное, выжидающее, бледное в утреннем свете лицо, на слегка приподнятую бровь — и промолчал. Сжал зубы до скрежета. Проглотил гнев, чувствуя, как он катится вниз по пищеводу горьким, обжигающим комом. — Будь осторожен, — сказал Николай. Его голос дрогнул на последнем слоге, почти неуловимо, как лопается лёд на весенней реке. И положил трубку. Короткие, бездушные гудки. Саша сидел, прижимая телефон к уху, и слушал их, пока они не смолкли сами, сменившись ватной, мёртвой тишиной. Потом медленно, словно во сне, опустил руку и положил телефон на стол экраном вниз. Экран погас, став чёрным, как беззвёздная ночь. — Ну? — спросил Август, и в его голосе, тихом и бережном, не было ни капли любопытства, только предложение выговориться. Саша поднял на него глаза. В них всё ещё стояла обида, горечь, застарелая, как вино, но было и что-то новое — то, что он не мог назвать, но что чувствовал, как разливающееся под рёбрами, согревающее тепло, похожее на первый глоток горячего кофе. — Он не спросил, где я, — сказал Саша, и его голос звучал удивлённо, словно он сам не верил в то, что говорит. — Не спросил, с кем. Не потребовал вернуться. Просто… сказал «будь осторожен». Август кивнул — медленно, тяжело, словно каждое движение давалось ему с трудом. Он не стал говорить «я же говорил» или «твой отец не так плох, как ты думаешь». Он просто протянул руку через стол, мимо чашек и недоеденного риса, и положил свою ладонь поверх Сашиной, всё ещё сжатой в кулак. Их пальцы переплелись — холодные и тёплые, дрожащие и неподвижно-спокойные, как встречаются два течения в глубине океана. От его прикосновения веяло сухим, безопасным теплом, и Саша наконец выдохнул. — Это начало, — сказал Август. Губы его тронула тень улыбки, тёплая, как свет свечи. — Не больше. Саша выдохнул, чувствуя, как напряжение медленно, нехотя, словно зверь, уходящий в чащу, отпускает плечи, освобождая мышцы, возвращая способность дышать полной грудью. — Кофе всё-таки принесут? — спросил он, и в его голосе появилась та самая, ироничная, живая искра, которую Август так любил. — Попрошу у Лоренцо, — усмехнулся Август, и усмешка эта была похожа на луч солнца, пробившийся сквозь тучи. — Он Генриху не подчиняется. — Тогда вперёд. Они поднялись, и деревянный пол отозвался на их шаги глухим, уютным скрипом. Оставив на столе почти нетронутый, остывший чай с плавающей на дне травяной взвесью, они вышли в коридор — вдвоём, плечом к плечу, навстречу новому, тяжёлому, как ртуть, дню, который уже ждал их за порогом.

***

Тренировочный зал Академии гудел энергией — не той суетливой, лихорадочной дрожью, что пульсирует в мышцах новичков, а спокойной, сосредоточенной, как низкий, утробный гул улья, где каждая пчела знает цену своим крыльям и жалу. Воздух, пропитанный запахом старого, рассохшегося дерева, горьковатой пылью татами и едва уловимым, металлическим холодком оружейной стали, был плотным, слоистым, и каждый вдох отдавал на языке солоноватым привкусом чужого пота и собственного предвкушения. Саша, переступив порог, на миг замер; ещё вчера этот зал казался ему чужим, враждебным пространством, где каждое эхо шагов звучало насмешкой, а сегодня он ощутил почти благоговейный трепет, как перед алтарём боевого искусства, и сердце в груди отозвалось не страхом, а тихой, сосредоточенной радостью узнавания. Татами, уложенные в идеальные, словно расчерченные по линейке богов квадраты, были иссечены следами бесчисленных тренировок — лёгкими, как тени, потёртостями, тёмными, похожими на застарелые синяки полосами от бросков, едва заметными вмятинами от коленей и локтей, памятью о сотнях падений и подъёмов. Под босыми ступнями ощущалась их упругая, чуть шероховатая поверхность, пахнущая сухой рисовой соломой и временем. Где-то на грани слышимости поскрипывали половицы под чьим-то весом, и этот звук был как дыхание самого зала — мерное, глубокое, успокаивающее. Если бы кто-то сказал Саше месяц назад, что он будет стоять здесь с оружием в руках и чувствовать не ужас, а голод, он бы рассмеялся. Теперь же он понимал: этот зал перемалывал страх в силу. Август стоял в центре, скрестив руки на груди, и его фигура, подсвеченная косыми, пыльными лучами из высоких окон, казалась высеченной из серого гранита. Сегодня на нём была тренировочная форма — чёрная, облегающая, с вышитым гербом Академии на спине, серебряная нить которого вспыхивала при каждом движении, как замёрзшая молния. Ткань мягко облегала плечи, не стесняя движений, и от неё исходил слабый, хвойный запах — не то от средства для стирки, не то от самого Августа, всегда пахнущего чем-то зимним, горьковатым, как смола. В этом облачении было что-то почти сакральное, как будто он собирался не просто учить, а посвящать в таинство, и Саша, глядя на него, ощутил вдруг, как внутри разливается тепло гордости — не за себя, за Августа, за то, каким тот стал, вопреки всему. Рядом, на специальных подставках из тёмного, отполированного до маслянистого блеска дерева, покоилось оружие, и сам воздух вокруг него, казалось, дрожал от сдерживаемой угрозы. Катаны в лакированных ножнах, чёрных и алых, дремали, как змеи в зимней спячке. Посохи разной длины — от гладких, как юношеские руки, до узловатых, старческих — стояли, прислонённые к стойке, и свет играл на их гранях. Сюрикены, разложенные веером, поблёскивали тусклым, маслянистым блеском, и каждый их луч был остр, как замёрзшая слеза. Пара острых боевых вееров, раскрытых наполовину, таили в складках тусклую сталь спиц, и ещё несколько предметов, чьё назначение Саша даже не мог угадать — крючья на цепях, короткие серпы, какие-то изогнутые клинки, похожие на застывшие языки пламени, — лежали отдельно, источая почти неощутимую, холодную ауру смерти. Саша перевёл взгляд с оружия на Августа и сглотнул; горло вдруг пересохло, а пальцы сами собой сжались в кулаки, словно готовясь обхватить рукоять. Оливер, Мари и Саша стояли в уверенных, устойчивых стойках, без дрожи в коленях, как в первый, унизительный день, когда каждый бросок отдавался болью во всём теле и желанием провалиться сквозь татами. За недели тренировок их тела обрели новую память: мышцы, раньше нывшие от непривычных нагрузок, теперь гудели сытой, тёплой силой, дыхание выровнялось, а сердца бились в ровном, боевом ритме. Они успели не только научиться падать, но и освоить базовые удары руками и ногами — резкие, хлёсткие, — простейшие броски, после которых земля переставала быть врагом, и несколько ката, плавных, как течение реки, в которых тело, казалось, начинало думать само. Конечно, до мастерства им было далеко, как до звёзд, но они перестали быть «мешками с картошкой». По крайней мере, так им казалось, и эта иллюзия, хрупкая и драгоценная, придавала сил. В углу зала, в пятне тени, отбрасываемой высокой стойкой с мечами, как всегда, сидел Лоренцо. Он держал в руках чашку зелёного чая, от которой поднимался тонкий, горьковато-травянистый пар, смешиваясь с общим запахом зала. Лицо его, бледное и чуть помятое, напоминало человека, который вчера случайно понюхал то, что не следовало нюхать, и теперь расплачивается за любопытство: под глазами залегли сиреневые, как вечерние тени, круги, а кожа лоснилась нездоровой, влажной бледностью. Впрочем, глаза его — тёмные, живые, цвета крепкого эспрессо — всё ещё блестели той неубиваемой итальянской искрой, которая не гасла ни при каких обстоятельствах, даже когда всё остальное тело молило о пощаде. Саша, бросив на него короткий взгляд, почувствовал укол тревоги, смешанной с нежностью: Лоренцо всегда умел выглядеть так, будто стоит одной ногой в могиле и при этом держит её открытой для врагов. — Сегодня мы переходим к оружию, — сказал Август, и его голос, низкий и обволакивающий, раскатился по залу, как далёкий гром. Он сделал паузу, окидывая группу долгим, оценивающим взглядом, в котором читалась не холодная критика, а скорее спокойный расчёт: он видел их насквозь, каждую слабую точку, каждый зажим, но видел и то, как они выросли. Пальцы его левой руки чуть сжались на предплечье, словно он проверял собственный пульс. — Вы уже умеете держать удар. Теперь научитесь его наносить. И не только кулаком. Оливер при этих словах чуть выпрямил спину, а Мари хищно прищурилась. Саша же почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок — не страха, а острого, почти болезненного предвкушения. Ещё вчера он думал об оружии как о чём-то чуждом, пугающем, а теперь в нём проснулся голод — желание почувствовать в руке продолжение собственной воли. Август заметил этот блеск в его глазах и едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся. Он подошёл к стойке с оружием — его шаги, мягкие и бесшумные, как у хищника, почти не тревожили половиц — и взял катану. Лезвие, вынутое из ножен с тихим, поющим шелестом, сверкнуло в свете ламп холодным, почти живым блеском, похожим на вспышку зимней молнии. Сталь пахла льдом и маслом, и этот запах ударил в ноздри, щекоча первобытный, опасный инстинкт. Август сделал несколько выпадов — быстрых, хлёстких, почти невидимых глазу, и движение его было сродни броску кобры: неуловимое, смертоносное, прекрасное. Сталь пела в воздухе короткой, острой нотой, и от этого звука у Оливера дёрнулся кадык; он невольно отступил на шаг, чувствуя, как сердце пропустило удар и забилось быстрее, гулко. — Это — продолжение вашей руки, — сказал Август, возвращая катану на место с той же безупречной точностью, с какой хирург кладёт скальпель. Он повернулся к стойке, и свет упал на его профиль, сделав его резким, как лезвие. — Не думайте о ней как об оружии. Думайте, как об инструменте, который позволяет вам быть быстрее, точнее, смертоноснее. Но, — он повернулся к группе, и его лицо стало серьёзным, строгим, а взгляд потяжелел, — без контроля она превращается в опасность для вас самих. Поэтому сначала вы будете работать с деревянными аналогами. Мико, будь добра. Пауза, во время которой Саша перевёл дыхание и ощутил, как потеют ладони. Имя «Мико» прозвучало в тишине как удар колокола — мягко, но весомо. Мико, стоявшая до этого в тени у стены, словно сливаясь с серым деревом, шагнула вперёд. Движение её было плавным, как у призрака, а кимоно цвета индиго даже не шелохнулось. На ней была такая же тренировочная форма, как у Августа, и её лицо, прекрасное и холодное, как морозное утро, было непроницаемо. Саша поймал себя на мысли, что до сих пор не знает, что она чувствует — обиду, гнев, примирение? Но видел, как напряглись её плечи, когда она проходила мимо Августа, и в этом напряжении угадывалось что-то глубоко личное, ещё не высказанное. Она подошла к стойке и взяла две боккэн — деревянные мечи, идеально сбалансированные, с потёртыми от времени и множества ладоней рукоятями, хранящими тепло тех, кто держал их прежде. Одну она бросила Августу — лёгким, почти небрежным движением, — но он поймал её без усилия, и их взгляды встретились. В этом обмене не было слов, но Саша заметил, как на миг дрогнула жилка на виске Мико, а Август чуть опустил ресницы, принимая невысказанное. Вторую она оставила себе, сжав пальцами так, что побелели костяшки. — Покажу базовую ката, — сказал Август, вставая напротив неё, и его голос прозвучал мягче, чем раньше, словно он говорил не только с группой, но и с ней лично. — Внимание. Они начали двигаться одновременно, как два механизма, заведённые одной пружиной, но в этой механистичности была своя, парадоксальная душа. Их боккэн встречались со звонким, сухим, как треск ломающейся ветки, стуком, расходились, снова сходились, и каждый удар отдавался в воздухе коротким, звонким эхом. Это был не бой — это был танец, отточенный годами совместных тренировок, болью ошибок и радостью побед. Каждый шаг, каждый выпад, каждый блок был идеально выверен, и в этом танце читалась история — долгая, полная недомолвок и прощения. Саша, глядя на них, чувствовал, как внутри него разгорается не зависть — та, мелкая и жгучая, что отравляет, — а горячее, почти детское желание научиться так же, войти в этот ритм, понять язык, на котором говорят клинки. Его собственные пальцы невольно сжали воображаемую рукоять, и он ощутил призрачный вес дерева. — Теперь вы, — Август опустил боккэн и отошёл в сторону, тяжело дыша; грудь его вздымалась, а на виске блестела капелька пота. Он провёл ладонью по лбу, отбрасывая влажные волосы, и этот простой, почти бытовой жест вдруг сделал его ближе, человечнее. — Саша, возьми катану. Оливер, посох. Мари, веера. Начнём с простого: уход от атаки и контрудар. Саша шагнул к стойке, и сердце его забилось быстрее, отдаваясь пульсом в висках. Он взял деревянную катану — она была тяжелее, чем он ожидал, и рукоять, обмотанная шнуром, легла в ладонь непривычно, грубо, впиваясь в непривыкшую кожу. Запах сухого дерева, чуть кисловатый, смешался с запахом его собственного пота. Он сделал несколько пробных взмахов — неуклюжих, слишком размашистых, — и воздух, рассекаемый клинком, отозвался глухим, недовольным гулом, словно сама катана сопротивлялась неумелому хозяину. Раньше он думал, что оружие — это просто предмет, мёртвая материя, но теперь понимал: у него есть душа, и её нужно пробудить. — Локоть ближе к телу, — голос Августа раздался совсем рядом, и Саша вздрогнул, почувствовав его присутствие спиной — тепло, исходящее от него, и лёгкий, хвойный запах. Август подошёл и, взяв его за локоть, поправил руку; прикосновение было твёрдым, уверенным, но не грубым, и от него по коже побежали мурашки. — Не руби, как дрова. Режь. Чувствуй лезвие, даже если оно деревянное. Представь, что проводишь кистью по шёлку — плавно, без рывков. Саша кивнул, чувствуя, как горят щёки, сжал зубы так, что желваки заходили, и попробовал снова. На этот раз движение вышло чище: катана описала ровную, как след от пера, дугу, и воздух отозвался тихим, почти довольным свистом. Лучше. Не идеально, но лучше. Он выдохнул, не заметив, что всё это время задерживал дыхание, и почувствовал, как плечи, сведённые судорогой напряжения, чуть опустились. Оливер тем временем вертел в руках посох — длинное, гладкое, как отполированная морем коряга, древко, которое, казалось, жило своей собственной, своенравной жизнью. Он пытался повторить движение, показанное Августом, но посох то и дело норовил выскользнуть из вспотевших ладоней или предательски ударить его по голени, оставляя саднящий след. Оливер шипел сквозь зубы, и в его глазах, обычно весёлых, плескалось отчаяние пополам с упрямством. — Я чувствую себя персонажем «Кунг-фу Панды», — проворчал он, едва не уронив оружие на ногу Мари, и его голос прозвучал жалобно, с той самоиронией, за которую его все любили. Он замер, уперев посох в пол, и перевёл дух, чувствуя, как дрожат руки от непривычной нагрузки. — Ты хотя бы не панда, — успокоила его Мари, даже не оборачиваясь. В её голосе сквозила лёгкая, дружеская усмешка, но взгляд, брошенный на Оливера, был тёплым, почти сестринским. Она уже взяла в руки боевые веера — лёгкие, изящные, с острыми стальными спицами, выглядывающими из складок, как когти хищной птицы. Ткань вееров была расписана алыми цветами, похожими на капли крови, и пахла старой бумагой и металлом. Мари раскрыла их с резким, шелестящим, как змеиное шипение, звуком и сделала короткий, хлёсткий выпад. Веера рассекли воздух с тихим, угрожающим свистом, и от этого звука у Саши похолодело в груди: он впервые всерьёз представил, на что способна эта хрупкая, улыбчивая девушка. — Неплохо, — кивнул Август, и в его голосе прозвучала сдержанная, скупая похвала, дороже которой ничего не было. Однако взгляд его, быстрый и цепкий, задержался на её бёдрах и плечах. — Но работа корпусом слабая. Ты бьёшь только руками. Подключай плечи, бёдра. Веер — это не игрушка. Им можно не только порезать, но и оглушить, выбить оружие, ослепить. Почувствуй вес тела, перенеси его в удар. Мари кивнула, сжав губы в тонкую линию, и в её глазах мелькнуло упрямство. Она повторила движение, на этот раз вкладывая в него всё тело, от кончиков пальцев до бёдер, и веера свистнули громче, яростнее, а на её лице появилась довольная, почти хищная улыбка, обнажившая зубы. Саша подумал, что ещё месяц назад она стеснялась своей силы, а теперь носит её как корону. Лоренцо, наблюдавший за ними из своего угла с видом сытого, но скучающего кота, отставил чашку — керамика глухо стукнула о деревянный пол — и взял с подноса сюрикен. Маленькая, четырёхконечная звезда, отполированная до тусклого, маслянистого блеска, легла в его пальцы, как ручной зверёк. Он покрутил её, ощущая прохладу металла и остроту граней, примерился, прищурив один глаз, и метнул в сторону старого манекена, стоявшего у дальней стены. Сюрикен со свистом рассёк воздух и вонзился в дерево с глухим, влажным, каким-то окончательным стуком, точно в живую плоть, и рукоятка ещё долго вибрировала, издавая низкий, затихающий гул. — Ecco, — произнёс он с ленивой, протяжной интонацией, и в этом слове была вся Италия — солнце, вино и опасность. — Вот так это делается. Учитесь, ragazzi. Он повернулся к группе, и его улыбка, ослепительная даже на бледном лице, сверкнула, как лезвие. — Ты должен был отдыхать, — заметил Август, не оборачиваясь, но в его голосе слышалась не злость, а та особая, ворчливая забота, которую он проявлял только к своим. Он стоял, скрестив руки, и Саша видел, как напряглась его спина — он не одобрял, но понимал: Лоренцо не усидит на месте. — Я отдыхаю, — парировал Лоренцо, беря следующий сюрикен и подкидывая его в ладони. Металл холодил кожу при каждом касании. — Моё тело отдыхает. А душа требует крови. — У тебя нет души, Лоренцо, — хмыкнул Август, и по залу прокатился тихий, сдавленный смешок Оливера. Но Саша заметил, как дрогнул уголок губ самого Августа — почти незаметно, как тень облака. Час спустя все были мокрыми от пота, который стекал по вискам и спине, пропитывая ткань формы и оставляя на татами тёмные капли. Воздух в зале стал тяжёлым, влажным, с густым, солёным запахом усилий. Мышцы гудели усталой, звенящей болью, а сердца колотились где-то в горле. Саша наконец-то поймал тот самый ритм — дыхание, движение, удар, — когда оружие перестаёт быть чужим и становится продолжением руки, мыслящим щупальцем воли. Он сделал выпад, блок, контратаку — и деревянная катана легла точно на шею воображаемого противника, и он почти услышал хруст невидимых позвонков. Руки дрожали от напряжения, но эта дрожь была приятной, как послевкусие победы. Август, стоявший рядом и наблюдавший за ним с непроницаемым лицом, едва заметно кивнул — медленно, тяжело, словно каждое движение давалось ему с трудом от сдерживаемой гордости. — Лучше, — сказал он, и его голос, хрипловатый от долгого молчания, прозвучал как музыка. Он сделал паузу, переводя взгляд на других, и добавил тише: — Повторим. Посох Оливера после очередного неудачного блока, когда он вложил в движение слишком много злости и слишком мало техники, треснул с громким, сухим, как пистолетный выстрел, звуком и разлетелся на две неровные, щепистые части, брызнув мелкими щепками. Оливер, потеряв равновесие, рухнул на татами и теперь сидел, уныло разглядывая обломки, а его грудь тяжело вздымалась, а на глазах, кажется, блестели слёзы досады. Дерево пахло свежим сколом — горьковато и резко. — Это был последний, — сказал он, и его голос, севший от усталости, дрогнул. Он поднял на Августа виноватый, почти детский взгляд. — Теперь я безоружен. Мари, стоявшая неподалёку, сложила веера и убрала их в чехол с тихим, шелестящим шорохом. Она посмотрела на Оливера сверху вниз, и в её глазах не было насмешки — только спокойная, уверенная теплота. — Твои руки — тоже оружие, — заметила она, и её голос, мягкий, но твёрдый, прозвучал как непреложный факт. — Или, по крайней мере, должны быть. Ты просто ещё не научился им пользоваться. — Мои руки сейчас — два бесполезных придатка, которые мешают мне жить, — простонал Оливер, роняя обломки и разглядывая свои покрасневшие, натёртые ладони. — Тренируй хватку, — бросил Август, и это был не совет, а приказ, холодный и обязывающий. Он подошёл ближе, и его тень накрыла сидящего Оливера. — И не ной. Боль — это слабость, покидающая тело. Оливер проглотил готовый сорваться с языка протест, встретившись с ледяным, но в глубине ободряющим взглядом Августа, и лишь кивнул, чувствуя, как в груди закипает новая, упрямая злость — на себя, на дерево, на весь мир. Хорошая злость, та, что заставляет вставать. Лоренцо, который за время тренировки успел метнуть два десятка сюрикенов, усеяв манекен звёздами так, что тот стал похож на дикобраза, подошёл к стойке. Его движения были ленивыми, но точными, как у скучающего бога. Он взял в руки короткий боевой серп — каму, — и металл тускло блеснул в свете ламп, отразив его собственное лицо — бледное, с лихорадочным румянцем на скулах. Серп был холодным на ощупь, и от него пахло старым железом и чем-то сладковатым, напоминающим сушёные травы. Лоренцо покрутил его в руке, примеряясь к балансу, и лезвие описало свистящую дугу. — А это кому? — спросил он, и в его голосе звучало неприкрытое, почти детское любопытство, смешанное с предвкушением. — Это для особо одарённых, — ответил Август, и в его тоне, сдержанном и сухом, сквозила усталая ирония. Он выдержал паузу, глядя, как Лоренцо любовно поглаживает лезвие, и добавил твёрже: — Положи на место. — Peccato. Жаль, — вздохнул Лоренцо, и его вздох был полон той трагической, театральной грусти, которая была его второй натурой. Он с неохотой, почти нежно, вернул серп на подставку, и его пальцы, задержавшись на рукояти, дрогнули. — Такая красивая вещь. Когда тренировка подошла к концу и все, тяжело дыша, словно загнанные лошади, разбрелись по своим углам, Август знаком попросил Мико остаться. Жест был коротким, скупым — лишь движение бровью и едва заметный кивок, — но все поняли без слов. Оливер, поддерживая ноющую, как гнилой зуб, спину, первым направился к выходу, бросив на Сашу многозначительный взгляд. Мари, бережно несущая обломки посоха, как павшего товарища, молча последовала за ним. Саша задержался на секунду, встретился глазами с Августом — в этом взгляде была поддержка и понимание, — и вышел, тихо притворив за собой тяжёлую, обитую войлоком дверь. В коридоре сразу стало тише, только из-за двери доносились приглушённые голоса. — Anata wa hanashitakatta, — сказала Мико, когда дверь за ними закрылась. Голос её был ровным, как водная гладь, но под этой гладью чувствовалась сталь, холодная и острая. Она стояла, опустив руки, но пальцы её были чуть сжаты в кулаки. Август подошёл к окну, за которым медленно, словно истекая кровью, угасал день. Солнце опускалось за горы, и их силуэты, чёрные и острые, как сломанные зубы древнего дракона, разрезали багровое, в алых и оранжевых подтёках небо. Последние лучи просачивались сквозь пыльное стекло и ложились на татами длинными, кровавыми полосами. Он молчал долго, почти минуту, слушая, как в тишине бьются их сердца и как где-то вдалеке, за стенами, затихает ветер. Мико не торопила; она ждала, и в этом ожидании было больше мудрости, чем в словах. — Ich lag falsch. — сказал он наконец, и его голос, низкий и глухой, прозвучал так, словно он выталкивал каждое слово из груди, полной битого стекла. Он не обернулся, и его спина, обтянутая чёрной тканью, казалась монолитной стеной, но плечи чуть опустились, выдав усталость. — Als ich es Ihnen verheimlicht habe. Von dir. Ich dachte, die Wahrheit sei eine Last, die ich allein tragen muss. Ich hatte Angst, dass Sie sich abwenden oder, schlimmer noch, durch meine Entscheidungen verletzt werden. Мико не ответила. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на его спину — на напряжённые мышцы под тканью, на чуть опущенную, словно под невидимым грузом, голову. В её глазах, тёмных и глубоких, как омуты, медленно таял лёд. — Ich dachte, das wäre einfacher. Für alle. Weniger Fragen. Weniger Risiko. Aber eines habe ich nicht berücksichtigt: Dass Sie nicht «alles» sind. Sie sind meine Familie. Und Sie brauchen keinen Schutz vor der Wahrheit. Sie brauchen Vertrauen. — Он повернулся, и в его глазах, карих и блестящих в угасающем свете, стояла та редкая, обнажённая уязвимость, которую он никогда не показывал никому, кроме неё. — Es tut mir leid, Miko. — Hai, — тихо сказала Мико, и её голос дрогнул, впервые за долгое время дав трещину. — Watashitachi ni wa shinrai ga hitsuyōda. Она шагнула вперёд, и её тень, длинная и тонкая, легла рядом с его тенью на старый, потрескавшийся татами. Половицы тихо скрипнули под её ногами, и этот звук был как вздох облегчения. Она чувствовала запах его пота, дерева и того самого зимнего, горьковатого аромата, который был им, и от этой близости сжималось сердце. — Watashi wa anata ni takusan no kizutsuku koto o iimashita. Anata no chichioya no koto. Anata no sentaku no koto. Watashiniha son'na kenri wa arimasendeshita. — произнесла она, и каждое слово давалось ей с трудом, как будто она вырывала их с корнем из собственной груди. Она опустила голову, и её чёлка упала на глаза. — Anata wa tada no jōshi janai. Watashi no tomodachi demoaru. Soshite watashi wa… mōmokudatta. Kyōfu to kako no itami ni mi o makasete shimatta. Watashi wa yurusa reru tachibade wanai. — Wir hatten beide Unrecht. — ответил Август, делая шаг навстречу. Его рука, чуть дрогнув, поднялась и замерла в воздухе, не решаясь коснуться её. — Aber es geht nicht darum, wer Recht hat, sondern darum, ob wir weitermachen können. Zusammen. Ohne diese Lügen und Missverständnisse. Ich habe sie satt, Miko. Мико молчала. Потом протянула руку — не для рукопожатия, а для того, чтобы коснуться его плеча, того самого, на которое когда-то опиралась в бою. Её пальцы, лёгкие и прохладные, легли на ткань, ощутив тепло его тела и твёрдость мышц. Август не отстранился. Напротив, он накрыл её ладонь своей — тёплой, шершавой от рукояти боккэна. — Watashi wa anata o yurushimasu. — сказала она тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте слышался звон разбивающихся оков. — Ich verzeihe dir auch. — ответил он, и его голос, низкий и хриплый, сорвался на последнем слове, выдав всю тяжесть, что он носил в себе неделями. Они стояли так — двое воинов, закалённых в боях и предательствах, омытых кровью и слезами, — и молчали. Закатное солнце окрасило их лица в тёплые, медные тона, и тени на татами слились в одну. И в этом молчании, нарушаемом лишь их ровным, синхронным дыханием, было больше смысла, чем в длинных, пафосных речах. Саша, если бы видел их сейчас, узнал бы этот момент: именно так и выглядит семья — не криком, не клятвами, а тишиной, в которой слышно, как заживают раны. Лоренцо, который всё это время стоял за дверью, прижав ухо к холодной, пахнущей лаком щели, затаив дыхание, отступил. Сердце его, бившееся где-то в горле, постепенно успокаивалось. Он провёл ладонью по лицу, стирая невидимую испарину, и с облегчением, почти беззвучно, выдохнул. Губы его тронула слабая, тёплая улыбка. — Finalmente. — прошептал он одними губами, боясь спугнуть момент, и в его шёпоте было столько искренней, почти братской радости, что стоявший рядом Оливер всё понял без слов. — Что там? — спросил Оливер, сидевший на корточках в коридоре и массировавший ушибленное колено. Он поднял глаза, полные тревоги и надежды. — Мир, — ответил Лоренцо, выпрямляясь и поправляя ворот рубашки. — И, кажется, нам пора сваливать. Сейчас они выйдут, а мы тут как три идиота. Саша, прислонившийся к стене и задумчиво разглядывавший пылинки, танцующие в луче света, улыбнулся. Он смотрел на дверь, за которой остались Август и Мико, и в груди разливалось тёплое, щемящее чувство. Он думал о том, что ещё недавно сам не верил в прощение, а теперь видел, как оно рождается из пепла, и думал о том, что, наверное, это и есть семья — не отсутствие трещин, а способность их залечивать. Тишина в коридоре, наступившая после шёпота Лоренцо, была густой и уютной, как старое одеяло, и в ней слышалось только дыхание троих друзей, замерших в ожидании нового дня.

***

Подвал академии Ямамото не был похож на лабораторию. Ни стерильных белых стен, от которых веет холодной, безликой безопасностью, ни мерного, успокаивающего гула вентиляции. Здесь царила иная, давящая тишина — такая, в которой слышен каждый шорох, каждый скрип собственных шагов по неровным каменным плитам. Грубый, словно выгрызенный из скалы, камень стен был покрыт влажной, скользкой плёнкой конденсата, и от прикосновения к нему пальцы немели от холода. Пропитанные сыростью деревянные балки, похожие на рёбра древнего, мёртвого зверя, источали сладковато-гнилостный, застарелый запах. Слабый, тревожный свет единственной лампы, покачивающейся на ржавой, тихо поскрипывающей цепи, метался по стенам, как пойманный мотылёк, выхватывая из мрака то бугристую текстуру кладки, то тусклый блеск застарелых, тёмных пятен. Воздух, холодный и спёртый, оседал на языке металлическим привкусом, пах пылью, слежавшейся за десятилетия, старыми травами — горькими и терпкими, точно лекарство, — и чем-то острым, солоноватым, похожим на засохшую кровь. Саша, спускаясь сюда, почувствовал, как тревога сжимает грудь: ещё вчера он думал, что боится только за себя, а теперь понимал — страх пахнет именно так. Тяжёлый дубовый стол в центре, чья столешница, покрытая глубокими царапинами и тёмными, въевшимися пятнами от пролитых реактивов, напоминала старую, истерзанную карту боевых действий, был завален уликами. Прозрачные пакеты с мутным, похожим на толчёное стекло кристаллическим веществом, извлечённые из тел в морге, лежали в ряд, аккуратно, как экспонаты в музее кошмаров, и от каждого веяло сухим, химическим холодком, от которого першило в горле. Рядом — вырванные страницы, испещрённые поблёкшими иероглифами, цифрами, схемами маршрутов, пахнущие старой, кисловатой бумагой и резкими, едкими чернилами; они едва слышно шуршали при малейшем движении воздуха, словно перешёптывались на мёртвом языке. Настольная лампа с гибкой, как змеиная шея, ножкой была направлена на рабочую зону, выхватывая из густого полумрака длинные, белые, почти прозрачные пальцы Августа и холодный, беспощадный блеск скальпелей и пинцетов, разложенных на стерильной салфетке. Он работал молча. Сосредоточенно. Ни спешки, ни лишних движений — только холодная, почти хирургическая точность, с какой смерть препарирует жизнь. Саша, замерев на своём стуле, слышал лишь тихое, ровное дыхание Августа, мерное, как метроном, да едва уловимый, чистый звон стекла, когда тот брал пробирки. Каждое движение его длинных, чутких пальцев было выверено до миллиметра: он поместил крохотную крупицу вещества, похожую на мутный кристаллик соли, на предметное стекло, и Саша заметил, как на переносице Августа залегла тонкая, усталая складка — не от неуверенности, а от глубочайшей, внутренней сосредоточенности, требовавшей всей его воли. Затем он добавил реагент из тёмной, плотно закрытой бутылочки, и над столом поплыл тонкий, щиплющий ноздри запах озона, смешанный с едкой, синтетической гарью, напоминающей горелую пластмассу. Реакция была мгновенной — раствор вспыхнул неестественно-ярким, болезненно-синим светом, осветив на миг всё вокруг, как беззвучная зарница; тени шарахнулись по стенам, искажая лица, а затем свет погас, оставив на дне пробирки чёрный, маслянистый, тяжело колышущийся осадок, похожий на сгусток абсолютной тьмы. Саша сидел на высоком лабораторном стуле, и его вращение из стороны в сторону — нервное, почти детское движение — было единственным нарушением мёртвой, густой тишины, в которой каждый скрип старого металла резал слух. Он сам не заметил, как задержал дыхание, и теперь, когда синяя вспышка погасла, выдохнул, чувствуя, как напряжение колючей проволокой стягивает грудь. — Ну? — голос его, вопреки ожиданию, прозвучал глухо, сдавленно. — Что это? Август не ответил сразу. Он замер, глядя на маслянистый осадок, медленно стекающий по стенкам пробирки, на только что выведенную им на листке сложную, ветвистую, как обугленное дерево, схему молекулы. Тишина сгустилась, и Саша услышал, как где-то в углу мерно, с интервалом в вечность, капает вода. Лицо Августа в неровном, дрожащем свете лампы казалось вырезанным из старого, желтоватого мрамора — прекрасное и неподвижное. Только глубокие, почти чёрные, как чернила, тени под воспалёнными глазами да едва заметная, залёгшая у рта горькая складка выдавали, какой непомерной ценой даётся ему это каменное спокойствие. Саша, глядя на него, вдруг остро вспомнил, как в университете Август точно так же замирал над сложной задачей, отключаясь от мира, но тогда в этом был азарт, а сейчас — только мрачная, тяжёлая решимость, от которой веяло холодом. — Это не фентанил, — наконец произнёс Август, и его голос, низкий и ровный, без единой трещины, прозвучал в этой тишине как удар колокола, как приговор, от которого не уйти. Он отставил пробирку с тихим, точным стуком. — И не его производные. Что-то новое. Совершенно новое. Лоренцо, сидевший на грубой деревянной скамье у стены, подальше от резкого света, укутанный в старый, колючий шерстяной плед, чуть слышно, со свистом выдохнул. Он всё ещё был пугающе бледен — зеленоватая, восковая бледность после отравления придавала его смуглому, обычно полному жизни лицу болезненный, почти призрачный оттенок. Каждое движение давалось ему с видимым трудом, и Саша, бросив на него короткий взгляд, ощутил, как внутри сжимается холодный ком тревоги: ещё вчера Лоренцо смеялся и метал сюрикены, а теперь сидит, как тень самого себя. Глаза Лоренцо, обычно живые, насмешливые, сверкающие, как маслины на солнце, сейчас были тусклыми, обведёнными тёмными кругами, но в них, несмотря на всю усталость и слабость, горело цепкое, неистребимое профессиональное любопытство, похожее на огонёк в подёрнутых пеплом углях. Лоренцо, преодолевая слабость, чуть подался вперёд; старая скамья жалобно скрипнула под ним, и он поморщился — не то от звука, не то от вспышки головокружения. — Что значит «новое»? — хрипло, с присвистом спросил он, и в его голосе, помимо физической слабости, звучала острая, как лезвие, тревога. — Разработанное под конкретные задачи? Что-то, чего нет в базах? — Хуже. — Август оторвал, наконец, взгляд от пробирки и медленно, словно преодолевая сопротивление, повернулся к ним. Свет лампы упал на его лицо, и Саша увидел, как глубоко залегли тени под его карими, всё ещё острыми, но воспалёнными от недосыпа глазами. Он потёр переносицу длинными пальцами — жест, всегда означавший крайнюю степень внутреннего напряжения. — Это вещество — не просто наркотик. Это хирургический инструмент. Оно не убивает мгновенно, нет. Оно… перепрограммирует. Как вирус, встраивающийся в код. Вызывает эйфорию такой силы, что личность стирается, полную потерю контроля над волей, а затем — чистую, глубокую амнезию. Человек становится пустым носителем, не помнящим, что с ним делали. Саша замер. В голове, как вспышка, пронеслись события с Эмилией — её пустые глаза, потеря памяти, животный ужас, застывший в зрачках. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Он почувствовал, как ледяная волна поднимается от живота к груди. — Как тогда… с Эмилией? — выдохнул он, и его голос, дрогнув, сорвался почти на шёпот. Август покачал головой, и в этом движении была какая-то усталая горечь. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. — Хуже. Тогда, с Эмилией, использовали примитивные препараты, грубые, оставляющие в крови жирные химические следы, которые можно выявить при стандартном анализе. А это, — он кивнул на пробирку с чёрным осадком, — чистое, как первый снег. Почти полностью метаболизируется и не оставляет следов в крови уже через двенадцать часов. Ни единого маркера. Идеально для… — он сделал короткую, тяжёлую паузу, и слово упало в тишину, как камень в глубокий колодец, — …экспериментов. Лоренцо, чьё лицо и без того было бледным, стало совсем белым. Он подался вперёд так резко, что плед соскользнул с плеча, обнажив острые ключицы, и в его тусклых глазах мелькнула быстрая, острая тень понимания — та, что приходит вместе с ужасом. — Экспериментов? — переспросил он, и голос его, хриплый, сорвался. — Dio mio… Ты хочешь сказать… Август не дал ему договорить. — Они не просто переправляют наркотики в Россию, — перебил он, и в его голосе зазвенел металл. Он взял со стола документ — мятый, исписанный с двух сторон лист, от которого пахло кислой бумагой и старым, горьковатым табаком, — и резко повернул его к ним. Свет лампы выхватил колонки цифр и иероглифов, и среди них — обведённую жирным, алым, как свежая рана, маркером строку: «Образец №17 — положительная реакция на дезоморфин-Х. Рекомендовать к партии 4-B». Ноготь Августа, белый от напряжения, упёрся в эту строку, и Саша увидел, как мелко дрожит его палец. — Они тестируют новые вещества. На «живом материале». На телах, которые не вызывают подозрений. На тех, кого списали как умерших от передозировки, от несчастного случая… или тех, кто просто стал неугоден и кого никто не станет искать. Саша почувствовал, как к горлу подкатывает горькая, едкая желчь. Привкус во рту стал металлическим, как от лизнутой монеты. — Боже… — прошептал он одними губами, и его лицо, и без того бледное в полумраке, стало серым, точно пепел. Пальцы сами собой вцепились в край стола, ногти заскребли по дереву, оставляя белые борозды. — Они используют трупы как подопытных кроликов. Как… как мясо. — Как контейнеры, — поправил Август, и его голос стал жёстче, как закалённая сталь, каждое слово падало весомо и страшно. — И как лабораторных крыс. Сначала они вводят это вещество живым людям. Беззащитным, часто похищенным или купленным. Изучают реакцию: как расширяются зрачки, как закатываются глаза, какие бессвязные слова шепчет жертва в бреду. Записывают на видео, снимают показания датчиков. А потом, когда организм перестаёт быть носителем, когда сердце, не выдержав, останавливается… — он сделал паузу, и в этой паузе Саша услышал, как скрипнули зубы Августа, а на скулах заходили желваки, — …тело вскрывают, извлекают остатки вещества из тканей, очищают и отправляют в Россию. Для распространения. Уже в готовом, концентрированном виде. Идеальный цикл, не оставляющий свидетелей. В подвале стало тихо. Так тихо, что Саша слышал, как кровь шумит в ушах и как наверху, в жилом крыле, далеко-далеко скрипнула половица и стихла. Он сидел неподвижно, глядя на пробирку с чёрным маслянистым осадком, на бумаги с алыми, кричащими пометками, на бледное, осунувшееся лицо Августа. Внутри всё кипело — ярость, жгучая и слепящая, отвращение, липкое, как прикосновение к мертвецу, и животный, холодный страх. Но сквозь эту бурю пробивалась, закаляясь в горниле гнева, холодная, острая, как лезвие, решимость. Если бы кто-то сказал ему месяц назад, что он будет сидеть в подвале и слушать о конвейере смерти, он бы не поверил. Теперь же он понимал: это не сон, это его реальность, и бежать некуда. Саша сглотнул вязкую слюну, перевёл дыхание, заставляя сердце биться ровнее. — И что мы будем делать? — спросил он, и его голос, вопреки ожиданию, прозвучал почти спокойно, глухо. Только побелевшие, как кость, костяшки пальцев, вцепившихся в край стола, да едва заметная дрожь в кистях выдавали, каких титанических усилий ему это стоило. Август заметил эту дрожь, и что-то в его взгляде на мгновение смягчилось. Август посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на неожиданно проявившего себя ученика. В этом взгляде, тяжёлом и усталом, не было ни насмешки, ни привычного снисхождения. Только трезвая, почти математическая оценка и — где-то на самом дне, под слоем льда — что-то тёплое, похожее на уважение. Он чуть заметно кивнул своим мыслям. — Для начала — не паниковать, — сухо, но без жёсткости ответил он. Его пальцы выбили короткую дробь по столу. — И не дать этому веществу попасть на улицы. Если Сомов начнёт массовое распространение в России, имея такую формулу, остановить его будет практически невозможно. Он получит не только колоссальный доход, но и рычаги влияния на весь наркотрафик, на политиков, на всех, кто попадёт в зависимость. Лоренцо, преодолевая дурноту, медленно, опираясь дрожащей рукой о холодную, шершавую каменную стену, поднялся со скамьи. Каждое движение давалось ему с видимым трудом — Саша инстинктивно дёрнулся поддержать, но Лоренцо едва заметно мотнул головой, и в этом жесте была вся его гордость. Его лицо покрылось мелкой испариной, дышать он стал чаще, но взгляд, устремлённый на Августа, стал цепким, колючим. — А потом? — спросил он, и голос его, хоть и слабый, зазвучал твёрдо. — Нам нужно больше доказательств. Прямых, неопровержимых. Видеозаписи процесса, свидетельские показания, точные адреса явок. Без этого мы — кучка сумасшедших с пробиркой. Август кивнул, и в этом скупом жесте читалось полное согласие. — Да. И главное — понять, кто в России на него работает. Кто принимает груз в порту или на границе. Кто распространяет по сетям. Нам нужна вся цепочка, от лаборатории до потребителя. — Он помолчал, и взгляд его, скользнув по лицу Лоренцо, неожиданно смягчился, потерял стальную остроту, обнажив под ней искреннюю, глубоко спрятанную тревогу. — Как ты себя чувствуешь? Лоренцо усмехнулся, но улыбка вышла кривой, бледной, похожей на трещину на фарфоровой маске. Он провёл тыльной стороной ладони по влажному лбу, убирая прилипшие чёрные волосы, и Саша заметил, как дрожат его ресницы. — Лучше, чем выгляжу, — в его голосе, хриплом, прозвучала привычная, но сейчас какая-то надтреснутая бравада. — Голова немного кружится, и мир иногда плывёт, но это пройдёт. Я не для того выбирался из могилы, чтобы валяться без дела. Вопросов не было. Только густая, вязкая тишина, в которой слышалось их общее, тяжёлое дыхание — трёх пар лёгких, работающих в унисон. Саша смотрел на Августа, на его бледное, словно высвеченное изнутри усталостью лицо, на его руки, которые только что держали пробирку со смертью, но казались ему сейчас руками хирурга, спасающего невидимых пациентов. Он чувствовал, как в груди, поверх страха, разгорается твёрдая, спокойная уверенность. — Тогда — всем спать, — бросил Август, и в его голосе, усталом, но властном, послышалась почти отцовская забота. Он первым направился к выходу из подвала, и его шаги — тяжёлые, но уверенные — гулко отдавались от вытертых каменных ступеней. Проходя мимо Саши, он на секунду задержался и легонько, почти невесомо коснулся его плеча. Саша вздрогнул, но не от неожиданности, а от тепла этого прикосновения — молчаливого «ты справился». Лоренцо, закутавшись в плед, медленно, но самостоятельно побрёл за ними, и свет лампы ещё долго качался, провожая их. Саша задержался на мгновение, окинув взглядом мрачный подвал, который теперь казался не просто камерой ужасов, а штабом сопротивления. Завтра будет долгий, страшный день, но он знал: они встретят его вместе.

***

Окно, выходящее в сад, было распахнуто настежь, и в комнату втекал холодный, влажный, почти осязаемый воздух ночи, смешанный с терпким, смолистым запахом хвои и горьковатым, глубинным ароматом мокрой, потрескавшейся коры старой сакуры. Где-то внизу, в траве, надрывались невидимые сверчки, и их стрекот, монотонный и пронзительный, наполнял тишину мерным, тревожным биением. Лунный свет, серебристый, беспощадный, ложился на пол длинными, дрожащими полосами, похожими на застывшие волны призрачного моря, и выхватывал из темноты то полированный бок шкатулки, то ворс старого, вытертого до основы ковра. Саша, сидя на футоне и ощущая босыми ступнями прохладу циновки, чувствовал, как эта ночная сырость забирается под одежду, липнет к коже, но не мог пошевелиться, чтобы закрыть створку. Он сидел, поджав под себя одну ногу, и сосредоточенно перевязывал сбитые, саднящие костяшки правой руки. Белый, стерильный бинт, пахнущий сухой больничной пылью, уже начал пропитываться розоватой сукровицей, расползавшейся по волокнам медленными, как осенние тучи, пятнами. Боль была тупой, ноющей, почти приятной — она напоминала о том, что он жив и что тренировка не прошла даром. Его взгляд, отстранённый, тяжёлый, будто придавленный невидимым грузом, был устремлён не на раны, а куда-то в пол, туда, где резкие, чёрные тени от оконных рам сплетались с лунным светом в причудливый, неподвижный узор, напоминающий гигантскую, застывшую паутину. Пальцы его дрожали — не от холода, нет, ночную прохладу он почти не замечал, — а от того глубинного, застарелого напряжения, которое не могло отпустить тело даже спустя часы после изнурительной тренировки. Ему казалось, что мышцы всё ещё вибрируют, как натянутые до предела струны. Август стоял у окна, спиной к нему. Его силуэт, освещённый полной, бледной луной, низко висящей над кроной сакуры, казался вырезанным из чёрного, обсидианового стекла — тонкий, резкий, неестественно неподвижный, словно он сам превратился в статую. Он смотрел на луну, но Саша знал: он видит не её. Перед внутренним взором Августа всё ещё мелькали схватки, удары, выверенные, как в смертельном танце, движения противников, которых он учил Сашу уходить и предвидеть. А между ними, в монтажной склейке памяти, прокручивался тот самый эпизод, которого Саша не заметил. Или, что хуже, сделал вид, что не заметил. Пауза затянулась, став почти невыносимой. Тишина, густая и плотная, как остывшая патока, обволакивала их, давила на барабанные перепонки, и только где-то глубоко в мокром, чёрном саду ухал филин — низко, утробно, словно отсчитывая секунды до какой-то неведомой, пугающей развязки, — да ветер тяжело, влажно шелестел листвой, навевая тоску. Саша слышал, как колотится его собственное сердце, и ему казалось, что этот стук разносится по всей комнате. — Ты злишься? — голос Саши прорвал тишину неожиданно громко, резко, и он сам вздрогнул от собственных слов, будто услышал чужой вскрик. Он тут же пожалел о вопросе, чувствуя, как слова царапают горло. Август не обернулся. Лишь спина его, казалось, стала ещё прямее, ещё напряжённее. — Нет. — Голос его был низким и ровным, но Саша, наученный долгими месяцами рядом с ним, различил на самом дне этого спокойствия микроскопическую, забитую глубоко внутрь дрожь. — Я… не знаю, что я чувствую. Слишком много всего. Слишком много мыслей. Слишком много страхов. Он замолчал, и молчание это было тяжёлым, как свинец. Саша видел, как напряжены его плечи, как побелели, словно выточенные из кости, костяшки пальцев, судорожно сжимающих старый, облупившийся подоконник. Ему хотелось подойти, коснуться, но он чувствовал: сейчас Август — как оголённый провод, и любое прикосновение может ударить током. И вдруг Август сделал то, чего Саша никак не ожидал, от чего сердце пропустило удар. Он медленно, почти нехотя, словно преодолевая чудовищное сопротивление, опустил руку в глубокий карман чёрных, свободных штанов и извлёк оттуда маленький, знакомый до тошноты, до ледяного ужаса в животе блистер. Таблетки. Те самые. Белые, маленькие, с едва заметной, тонкой, как волос, риской посередине. Те, от которых Август отвыкал так долго, так мучительно, проходя через ад ломки, через бессонницу и кошмары. Те, которые, по идее, должны были навсегда остаться в прошлом — в том тёмном, затхлом прошлом, которое Саша ненавидел всей душой. Саша замер. Руки его онемели. Бинт, который он только начал закреплять, выпал из ослабевших пальцев и бесшумно, как подстреленная птица, упал на циновку. Он смотрел на блистер, на то, как лунный свет отражается от его плоской, ядовитой поверхности, на длинные, тонкие пальцы Августа, которые чуть подрагивали, и внутри у него всё оборвалось, ухнуло в какую-то чёрную, ледяную пропасть. Во рту появился горький, металлический привкус паники. — Откуда? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно, как эхо из склепа. — Откуда они у тебя? Август медленно повернулся. Это движение было похоже на пробуждение каменного изваяния. Луна светила ему в спину, и лицо его почти полностью скрывала густая, непроницаемая тень — только глаза, эти карие, глубокие, как бездонные осенние омуты, блестели в темноте влажно, предательски, выдавая всю ту бурю, что он пытался похоронить внутри. — Генрих, — коротко, как выстрел, бросил он. Горло его дёрнулось в судорожном глотке. — Сказал, что если у меня начнётся… если я сорвусь, это может быть единственным спасением. — Его голос, до этого стальной, дрогнул на последнем слове, дал трещину, но он тут же взял себя в руки, закашлялся, прочищая горло. — Для жизни. На случай приступа. Как страховка на самый чёрный день. Саша поднялся. Ноги не слушались, были ватными, чужими, но он заставил себя встать, чувствуя, как каждый мускул в его теле напрягается в готовности к действию — неизвестно ещё к какому. Броситься? Отнять? Обнять? Он сам не знал. — Ты хочешь их принять? — спросил он, и вопрос этот был тихим, но в тишине он прогремел набатом. — Нет. — Ответ прозвучал резче, чем следовало, почти грубо, и эхом отразился от стен. Август сжал блистер в кулаке так, что пластик жалобно, пронзительно хрустнул, и этот звук резанул Сашу по сердцу. — Не хочу. Всем своим существом не хочу. Но боюсь, что, если не отдам их… — он запнулся, подбирая слова, и в тишине комнаты его дыхание, прерывистое, тяжёлое, шумное, прозвучало как приговор. — Если я оставлю их у себя, я не смогу удержаться. Рано или поздно. Найду момент слабости, когда тьма сгустится, когда боль станет невыносимой. Скажу себе: «один раз, просто чтобы пережить этот приступ, а завтра я брошу». И всё начнётся заново. Вся эта грязь. Он сделал шаг к Саше — шаг тяжёлый, шаркающий, как у глубокого старика. Блистер в его руке, освещённый луной, дрожал и казался чужеродным, ядовитым цветком, выросшим на мёртвой почве. — Поэтому я отдаю их тебе, — сказал Август, и голос его наконец предательски, безвозвратно дрогнул, сорвавшись в хрип. — Потому что тебе я доверяю. Больше, чем кому-либо. Больше, чем себе. А себе… себе я не доверяю. Он протянул блистер, и рука его, вытянутая вперёд, застыла в воздухе. Саша смотрел на него, на эти маленькие, смертоносные кружочки, на напряжённое, скрытое тенью лицо самого дорогого человека, и чувствовал, как к горлу подступает горячий, колючий ком. Не отвращение. Не гнев. Странную, почти болезненную, щемящую нежность, от которой щипало в глазах. — Ты справишься, — тихо, но твёрдо сказал он, принимая таблетки. Его пальцы коснулись пальцев Августа, и те были ледяными. — Ты справишься. — Я знаю. — Август помедлил, не отпуская его взгляда. В его глазах, всё ещё блестящих, промелькнула тень — не сомнения, а сухого, выстраданного принятия. — С тобой. Саша спрятал блистер в маленький, тесный карман своих джинсов. Там, у бедра, он чувствовал его тяжесть — не физическую, почти невесомую, иную. Тяжесть огромной, давящей ответственности. Тяжесть хрупкого, выстраданного в муках доверия, которое обжигало кожу. Он подошёл ближе, бесшумно ступая по циновкам, встал за спиной Августа, и его руки, всё ещё чуть дрожащие, легли ему на плечи. Не обнимая — просто держа, ощущая под ладонями твёрдые, напряжённые мышцы и тепло, пробивающееся сквозь тонкую ткань футболки. Просто давая знать: я здесь. Я не уйду. — Мы справимся, — сказал Саша, и голос его, хоть и тихий, прозвучал с той несокрушимой, спокойной твёрдостью, которая удивила его самого. — Медленно. По одному шагу. Мы же с тобой всегда всё делаем по одному шагу. Август не ответил. Он стоял, закрыв глаза, чувствуя живое тепло его ладоней и то, как постепенно отпускает свинцовое напряжение в шее, и смотрел не на луну, а куда-то внутрь себя. Луна теперь казалась ему не холодной и враждебной, не надзирателем, а просто далёкой, равнодушной, занятой своими делами. Как и весь остальной мир. Кроме этого человека за спиной. Кроме Саши. Он резко, рывком повернулся. Саша не успел отдёрнуть руки — они скользнули по плечам и оказались у него на груди, ощущая, как бешено колотится под рёбрами чужое сердце. А затем Август схватил его за ворот футболки, сжал в кулак мягкую, пахнущую стиркой ткань и притянул к себе — резко, почти грубо. Их лица оказались в дюйме друг от друга. — Ты обещал больше не врать, — произнёс он, глядя прямо в глаза, и его голос, низкий и требовательный, вибрировал от сдерживаемых эмоций. — Обещал, — выдохнул Саша, чувствуя на своих губах его горячее, прерывистое дыхание. Сердце его пропустило удар и забилось где-то в горле. — Тогда скажи правду. — Глаза Августа, даже в густом полумраке, горели требовательным, почти отчаянным, лихорадочным огнём. В этом огне не было угрозы — только мольба. — Ты боишься? Саша выдержал паузу. Долгую, мучительную, тягучую, как эта бесконечная ночь. Внутри него боролись инстинкты: страх показаться слабым, желание защитить Августа от правды — и первобытная, острая необходимость быть честным. Он ощущал, как напряжены его собственные плечи, как дрожат пальцы на груди Августа. — Безумно, — ответил он наконец, и голос его дрогнул, сорвавшись на шёпот. Ком в горле мешал говорить, но он заставил себя продолжить. — Но не того, что мы не справимся. Не того, что проиграем бой. Я боюсь… я до ужаса боюсь, что подведу тебя. Что сделаю что-то не так. Что в какой-то момент моей глупости, моей невнимательности, моей неуклюжести будет достаточно, чтобы… Август не дал ему договорить. Он дёрнул за воротник — резко, почти яростно, — и их губы встретились. Поцелуй был не нежным. В нём не было той осторожной, трепетной, боящейся сломать нежности, что бывает в начале отношений, в период притирки и страхов. Губы Августа были сухими, обветренными, горячими, и пахли — странно, пронзительно — мятой и усталостью, и той горьковатой химией, что остаётся после бесконечных анализов. Саша отвечал, ощущая, как напряжение покидает его плечи, как мир, сжавшийся было до размеров этой комнаты, этой ночи, этих судорожно сжимающих его рук, начинает понемногу расширяться, отпускать, снова позволяя дышать. Август отстранился первым. Тяжело, рвано дыша, он прижался горячим, влажным лбом ко лбу Саши и зажмурился до цветных кругов под веками. — Не подведёшь, — прошептал он, и в его голосе не было уверенности — только отчаянная, почти детская, обнажённая надежда, которая трогала больше любых клятв. — Потому что я рядом. Я всегда буду рядом. — Я знаю, — ответил Саша, и это короткое «знаю» было твёрже и весомее любого обещания. Они стояли так, в широкой, серебряной полосе лунного света, и где-то в мокром саду снова низко, утробно заухал филин. Ночь не кончилась, она всё так же висела за окном — бездонная, холодная, полная угроз. Но тот кошмар, который подступал к самому порогу, который дышал в затылок холодом и безысходностью, отступил — хотя бы на время, хотя бы до рассвета, до первой полоски света над горами. А в кармане Саши, оттягивая ткань, тяжелели таблетки. И он знал с той кристальной, горькой ясностью, которая приходит только в минуты предельной честности, что не выбросит их. Не сейчас. Потому что если он выбросит их из страха или гордости, а Август сорвётся, то пути назад не будет — только пепел и чувство вины на двоих. Он будет держать их при себе, эту маленькую, смертоносную страховку, этот ядовитый талисман, как тяжёлое, давящее напоминание о том, насколько тонок лёд под их ногами, насколько хрупко их равновесие. И как оружие — на самый крайний, самый чёрный случай.

***

Лоренцо стоял у грубо сколоченного кухонного стола, сжимая рукоять ножа с такой судорожной, отчаянной силой, будто это был не простой кухонный инструмент с потёртой, видавшей виды деревянной ручкой, а боевой клинок, от которого в следующую секунду зависела вся его жизнь. Пальцы дрожали — мелкой, противной, унизительной дрожью, которая не унималась, сколько бы он ни пытался подавить её усилием воли, сколько бы ни сжимал челюсти до скрежета. Лук, который он пытался нарезать тонкими, ровными полукольцами, выходил неровным, рваным, и острое, холодное лезвие то и дело предательски соскальзывало с гладкой, влажной поверхности, норовя чиркнуть по подрагивающим пальцам. Запах лука — резкий, щиплющий, до слёз едкий — наполнял маленькую кухню, смешиваясь с горьковатым запахом старого дерева разделочной доски и едва уловимым, сладковатым ароматом соевого соуса, стоявшего в открытой бутылочке у плиты. Лоренцо чувствовал, как от напряжения на лбу выступает холодная, липкая испарина, а в груди закипает глухая, бессильная злоба на собственное предавшее тело. — Merda, — выругался он сквозь зубы, и его голос, хриплый и сдавленный, прозвучал в пустой кухне как приглушённое рыдание. Он отложил нож — металл глухо, с тяжёлым стуком ударился о дерево — и сжал правую руку в кулак, пытаясь усилием мышц остановить эту проклятую, неконтролируемую тряску, которая превращала любое простое действие в испытание. С момента их возвращения из морга прошло больше суток. Лоренцо чувствовал себя почти нормально — голова прошла, мир больше не плыл перед глазами, координация вернулась, только вот руки… руки не слушались, словно между мозгом и пальцами пролёг невидимый, глухой барьер. Врачи в Академии, пожилые и невозмутимые, сказали, что это пройдёт. Что нервная система, отравленная той дрянью, восстанавливается медленно, клетка за клеткой, и нужно просто подождать, дать себе время. Но Лоренцо не умел ждать. Ждать — значило признать слабость. Терпеть эту проклятую, немощную дрожь, когда вокруг столько неотложных дел, когда Августу нужна поддержка — не физическая, так моральная, — когда Мико… Он не закончил мысль. Замер, прислушиваясь. Потому что в этот момент скрипнула тяжёлая деревянная дверь кухни, впуская в комнату поток прохладного, влажного воздуха из коридора, и на пороге появилась она. Мико была в своём обычном вечернем наряде — свободные штаны из мягкого, чёрного хлопка, чуть поблёскивающие в тусклом свете одинокой лампы под потолком, простая серая футболка, а волосы, обычно собранные в строгий, боевой узел, были распущены по плечам, и это делало её похожей не на опасного, смертоносного бойца, а на обычную, смертельно уставшую девушку. Только глаза — тёмные, глубокие, как воды старого колодца, — когда они упали на его руки, всё ещё судорожно сжимающие нож, мгновенно стали жёстче, холоднее, в них мелькнул тот опасный, оценивающий блеск, который Лоренцо так хорошо знал. Она не сказала ни слова. Ни упрёка, ни приветствия. Просто подошла — её шаги были почти бесшумны, только едва слышно шелестела ткань штанов, — молча, без колебаний взяла его за запястье. Её пальцы были прохладными и твёрдыми, как речная галька. Она аккуратно, но неумолимо разжала его онемевшие, сведённые судорогой пальцы и забрала нож, и это движение было таким лёгким, почти невесомым, что Лоренцо на миг показалось, будто она вынула не кухонный инструмент, а что-то глубоко личное, стыдное, что он прятал даже от себя. И в ту же секунду внутри него что-то оборвалось — тугая, звенящая струна напряжения, — и вслед за этим разлилось странное, непривычное, почти постыдное облегчение. — Suwatte kudasai, — сказала Мико, не глядя на него, уже поворачиваясь к разделочной доске. Лоренцо замялся, всё ещё ощущая фантомное прикосновение её пальцев к своему запястью. Горло перехватило, и он сглотнул, пытаясь вернуть себе привычную, чуть развязную лёгкость. — Io stesso non posso… — начал он, но голос предательски дрогнул. — Suwari nasai, rorentsu~o, — повторила она, и на этот раз в её тоне не было ни просьбы, ни мягкости. Был короткий, как удар хлыста, приказ, который не терпел возражений, и Лоренцо, хорошо знавший эту сталь в её голосе, понял: спорить бесполезно. Он медленно, чувствуя, как ноют мышцы от недавней слабости, опустился на старый деревянный табурет у окна. Табурет был холодным на ощупь, с неровной, исцарапанной поверхностью, и Лоренцо вдруг ощутил себя провинившимся школьником, пойманным на шалости. Он сидел и смотрел, как Мико, поправив рукав футболки — короткий, точный жест, — взялась за разделку. Её движения были быстрыми, точными, почти агрессивными в своей сдержанной силе: лук под её ножом распался на идеально тонкие, полупрозрачные, словно восковая бумага, полукольца, а морковь с хрустом превратилась в аккуратную, ровную соломку. Нож в её руках казался продолжением пальцев — послушным, смертоносным, живым, и при каждом ударе лезвия о доску раздавался чёткий, ритмичный стук, похожий на удары метронома. Лоренцо заворожённо следил за этими движениями, и где-то на границе его сознания промелькнула мысль, полная горького восхищения: ещё вчера он сам мог бы так же уверенно резать лук, а сегодня он — инвалид, которому нужна нянька. От этой мысли его щёки вспыхнули жарким стыдом, и он опустил глаза. — Sei arrabbiato? — спросил он, когда тишина, нарушаемая лишь шипением масла на плите да далёким, приглушённым стрекотом сверчков за окном, стала совсем невыносимой. Он украдкой взглянул на Мико, пытаясь прочесть хоть что-то на её непроницаемом лице. — Īe, — ответила Мико, не оборачиваясь. Голос её прозвучал ровно, но Лоренцо услышал в нём ту самую, слишком хорошо знакомую ему ноту — натянутую, как струна, готовую лопнуть. — Mentendo. — он усмехнулся уголком губ, пытаясь вернуть разговору привычный, ироничный тон, но усмешка вышла кривой, виноватой и совсем не весёлой. Он чувствовал её фальшь и знал, что Мико тоже её видит. Мико замерла. Нож в её руке остановился на полпути, и на кухне повисла та особенная, звенящая тишина, в которой слышно, как бьётся собственное сердце. Затем она вдруг резко, со сдавленным вздохом, сказала: — E e, okotte imasu. Demo, anata ni taishitede wa naku, jibun jishin ni taishitedesu. Она отложила нож с неожиданной, почти грубой силой — металл лязгнул, — вытерла пальцы о край простого белого фартука, который кто-то из прислуги повесил на крючок у плиты, и повернулась к Лоренцо. Её лицо, обычно непроницаемое, как маска, сейчас было открыто, и в глазах, устремлённых на него, Лоренцо увидел такую глубокую, такую вымотанную, запредельную усталость, что у него перехватило дыхание. Если бы кто-то сказал ему месяц назад, что Мико — та самая несгибаемая, ледяная Мико — способна смотреть на него с такой болью, он бы рассмеялся. А теперь ему хотелось заслонить её от всего мира. — Izen wa kidzukanakatta nodesuga, — продолжила она, и её голос, низкий и ровный, теперь звучал как приговор самой себе. — Kare ga… karera ga… — Она запнулась, и это была та редкая, микроскопическая запинка, которая говорила больше, чем любые слова. Её пальцы, сжимающие край фартука, побелели. — Futari ga sore o zutto kokoronouchi ni kakaete ita nante. Kare no kyōfu, anata no itami…. Soshite watashi wa… kare ni rīdā ni naru yō kyōyō shita. Kare ni puresshā o kaketa. Kyōyō shita. Kare ga dorehodo koware kake, watashi ga kare ni kaketa jūatsu no shita de dorehodo kurushinde ita ka ni kidzukanakatta. Soshite anata wa… anata ga kare o kabai, kare no jakuten o watashi kara kakushite ita no wa wakatte itakeredo, soreha tada no orokana otoko dōshi no rentai-kanda to omotte ita. Kikende kinshigan-tekida to kangaete itakeredo, soreha… tada no aidatta. Soshite watashi wa mōmokudatta. — Non è cambiato nulla, — сказал Лоренцо, подавшись вперёд, и его голос, вопреки дрожащим ещё рукам, прозвучал твёрдо. Он заглянул в её лицо, пытаясь пробиться сквозь эту стену самобичевания. — È ancora il nostro capo. Ancora ci protegge. Solo che ora c'è ancora qualcuno che lui protegge. Questo non diminuisce il suo amore per noi. E non cambia il fatto che siamo una famiglia. — Shitte iru, — сказала Мико и резко отвернулась, пряча лицо. Она взяла тяжёлую чугунную сковороду, с грохотом поставила на плиту, плеснула масло. Масло тут же зашипело, затрещало, и по кухне поплыл тёплый, уютный, сладковатый запах жареного лука. Лоренцо смотрел на её прямую, напряжённую, как натянутая тетива, спину, на чуть дрогнувшие плечи, и ему вдруг показалось, что она сейчас расплачется — прямо здесь, на этой маленькой, пропахшей луком кухне. Но Мико была Мико. Она справилась. Лишь провела тыльной стороной ладони по глазам — короткий, почти незаметный жест. — Demo, mada itai. — добавила она тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте было больше честности, чем во всех её прежних ледяных монологах. — So. — эхом отозвался Лоренцо, и его голос, хриплый и тёплый, прозвучал как обещание. Мико быстро, почти сердито, разбила в сковороду два яйца — скорлупа хрустнула, и желтки растеклись по луковой подушке. Добавила соевый соус, перемешала резкими, точными движениями, и через минуту она уже стояла перед Лоренцо, ставя на стол белую керамическую тарелку с рисом, покрытым ровным слоем золотистой, дымящейся яичной глазуньи, щедро посыпанной ярко-зелёным, свежим луком. От тарелки поднимался горячий, сытный пар, пахнущий домом, уютом и чем-то таким, о чём Лоренцо давно забыл. — Taberu — сказала она, и в этом коротком, отрывистом слове было всё: и непререкаемый приказ, и суровая, почти материнская забота, и что-то ещё, очень хрупкое, невысказанное, что они оба боялись назвать вслух. Лоренцо взял палочки — пальцы всё ещё чуть дрожали, но уже не так позорно, — и вдруг замер, поднял на Мико глаза. — Sei con me? — спросил он, и в его голосе, поверх привычной иронии, прозвучала обнажённая, беззащитная надежда. — Onaka ga suite imasen. — ответила Мико, отводя взгляд в сторону, к тёмному окну, за которым в саду тихо шелестела листва. — Non sto parlando di cibo, — сказал он и, осмелев от того, что она всё ещё стоит рядом, протянул руку. Положил ладонь ей на плечо — легонько, почти невесомо, так, словно касался крыла бабочки, готовый в любую секунду отдёрнуть руку, если она дёрнется, если напряжётся, если даст хоть малейший знак. Мико не дёрнулась. Она замерла, и Лоренцо почувствовал под своими пальцами, как напряглись её мышцы — твёрдые, как стальные тросы, — а затем, медленно, нехотя, словно лёд, тающий под весенним солнцем, расслабились. Она не ответила на жест, не прильнула, не сказала ни слова, но и не отвергла его. Это было маленькое, хрупкое, почти невидимое перемирие, и Лоренцо, затаив дыхание, боялся его спугнуть. — Il dolore passerà, — сказал он, повторяя её собственные слова, которые она когда-то сказала ему после одного из его ранений. — O siamo in grado di gestire. Insieme. Мико молчала долго. Так долго, что Лоренцо, уже готовый принять поражение, почувствовал, как внутри снова сжимается холодный ком разочарования. Он уже думал — не перегнул, не нарушил ту невидимую, строго охраняемую границу, которую она, как крепостную стену, выстроила вокруг себя за эти долгие годы. А потом она сделала то, чего он никак не ожидал. Она села напротив. Движения её были скованными, почти деревянными, но она села. Взяла свои палочки — те, что лежали на столе нетронутыми. И, не глядя на Лоренцо, решительно, как в бой, отломила палочками ровно половину его яичницы. — Motto tanpakushitsu ga hitsuyōdesu. — сказала она, жуя, и голос её, всё ещё сдержанный, прозвучал с той самой ворчливой, заботливой интонацией, которую Лоренцо так хорошо помнил по старым, довоенным дням. — Shinkei-kei o kaifuku sa seru tameda yo. Rorentsu~o, kimi wa kakaekomi sugida. Sore ni, taberu ryō mo sukuna sugiru. — Anche tu, — ответил он, чувствуя, как к горлу подступает странный, щемящий, горячий комок, от которого защипало в носу. — Anche tu mangi troppo poco, Miko. — Onaka ga suite imasen. — повторила она, но свой кусок, отломленный от его тарелки, доела до конца. Лоренцо улыбнулся — на этот раз улыбка вышла тёплой, живой, настоящей. И больше не спрашивал ни о чём. Они ели молча, в той особенной, насыщенной тишине, которая бывает только между очень близкими людьми. Тишину нарушало лишь тихое шипение остывающего масла на плите, мерный, успокаивающий стрекот цикад в саду да едва слышный стук их палочек о керамику. За окном, раздвигая ветви старой сакуры, медленно плыла огромная, полная луна, и её холодный, серебристый свет ложился на стол длинными, дрожащими полосами, освещая их склонённые головы. Где-то в главном корпусе всё ещё горел тёплый, жёлтый свет в окне — там, где двое мужчин, которых они оба любили, наконец-то учились говорить друг с другом без войны, без недомолвок. Это был маленький шаг. Не к победе — к перемирию. Но иногда, думал Лоренцо, глядя на склонённую голову Мико, и этого достаточно. Этого более чем достаточно.

***

Кабинет Генриха Майера находился в самой старой, словно выточенной из самого нутра горы, части Академии — там, где даже в самый солнечный, ослепительный полдень царил вечный, густой, как пасека в сумерках, полумрак, а воздух, спёртый и прохладный, пах сыростью, сочащейся из древних каменных стен, старыми книгами с их кисловато-сладким, как тлен и сухие травы, запахом, и чем-то неуловимым, вязким — остановившимся, загустевшим временем. Саша, переступая порог, ощутил, как его кожа мгновенно покрывается мурашками — не от холода, а от того почтительного, тревожного трепета, который охватывает при входе в склеп, где покоятся не мёртвые, а старые, опасные тайны. Комната была небольшой, почти камерной, и каждый предмет здесь, казалось, был пропитан историей клана: дубовые, потемневшие от воска и ладоней панели на стенах, покрытые тонкой, как паутина, сеткой трещин; массивный письменный стол, заваленный не просто бумагами, а кипами пергаментов, пожелтевших карт и тяжёлых, окованных медью бухгалтерских книг, от которых поднимался сухой, щекочущий ноздри запах старых чернил; и два кресла напротив — низкие, с высокими, прямыми, как у тронов, спинками, обитые холодной, потрескавшейся от времени кожей, — для тех, кого Генрих удостаивал личной аудиенции. Сейчас в этих креслах сидели Саша и Август. Саша чувствовал, как холод кожи просачивается сквозь ткань брюк, и как напряжена каждая мышца в его спине; Август же, казалось, сам был частью этого кабинета — прямой, неподвижный, словно вырезанная из старого, тёмного кипариса статуя. Генрих расположился в своём обычном месте — в глубоком, обитом тёмно-зелёным, как вековой мох, бархатом кресле у камина. Камин, выложенный неровным, шершавым камнем, не горел — в помещении и без того было достаточно тепло, даже душно, но Генрих, казалось, грелся скорее от внутреннего огня воспоминаний, чем от пламени. Его длинные, узловатые, как старые виноградные лозы, пальцы покоились на набалдашнике трости из чёрного, отполированного до маслянистого блеска дерева — трость казалась не опорой, а символом, жезлом. Он не смотрел на вошедших — его слепые, скрытые за тёмными, всегда чуть запотевшими стёклами очков глаза были устремлены в ту пустоту, где, возможно, разворачивались картины, недоступные зрячим. Саша вдруг остро осознал, что этот человек видит не свет, но тени, и это наполняло его суеверным, холодным ужасом и странным восхищением. Саша физически ощущал напряжение, исходившее от Августа, — оно вибрировало в воздухе, как неслышный гул. Немец сидел с идеально прямой, как лезвие, спиной, его руки неподвижно лежали на подлокотниках, но тонкие, бледные пальцы его слегка, почти незаметно подрагивали — не от страха, нет, Саша знал этот трепет. От сдерживаемой, глубоко запрятанной, как зверь в клетке, ярости. Или от боли, которая была старше и глубже самой ярости. Саша не мог точно определить, но знал одно: разговор предстоял тяжёлый, выматывающий, и каждое слово будет даваться кровью. — Erinnerst du dich an sie, August? — произнёс Генрих, не спрашивая, а утверждая, и его голос, мягкий и обволакивающий, прозвучал в тишине как первый аккорд похоронного марша. Он, не глядя, точным, выверенным движением пододвинул по столу старую фотографию — выцветшую, с пожелтевшими, обтрёпанными краями, вставленную в простую деревянную, слегка покоробленную рамку. Дерево было тёплым на ощупь, хранящим тепло чьих-то рук, и пахло сухой, горьковатой пылью. Саша наклонился вперёд, ощущая, как под весом его тела скрипнуло кресло, и как пересохло в горле. На снимке, сделанном, судя по зернистости и выцветшим тонам, лет пятнадцать-двадцать назад, стояли двое. Первый — мужчина, чьё лицо, словно высеченное из грубого серого камня, поражало волевой, почти жестокой лепкой: глубоко посаженные, как бойницы, глаза, тяжёлая, квадратная челюсть, тонкий, как шрам, рот. Его дорогой, тёмно-синий, как грозовое небо, костюм сидел на широких плечах безупречно, но в том, как он засунул руку в карман брюк, сквозила не расслабленность, а хищная, пружинистая готовность к прыжку. Второй — молодой парень, почти мальчик, с худым, аскетичным, словно высушенным голодом и ветром, лицом и длинными, гладкими, как вода, чёрными волосами. Его глаза смотрели в объектив, и в них не было ни юношеской беспечности, ни дерзкого вызова. Только холодная, абсолютная, пугающая своей бездонностью пустота. Саша почувствовал, как его пальцы, держащие рамку, становятся влажными и липкими. Он узнал его не сразу. Слишком размытым был старый снимок, слишком чуждой казалась одежда, слишком далёким — сам образ. Но потом его взгляд зацепился за линию скул — острых, как ножи, за разрез глаз, за ту особенную, едва уловимую асимметрию лица, которая запоминается на уровне подкорки и не стирается ни временем, ни шрамами. Это был Лонгвей. Молодой, почти неузнаваемый, но — Лонгвей. В груди Саши что-то оборвалось, холодок узнавания смешался с липким страхом: ещё вчера он видел в Лонгвее лишь хладнокровного убийцу, а теперь понимал, что эта ненависть имеет глубокие, многолетние корни, уходящие в ту землю, которую он только начинал копать. — Herr Wang, — произнёс Генрих, и его голос, до этого мягкий, почти ласковый, мгновенно стал жёстким, холодным, как лезвие гильотины, падающее в полной тишине. — Der Anführer des Black Dragon-Clans. Einmal, in den Jahren, in denen Sie Kinder waren, war er unser Verbündeter. Vielmehr hielten wir ihn in unserem Stolz für einen Verbündeten. Bis er versuchte, uns zu überspielen, indem er unseren Leuten die Kehlen aufschlitzte und es für den Fall abschrieb. Генрих сделал паузу — тяжёлую, как свинцовая плита. Трость в его руке чуть дрогнула, едва заметно качнувшись, и Саша услышал, как тихо скрипнуло чёрное дерево. Он замечал теперь всё, что касалось этого слепого патриарха, каждую мелочь, каждый жест, потому что от этих мелочей зависели жизни. — August… — Генрих повернул голову к племяннику, и в его голосе, поверх закалённой стали, проступило что-то ещё, надтреснутое и старое. Что-то похожее на глубокую, запредельную усталость. Или на давнее, так и не высказанное сожаление. — Dann, vor drei Jahren, hast du meinen Auftrag erfüllt. Das, über das wir all die Jahre kein Wort gesprochen haben. Ich weiß, was es dich gekostet hat. Август молчал. Его профиль, освещённый тусклым, желтоватым светом настольной лампы, казался вырезанным из старого воска — бледным, неподвижным, неживым. Только желваки на скулах ходили ходуном, да побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник, выдавая, что внутри него всё кипит и бурлит, как лава под тонкой коркой. — Что за поручение? — голос Саши прозвучал глухо и хрипло, он сам вздрогнул от его звука. Он смотрел не на Генриха — на Августа, ища в его лице хоть какой-то ответ, которого тот, он чувствовал, отчаянно не хотел давать. Сердце в груди колотилось тяжело и гулко, как похоронный колокол. Август медленно, с видимым трудом, словно разжимая заржавевшие тиски, разжал челюсти. Когда он заговорил, его голос был глухим, лишённым привычной язвительности и холода, — лишь ровный, монотонный звук, от которого кровь стыла в жилах. — Я отрубил язык господину. Как предупреждение. Как напоминание, что слова могут убивать, и за каждое слово придётся платить молчанием. Слова упали в вязкую тишину кабинета, тяжёлые, как могильные камни. Саша почувствовал, как внутри него что-то оборвалось — не удивление, нет, он уже знал, догадывался, что Август не был только студентом, не был только главой студсовета. Но услышать это вот так — прямо, без прикрас, от первого лица — было почти невыносимо. К горлу подкатил горький, металлический привкус, а перед глазами на миг вспыхнула жуткая, воображаемая картина, которую он тут же постарался затушить. — Ты… — начал он и осёкся, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. Что он мог сказать? «Ты поступил правильно»? «Ты был жесток»? «Ты защищал семью»? Все эти слова казались сейчас фальшивыми, плоскими, мелкими, как старая монета, которой нельзя расплатиться за такую правду. — Он напал на наших людей, — продолжал Август, и в его голосе слышалась уже не попытка оправдаться, а ледяная, отстранённая констатация факта, словно он зачитывал судебный протокол. Его взгляд, обращённый на Генриха, был твёрд, но где-то в глубине зрачков металась тень. — Перерезал троих курьеров, как скот на бойне. Угрожал лично Генриху. Дядя хотел убить его сразу, стереть в порошок. Я предложил альтернативу. Чтобы он помнил. Всегда. Каждую секунду своей жалкой жизни. — Und er erinnerte sich, — кивнул Генрих, и в его безжизненном голосе на мгновение проступило что-то похожее на мрачное, жестокое удовлетворение. Его узловатые пальцы чуть сжали набалдашник трости. — Sein Sohn, Longway, arbeitet jetzt für Somow. Er hasst unseren Clan — und insbesondere August — mit der gleichen verzehrenden, tierischen Kraft, mit der sein Vater gelernt hat, uns zu fürchten. Und Angst, Sasha, und Hass sind die beiden Enden einer Kette. — Und jetzt wollen Sie, dass wir mit ihm zusammenarbeiten? — Саша перевёл взгляд на Генриха, и его голос, вопреки внутренней буре, прозвучал холодно и твёрдо. В нём прорезалось то самое, ледяное понимание, какое приходит к солдату перед боем, когда страх перегорает в решимость. Генрих чуть склонил голову набок, и на его тонких, сухих губах появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка — улыбка человека, который видит дальше других, дальше горизонта, дальше самой смерти. — Ich möchte, dass er denkt, dass wir zusammenarbeiten, — поправил он, и каждое слово было острым, как грань сюрикена. — Wels sucht nach neuen, zuverlässigen Partnern in Asien. Seine russischen Kanäle stören, Ratten fliehen vom Schiff, lokale Clans trauen einem Fremden aus dem Norden nicht. Wang wiederum will den verlorenen Einfluss zurückgewinnen. Nach diesem… Vorfall ist sein Clan geschwächt, seine Verbündeten haben sich abgewendet, und er sehnt sich nach Rache um jeden Preis. Sie brauchen beide einen Deal, sie brauchen eine neue Umgestaltung. Und beide brauchen einen Vermittler, dem sie nicht vertrauen können, weil er ich bin. Генрих выдержал паузу, и в наступившей тишине Саша слышал, как прерывисто дышит Август. Слепой патриарх взял со стола фарфоровую, тонкую, как яичная скорлупа, чашку с давно остывшим чаем, поднёс к губам, но не отпил — лишь вдохнул слабый, уже почти улетучившийся аромат жасмина и горечи. Саша заметил, как дрожит его рука. — Kartenspiel, — продолжил он, опуская чашку обратно с тихим, деликатным стуком. — Ein alter, seit Jahrhunderten bewährter Weg, einen Deal ohne Zeugen, ohne Aufzeichnungen, ohne Protokolle abzuschließen. Keine Dokumente, keine Unterschriften, die vor Gericht oder Polizei vorgelegt werden können. Nur ein Wort, das mit einer Charge und einem verschütteten Wein verbunden ist. An einem Tisch, in einem geschlossenen Raum, werden sich drei versammeln: Somov, Van und ich. Он повернул голову в сторону Августа, и хотя глаз его не было видно за тёмными, непроницаемыми стёклами, Саша физически ощутил тяжесть этого взгляда — давящую, как многометровая толща воды. — Und du, August, — закончил Генрих, и голос его зазвучал как приказ, — du wirst dort sein. Unter dem Namen Hans Mayer. Für ihn wirst du einfach mein Neffe sein — einer der Erben des Falles, jung, ehrgeizig, eifrig, seinen Wert zu beweisen. — Und wir? — спросил Саша, и его голос, без дрожи, прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. Он выпрямился в кресле, ощущая, как в груди, на смену липкому страху, разгорается холодное пламя. Генрих откинулся в кресле, и старая обивка жалобно скрипнула. Трость в его руке, казалось, стала продолжением его позвоночника — символом абсолютной, непререкаемой власти, сросшейся с телом. — Sie werden Gäste sein, — произнёс он. — Oliver wird dich begleiten, Sasha. Marie und Miko werden als seine persönliche Wache in der Nähe von August sein. Lorenzo ist eine externe Beobachtung, am Umfang. Er wird das Dach abdecken, die Ausgänge sichern, die Verbindung halten, und falls alles zum Teufel geht, wird er das Feuer absichern. Он замолчал, и в тишине кабинета стало слышно, как где-то наверху, в заброшенной библиотеке, тихо, с интервалом в вечность, капает вода. Капля падала в металлический таз, и звук этот был похож на биение часов, которые никто не заводил уже много-много лет. Саша на мгновение задумался: если бы кто-то сказал ему месяц назад, что он будет сидеть в полумраке и слушать план смертельной игры, в которой его любимый человек должен будет притворяться другим, а друзья — стать его тенью и защитой, он бы счёл это бредом. Теперь же это было его единственной реальностью. — Und Longway? Sein Vater? — Саша задал вопрос, ответ на который он боялся услышать, и голос его на последнем слове чуть сорвался. Пальцы его сами собой впились в край сиденья. — Auf wessen Seite stehen sie? Генрих медленно, очень медленно, словно наслаждаясь паузой, улыбнулся. В этой улыбке не было и тени тепла — лишь седая, безжалостная мудрость человека, который слишком много раз обжигался, чтобы верить в чудеса и благородство. — Longway, — произнёс он, и имя это упало как приговор, — er wird dort sein. Er wird hinter dem Rücken seines Vaters stehen, so wie du für meinen stehen wirst. Aber auf welcher Seite er wirklich ist, werden wir erst herausfinden, wenn die letzte Karte auf den Tisch gelegt wird. Sein Vater, Wang, möchte sich vielleicht auf alte, blutige Weise an August rächen. Vielleicht möchte er Somova benutzen, um alte Schulden zu bereinigen und uns mit fremden Händen zu entfernen. Und vielleicht… — он сделал паузу, и Саша услышал, как скрипнула его трость, —… vielleicht hat er es einfach satt, ein Bauer im Spiel eines anderen zu sein und will Somov außer Kontrolle geraten, indem er ihn im unerwartetsten Moment verraten hat. Wir werden auf alles vorbereitet sein. Август продолжал молчать. Его лицо было непроницаемым, как ледяной щит, но Саша, сидевший так близко, что чувствовал исходящий от него жар, ощущал, как напряжены мышцы его спины, как ходят желваки на скулах, как мелко дрожит жилка на виске. Саша вспомнил ту ночь, перед самым выходом к моргу. Вспомнил его слова: «Ты не просто пешка. Ты — фигура. Важная фигура». Тогда он не понял их до конца, они казались ему лишь попыткой утешить. Теперь же он начинал понимать их истинный, пугающий смысл. Август был той самой фигурой, которую сейчас выставляли на шахматную доску, и от его хода зависело всё. — Хорошо, — тихо, но отчётливо сказал Саша, и это короткое слово было адресовано не Генриху, а Августу. Он на мгновение накрыл его напряжённую, ледяную ладонь своей, чувствуя, как дрожат пальцы, и сжал их. — Мы справимся. Я буду рядом. — Kartenspiel, — повторил Август, возвращаясь к разговору, и голос его, наконец, обрёл привычную, холодную чёткость. Он высвободил руку, но лишь для того, чтобы поправить воротник, и Саша заметил, как тень облегчения скользнула по его лицу. — Wo? Und wann? — Morgen, — Генрих тяжело, опираясь на трость, поднялся с кресла, и его длинная, сухая фигура нависла над ними, как тень гигантской, высохшей от времени сосны. — Im Hotel «Okura», in einem geschlossenen, gepanzerten Konferenzraum. Die Sicherheit beträgt fünf Personen auf jeder Seite, nicht mehr. Die Waffen sind am Eingang, alles wird beschlagnahmt, wie von den Regeln verlangt. Alles nach alten, noch Vorkriegsgesetzen, die selbst solche wie Wels ehren. Im Hotel «Okura», in einem geschlossenen, gepanzerten Konferenzraum. Die Sicherheit beträgt fünf Personen auf jeder Seite, nicht mehr. Die Waffen sind am Eingang, alles wird beschlagnahmt, wie von den Regeln verlangt. Alles nach den alten, noch Vorkriegsgesetzen, die selbst solche wie Wels ehrenIm Hotel «Okura», in einem geschlossenen, gepanzerten Konferenzraum. Die Sicherheit beträgt fünf Personen auf jeder Seite, nicht mehr. Die Waffen sind am Eingang, alles wird beschlagnahmt, wie von den Regeln verlangt. Alles nach alten, noch Vorkriegsgesetzen, die selbst solche wie Wels ehren. — Und wenn die Regeln brechen? — спросил Саша, вставая следом. Его ноги немного затекли, но он заставил себя стоять ровно. Генрих повернулся к нему, и на его морщинистом, словно пергамент, лице на мгновение мелькнуло что-то — не улыбка, не насмешка, а суровая, почти отеческая нежность, от которой у Саши неожиданно защипало в носу. — Dafür brauchen wir Leibwächter, Romanov, — произнёс он, и его голос зазвучал твёрдо и властно. — Um die Regeln derer zu brechen, die sie gebrochen haben. Du und Miko und Lorenzo werden genug Kraft haben, um, wenn etwas passiert, nicht nur die Regeln zu brechen, sondern auch diejenigen, die sich dahinter verstecken. Он кивнул им — коротко, едва заметно, как император, отпускающий с аудиенции, — давая понять, что разговор окончен. Август поднялся первым, плавно, как сжатая пружина, и его тень метнулась по дубовым панелям. Саша — следом, всё ещё ощущая на губах горький, вяжущий привкус страха и решимости. Завтра всё должно было решиться.

***

Август шёл по коридору Академии так быстро, что полы его чёрного пиджака развевались за спиной, словно крылья раненой, но всё ещё хищной птицы, рассекающей плотный, пропитанный вечерней сыростью воздух. Спина — прямая до неестественности, до хруста в позвоночнике, плечи напряжены и приподняты, будто он нёс на себе невидимый, вросший в мышцы груз всех лет, всего выстраданного молчания. Его шаги гулким, рваным стаккато отдавались от старых каменных стен, сложенных из серого, шершавого гранита, и от каждого удара каблуков по плитам в висках Саши отдавалось тревожное, набатное эхо. Саша едва поспевал за ним, его собственное дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то у горла, а лёгкие жёг холодный, пахнущий застарелой пылью и сухим деревом воздух. Каждый его шаг казался оглушительно громким в этой гулкой, ватной тишине, нарушаемой лишь их неровным дыханием да тихим, жалобным скрипом половиц под ногами. Если бы кто-то сказал ему месяц назад, что он будет бежать по этим коридорам за человеком, чьё прошлое сейчас встало между ними незримой стеной, он бы не поверил. Но теперь, глядя на напряжённую спину Августа, он чувствовал, как страх потерять его переплетается с острой, болезненной нежностью. — Август! Подожди же ты… Чёрт! — выкрикнул Саша, и его голос, сорванный и хриплый, резанул тишину. Он догнал его в несколько широких, отчаянных шагов и схватил за локоть, заставляя остановиться. Пальцы его сжались на плотной, чуть шершавой ткани пиджака, ощущая сквозь неё твёрдое, как стальной трос, напряжение мышц. Немец замер, но не обернулся сразу. Несколько долгих, мучительных секунд он стоял неподвижно, как изваяние, и Саша слышал, как скрипят его зубы и как он судорожно, с присвистом, втягивает воздух. Его кулаки, побелевшие от напряжения, сжимались и разжимались, борясь с той внутренней бурей, которую он не мог выплеснуть. Затем Август медленно, словно преодолевая чудовищное сопротивление, повернул голову. В тусклом, дрожащем свете настенных ламп, отбрасывающем на стены длинные, искажённые тени, его лицо казалось высеченным из холодного, белого мрамора — с острыми, как лезвия, гранями скул и плотно, до тонкой линии, сжатыми губами. Саша увидел в его глазах, глубоких и тёмных, не гнев — а затравленную, обнажённую боль, смешанную с отчаянием. — Я не хотел, чтобы ты знал об этом, — голос Августа был низким, напряжённым, каждое слово выходило с трудом, будто царапая горло осколками стекла. В этом голосе клокотала сдерживаемая ярость — не на Сашу, на себя. Слова ударили под дых. Саша отступил на полшага, чувствуя, как внутри всё леденеет. Он видел этот взгляд раньше — перед тем, как Август разносил лаборатории, перед тем, как он шёл на бой без оглядки. Но сейчас этот лёд был направлен на него, и это резало больнее любого клинка, оставляя в груди саднящий, кровавый след. Раньше он думал, что их главный враг — Сомов, а теперь понимал: главный враг Августа — он сам, и это было страшнее всего. — Знал… о чём? — осторожно спросил Саша, хотя его собственное сердце, колотящееся как бешеное, уже подсказывало ответ. Он чувствовал, как пересохли губы, а во рту появился металлический, горьковатый привкус страха. Август повернулся к нему всем корпусом. Движения его были скованными, будто каждое из них причиняло физическую боль, будто он шёл по битому стеклу. Он посмотрел на Сашу так, словно тот был хрупкой фарфоровой статуэткой, которая могла разбиться от одного неверного прикосновения, и в его взгляде, поверх боли, плескалась отчаянная, почти детская мольба о понимании. — О господине Ване, — выдохнул он, и это имя упало между ними, как тяжёлый камень в стоячую, чёрную воду, разойдясь кругами тишины. — О том дне. О том, почему я сделал то, что сделал. Он поднял руку и медленно, почти благоговейно коснулся своего горла — жест человека, помнящего холодную сталь, помнящего, как она прижимается к коже. Его пальцы чуть дрогнули, и Саша заметил, как дёрнулся кадык Августа в судорожном глотке. — Зачем он вообще упомянул об этом?! В его глазах плескалась гремучая смесь боли и отчаянной, потаённой надежды на понимание. Это была не гордость воина. Это было тяжкое, свинцовое бремя палача, которое Август носил в себе все эти годы, молча, скрывая от единственного человека, чьё мнение было для него важнее собственной жизни. Саша вдруг с пугающей ясностью осознал, что Август боится — панически, до дрожи — что эта правда навсегда изменит то, как он на него смотрит. — Август, — быстро, почти задыхаясь, начал Саша, делая шаг вперёд, сокращая то расстояние, что показалось ему пропастью. Он осторожно, словно прикасаясь к раненому зверю, накрыл своей тёплой, влажной от волнения ладонью холодные, напряжённые пальцы Августа, заставляя его опустить руку. — Он не рассказал, а упомянул. Это разное. Это было твоё поручение. Я бы никогда… Август, посмотри на меня. Немец с трудом, словно преодолевая невидимую стену, перевёл затравленный, покрасневший от сдерживаемых слёз взгляд на лицо Саши. — Ты думал, что если я узнаю, то… отвернусь? — тихо, но твёрдо закончил за него Саша, и его голос, полный боли, прозвучал мягко, как успокаивающий шёпот. — Что я испугаюсь тебя? Увижу монстра? Лицо Августа дрогнуло. Маска ледяного безразличия, которую он носил годами, осыпалась, как старая штукатурка, обнажая под собой измученное, живое лицо. Перед Сашей стоял не грозный глава клана Майер, не хладнокровный стратег, а просто измученный, загнанный парень, которому до смерти надоело быть сильным в одиночку. Саша заметил, как мелко дрожат его ресницы и как он прикусил губу, пытаясь унять эту дрожь. — Да, — прошептал Август, и его голос сорвался, став едва слышным, хриплым. — Я чудовище, Саша. Я делал страшные вещи. Я отрезал человеку язык, чтобы он замолчал навечно, чтобы каждую секунду своей жалкой жизни помнил о том, что слова — это оружие, и за ним приходят. Я думал, что, если ты узнаешь об этом по-настоящему… ты увидишь меня настоящего и… Он замолчал, не в силах договорить, горло его перехватило спазмом. Саша видел, как дрожат его губы, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки. В воздухе повис горький, солёный запах — то ли пота, то ли непролитых слёз. — И тогда ты перестанешь меня любить? — закончил Саша мягко, почти шёпотом, и это вопрос был не обвинением, а утешением. Он, не давая Августу опомниться, притянул его к себе, игнорируя первое, инстинктивное сопротивление. Август сначала окаменел, его плечи были твёрдыми как камень, он пытался отстраниться, борясь с утешением, но потом сдался. Тяжесть невидимого, многолетнего груза обрушилась на плечи Саши, когда Август уткнулся лицом ему в плечо и издал судорожный, рваный вздох, похожий на рыдание. Саша почувствовал, как его футболка медленно намокает от тёплой, солёной влаги. — Глупый, — прошептал Саша, зарываясь носом в его волосы, вдыхая их горьковатый, хвойный запах, смешанный с запахом усталости и старого камня. Его губы коснулись прохладной кожи виска. — Как ты мог подумать, что я люблю твою маску? Я полюбил тебя настоящего. Со всеми шрамами, со всей тьмой внутри, со всем тем, что ты считаешь непростительным. Именно поэтому я здесь. Не вопреки этому, а потому что это часть тебя. Это всё ты. Август обнял его в ответ, сжимая так крепко, что у Саши перехватило дыхание, а рёбра протестующе заныли. Его пальцы судорожно впились в спину Саши, комкая влажную ткань рубашки, словно он боялся, что тот исчезнет, растворится, как мираж. — Я не хотел, чтобы грязь моего прошлого пачкала нас, — глухо, прерывисто проговорил он в воротник Сашиной рубашки, и его голос вибрировал у самого уха. — Я хотел, чтобы у нас было что-то чистое, светлое, незапятнанное. Без этого багажа. Ведь его и так чудовищно много. — У нас и есть светлое, — Саша чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза, и его ладони легли на влажные, горячие щёки Августа. Он стёр большим пальцем одинокую слезу, скатившуюся по острой скуле — ту самую, которую Август никогда бы не позволил увидеть никому другому. — Оно существует рядом с темнотой, а не вместо неё. Мы справимся. Вместе. Как всегда. Август долго смотрел на него, и его карие, ещё блестящие от влаги глаза искали хоть каплю фальши или страха. Не найдя ничего, кроме преданности и тепла, он медленно, с трудом кивнул. — Хорошо. — Голос его всё ещё был хриплым, надтреснутым, но в нём уже слышалось что-то похожее на облегчение. — Тогда… теперь ты знаешь. Всё. Он выпрямился, возвращая привычную осанку, расправил плечи — лёд в его глазах растаял, уступив место чему-то более тёплому и живому, но по краям всё ещё таилась грусть. — Игра завтра, — сказал он уже спокойнее, вытирая остатки влаги с лица тыльной стороной ладони. Движение было резким, почти сердитым, но в нём сквозила усталая благодарность. — Сомов будет там. Ван тоже. И мы должны быть готовы ко всему. Саша улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда обезоруживала Августа, — тёплой, чуть дерзкой, с искорками в глазах: — Готов импровизировать? На губах немца впервые за весь этот долгий, выматывающий душу вечер появилась настоящая, искренняя усмешка. Она была лёгкой, как весенний ветер, и на секунду стёрла все следы усталости с его лица. — Только попробуй сделать это без меня. Тренировочный зал гудел от напряжения, но это было уже не то сосредоточенное, мерное гудение утренней тренировки, похожее на гул далёкого улья. Воздух здесь, впитавший запах разгорячённых тел, сухого дерева и горьковатой пыли татами, был наэлектризован адреналином и первобытным, диким азартом. Солнце за высокими, стрельчатыми окнами клонилось к закату, окрашивая истерзанные, покрытые тёмными полосами от бросков татами в густые, багровые тона, и длинные, острые тени от колонн ложились на пол, делая зал похожим на декорации к древнему, кровавому эпосу. Саша, сидя у стены, чувствовал, как прохлада старого камня остужает его разгорячённую спину, но это не избавляло от липкого, солёного ощущения пота на коже. Он массировал ноющее, пульсирующее болью плечо. Тренировка с оружием вымотала его до предела, до дрожи в коленях. Руки гудели от напряжения, в ушах всё ещё стоял звон от сухих, резких ударов деревянных мечей и свист рассекаемого воздуха. Рядом, раскинув руки крестом, лежал на татами Оливер и тяжело, со свистом дышал, глядя в потолок, по которому метались отблески закатного света. — Я больше не могу, — простонал он, и его голос, хриплый и жалобный, эхом разнёсся под сводами. — У меня сломан посох. Душа сломана. Вера в человечество подорвана. Я сегодня умру прямо здесь, и меня похоронят под этими циновками. — Не драматизируй, — фыркнула Мари, аккуратно складывая боевые веера в чехол, и лёгкий шелест стали, заходящей в пазы, прозвучал как деликатный упрёк. Её лицо, раскрасневшееся и влажное от пота, светилось довольной, усталой гордостью. — Ты просто не привык к физическим нагрузкам. — Я не привык, что меня бьют палкой по голове! — возмутился Оливер, но без настоящей злобы, скорее для проформы. Саша видел, как он украдкой улыбается. Саша лишь устало улыбнулся, чувствуя, как гудит всё тело. Он чувствовал себя выжатым лимоном, но странным образом — счастливым. Это была правильная, честная усталость, та, что приходит после хорошо сделанной работы. — Эй, страдальцы! — раздался звонкий, полный лукавой энергии голос Лоренцо. Он стоял у стойки с оружием, небрежно поигрывая коротким посохом, и даже сквозь бледность и недавнюю слабость его движения были плавными, кошачьими. — Размякли? Расслабились? Август, Мико! Предлагаю размяться втроём. А то эти трое сейчас заснут прямо на татами, и мне придётся делать им искусственное дыхание. Август, стоявший у окна и задумчиво протиравший своё боккэн куском мягкой ткани, медленно повернулся. Его профиль, освещённый закатом, был острым и сосредоточенным. — Втроём? — На его губах заиграла та самая, знакомая Саше хищная улыбка, от которой кровь стыла в жилах врагов и теплело на душе у друзей. — Мико? Мико, безмолвная, как тень, кивнула. Её лицо оставалось непроницаемым, но Саша видел, как она разминает пальцы — длинные, гибкие, с побелевшими от хватки костяшками. — Отлично, — бросил Август, и в его голосе зазвенел металл. — Никаких правил! До первого падения! — объявил Лоренцо, перехватывая посох поудобнее и делая пробный, свистящий замах. Его глаза, тёмные и живые, блестели азартом. Тройка заняла позиции в центре зала, и их тени, длинные и причудливые, скрестились на татами. Саша и остальные невольно подались вперёд, освобождая пространство. Воздух натянулся, как струна. Лоренцо атаковал первым. Он крутанул посох над головой с быстротой молнии и обрушил его на Августа — воздух засвистел, как от пули. Но Август был готов. Он блокировал удар боккэном, и сухое, звонкое «крак!» от столкновения дерева с деревом эхом пронеслось по залу, отдавшись дрожью в руках. В ту же секунду Мико атаковала с фланга. Её веера раскрылись с резким, злым, шелестящим, как змеиное шипение, звуком, и она нанесла серию быстрых, жалящих ударов по ногам Лоренцо. Итальянец, чертыхнувшись, был вынужден отступить, запнувшись о край мата. — Ehi! Così disonesto! — крикнул он, уворачиваясь от молниеносного выпада Августа и блокируя веер Мико древком посоха. Стон дерева смешался с его смехом. — Voi due vi siete allenati insieme per troppo tempo! Questa è una cospirazione! Август и Мико не ответили. Они двигались как единый, смертоносный механизм, считывая мысли друг друга: Август связывал Лоренцо боем на средней дистанции, не давая ему использовать длину посоха, а Мико жалила его с боков, неуловимая и быстрая, как оса. Лоренцо вертелся волчком, его силуэт мелькал в закатном свете, но после очередного хитроумного финта Августа, который сделал вид, что бьёт в голову, а сам ушёл в низкий проход, он потерял равновесие и с глухим, тяжёлым стуком рухнул на спину, выбив облако пыли из татами. Лоренцо вскочил на ноги, смеясь и потирая ушибленный локоть, и отбросил посох. — Dammi il bokken! — крикнул он, и взяв второй деревянный меч, встал рядом с Августом. Теперь они были командой против Мико. Мико оказалась в меньшинстве. Она перешла в глухую оборону, кружась между двумя противниками, её веера превратились в размытые стальные дуги, которые свистели, рассекая воздух. Август и Лоренцо синхронно атаковали, загоняя её в угол. Август сделал ложный замах сверху, и Мико инстинктивно подняла веера блокировать удар, а Лоренцо в ту же секунду ударил боккэном сбоку, целя в колени. Мико подпрыгнула, уходя от обоих ударов, но за спиной была холодная, шершавая стена. Лоренцо сделал резкий выпад и кончиком меча легонько коснулся её грудины, там, где билось сердце. — Preso! — воскликнул он, отступая на шаг и тяжело дыша. Мико закатила глаза и с непроницаемым лицом сложила оружие, но Саша заметил, как дёрнулся уголок её губ. Теперь роли поменялись: Август остался один против Мико и Лоренцо. Август на секунду отвлёкся на Сашу — бросил быстрый, как вспышка, взгляд через плечо, чтобы убедиться, что тот сидит у стены и не лезет под удары. В этом взгляде была та самая, глубокая, собственническая забота, которую он никогда не высказывал словами. Этой секунды хватило. Лоренцо атаковал в лоб, заставляя Августа уйти в глухую оборону. В тот же миг Мико зашла со спины, её веера раскрылись с угрожающим шёпотом. Август, блокируя мощный удар Лоренцо, инстинктивно выбросил свободную руку назад и перехватил тонкое запястье Мико. Он сжал его с такой силой, что девушка зашипела от боли, и её пальцы разжались, роняя веера с металлическим звоном на пол. — Beccato! — выкрикнул Лоренцо, видя, что Август раскрыт. Но Август, не отпуская Мико, использовал её как живой щит, а затем резко, с нечеловеческой силой швырнул девушку прямо на итальянца. Оба с грохотом рухнули на татами бесформенной, ругающейся кучей. — Porca miseria! — взвыл Лоренцо, пытаясь выбраться из-под неё и потирая ушибленную грудь. — Mi hai contato tutte le costole! Sei pesante come un sacco di pietre! — Watashi kara hanarete! — прошипела Мико, отталкивая его локтем, и её обычно бледное лицо покрылось пятнами гнева, но в глазах плясали искорки мрачного озорства. Они с трудом, помогая друг другу, расцепились и поднялись на ноги. Лоренцо тяжело дышал, на его загорелой щеке алела свежая, тонкая ссадина. Мико была в ярости, но, поправляя растрепавшиеся волосы, она вдруг коротко, сдавленно фыркнула. Август не дал им ни секунды передышки. Он уже стоял в центре зала, его боккэн был поднят над головой в классическую, угрожающую стойку дзёдан-но-камаэ — левая нога чуть впереди, колени пружинисто согнуты. Его силуэт, подсвеченный багровым солнцем, был похож на сжатую, готовую разжаться пружину, на статую древнего бога войны. — Wollen wir weitermachen? — голос его звенел, как хорошо закалённая сталь, и отражался от стен. — Con piacere, — выдохнул Лоренцо и ринулся вперёд, отвлекая Августа. Мико метнулась за упавшими веерами. Август, блокируя неистовый натиск Лоренцо, ушёл в низкий, плавный перекат, уворачиваясь от атаки Мико, которая подоспела с фланга. Лоренцо, чьи силы были уже на исходе, промахнулся. Мико атаковала со спины — двойной, стремительный удар веерами крест-накрест. Август развернулся в последний момент, его боккэн встретился со сталью, высекая короткую, слепящую искру. Мари, наблюдавшая за боем, восхищённо ахнула, прижав ладони к щекам. Оливер лишь закатил глаза к потолку. Саша, вцепившись в край татами побелевшими, дрожащими пальцами, видел брешь — Лоренцо, оказавшись за спиной Августа, готовился к подсечке. — Август! Сзади! — выкрикнул он, не успев подумать, что вмешивается в чужой бой. Август, повинуясь не разуму, а рефлексу, отпустил Мико и ушёл с линии атаки. Лоренцо, летевший с размашистой подсечкой, промахнулся и, потеряв равновесие, проскользил по гладкому татами, врезавшись в стойку с оружием, которая ответила ему гулким, недовольным звоном. — Merda! — выругался он. Август стоял посреди зала, тяжело, рвано дыша, его грудь вздымалась. Он посмотрел на Сашу через весь зал. В его взгляде, направленном поверх сбившихся мокрых волос, читалась не досада, а глубокая, безграничная забота и что-то похожее на тёплый укор. Саша виновато пожал плечами, чувствуя, как горят щёки. Август лишь покачал головой и усмехнулся уголком губ — этой усмешке было не нужно слов. — Ī tatakaidatta, — раздался властный, глубокий женский голос от входа, разрезав тишину. Харуко Ямамото произнесла это по-японски, но смысл был понятен всем. В дверях стояла она — высокая, стройная, словно отлитая из стали фигура в тёмном, переливающемся тренировочном кимоно, расшитом по краям серебряной нитью. Рядом с ней, опираясь на неизменную трость из чёрного дерева, стоял Генрих Майер. Его тёмные, непроницаемые очки скрывали глаза, но лёгкая, едва заметная улыбка играла на тонких, сухих губах. От обоих веяло той спокойной, абсолютной властью, которая не нуждается в крике. — You make so much noise that you can be heard in the garden, — сказала Харуко, и её холодный взгляд упал на Августа. Тот, всё ещё тяжело дыша, промолчал, лишь почтительно склонил голову, подобрав свой меч. — Die Jungs haben in so kurzer Zeit ein hohes Können erreicht. Ich denke, Haruko, es ist Zeit für dich, zu überprüfen, wie gut sie wirklich sind, — произнёс Генрих, и его голос, лишённый эмоций, прозвучал как приказ. Харуко не стала ждать. Она шагнула в центр зала, её босые ступни бесшумно ступали по татами, и одним текучим, хищным движением извлекла из ножен катану. Клинок сверкнул в последних, умирающих лучах заходящего солнца, как живая ртуть, и Саша ощутил холодную, острую угрозу, исходящую от этого блеска. Первой её противницей стала Мико с веерами. Это был поединок матери и дочери, лишённый и капли нежности, полный той беспощадной, выверенной техники, которая не знает пощады. Харуко двигалась с хищной, отточенной грацией старого мастера, предугадывая каждое движение. Мико была быстрой, её веера создавали сверкающий стальной щит, но мать читала её, как открытую книгу. Через минуту Харуко сделала молниеносный, почти невидимый глазу выпад снизу вверх, и кончик катаны, свистнув, выбил один из вееров из руки дочери. Веер с металлическим лязгом упал на пол. — Odorokimashita! — объявила она холодно, и её голос был твёрд, как гранит. Следующим был Лоренцо с длинным посохом Бо. Он атаковал с яростной, самоубийственной отвагой, посох свистел в воздухе, но Харуко уклонялась с текучестью воды, пропуская удары на волосок от своего тела, а затем оказалась внутри его защиты с невероятной, ужасающей скоростью. Один точный, безжалостный укол плоской стороной клинка в солнечное сплетение заставил итальянца согнуться пополам, судорожно хватая ртом воздух, и выронить посох. Наконец, она повернулась к Августу. Катана против боккэна. Воздух между ними, казалось, заискрился. Они закружились в смертельном, прекрасном танце, их тени скрещивались на стенах. Харуко брала скоростью и точностью, теснила его к стене. Август, поняв её тактику, в последний момент ушёл в низкую подсечку, проскользнув у неё около ног, как угорь, и оказавшись за спиной. Харуко, потеряв равновесие, тяжело рухнула на татами с глухим, сотрясшим пол звуком. В зале повисла звенящая, стеклянная тишина. Харуко медленно, с грацией хищной, униженной, но не сломленной кошки, поднялась на четвереньки, стряхнула невидимую пыль с рукава и посмотрела на Августа снизу вверх. В её тёмных, глубоких, как омуты, глазах не было ни капли обиды или гнева — лишь холодное, профессиональное уважение. Она коротко, с достоинством кивнула ему, признавая тактическое превосходство, и бесшумно поднялась на ноги. — Warukunai ne, — бросила она, проходя мимо него к своему месту у стены, и в этом скупом слове было больше похвалы, чем в длинных речах. Оливер потрясённо выдохнул, не в силах поверить своим глазам. Мари смотрела на Августа с неприкрытым, горящим восхищением: — Это было великолепно. Просто… как бог. Саша же перевёл взгляд на Генриха. Тот сидел абсолютно неподвижно, как изваяние. Его слепые, скрытые за стёклами глаза смотрели в пустоту, но на тонких, сухих губах играла едва заметная, довольная улыбка. Он не видел движения, но слышал всё: свист посоха, шелест вееров, глухой стук дерева о татами, звук падения и, наконец, эту тяжёлую, полную признания тишину после финального аккорда. — Das ist interessant, — прошептал он, и его голос, тихий и глубокий, был полон древней, как мир, гордости. На татами вышел сам Генрих. Его трость глухо постукивала по циновкам, и каждый звук отдавался в груди у присутствующих. — Du hast wirklich angefangen, deine Konzentration besser zu halten, — сказал он Августу, и в его голосе, лишённом тепла, прорезалась скупая, отцовская нотка. Генрих медленно, аккуратно снял тёмные очки, и все увидели его слепые, подёрнутые белёсой плёнкой глаза, устремлённые в никуда. Он убрал их во внутренний карман пиджака. Саша знал — он видит всё до мельчайшей детали через звуки и вибрации пола, чувствует каждый шорох. Генрих вытянул руку ладонью вверх: — Eine Waffe? Август молча, с глубоким, почтительным поклоном, протянул ему свой деревянный меч рукоятью вперёд. Генрих взял его легко, словно взвешивая в руке пушинку, его узловатые пальцы сомкнулись на древке. Затем он принял классическую стойку кендо: левая нога чуть впереди, колени согнуты, меч поднят над головой под идеальным углом в сорок пять градусов. В этом движении было столько лет практики, что оно казалось ритуальным танцем. Август встал напротив в такую же стойку, и Саша заметил, как на его виске запульсировала жилка. Генрих атаковал первым — так быстро, что Саша едва успел моргнуть. Удар в голову, затем мгновенно, без замаха, сбоку. Август парировал с оглушительным треском, но сила удара была такова, что его отбросило на шаг назад. Генрих наступал неотвратимо, как горная лавина, его движения были экономны и смертоносны. Август пропускал удары, деревянный меч оставлял на его рёбрах и плечах красные, вспухающие полосы, но каждый раз он поднимался: перехватывал меч левой, ослабевшей рукой, перекатывался, отталкивался от стены и снова шёл вперёд. Саша видел, как дрожат его колени, как он кусает губы, сдерживая крик. Это была проверка духа на излом. Генрих сделал вид, что открывается для удара сверху, намеренно опуская меч, приглашая Августа атаковать. Это была ловушка, и все это знали. Август, собрав всю оставшуюся в измученном теле силу, вложил её в один яростный, вертикальный рубящий удар. Генрих в последний миг слегка изменил угол наклона своего меча — клинок Августа соскользнул, словно по льду, и слепой старик с немыслимой грацией шагнул вперёд-вправо, нанося короткий, неостановимый тычок остриём прямо Августу под рёбра. Удар был не сильным — Генрих остановил руку за миллиметр до того, как дерево коснулось кожи племянника, — но это было идеальное, безупречное попадание «в яблочко». Саша услышал, как рвётся воздух, и как Август задержал дыхание. Август замер, его глаза расширились, а затем он медленно, словно из него разом вынули все кости, опустился на колени, прижимая ладонь к месту воображаемого, но такого реального удара. Пот градом катился по его лицу. Генрих опустил меч остриём вниз и поклонился стоящему на коленях племяннику — низко, с тем достоинством, которое не унижает, а возвышает: — Du hast gut gekämpft… Kind… Он повернулся и, не говоря больше ни слова, пошёл к выходу. Харуко бросила короткий, но полный одобрения взгляд на Августа и, кивнув Мико, последовала за Генрихом. Тяжёлая дубовая дверь с глухим стуком закрылась за ними, отрезав зал от мира. Саша сорвался с места первым, его сердце колотилось где-то в горле: — Август! Немец поднял голову. В его покрасневших, широко распахнутых глазах стояли слёзы — не слабости, а странного, горького облегчения. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом, и падали на татами тёмными пятнами. — Я проиграл… — прошептал он, и голос его был глухим, надтреснутым. Саша опустился рядом с ним на колени прямо на холодные, истоптанные татами. Он не вытирал его слёз, просто смотрел с той глубокой, всепоглощающей нежностью, которая была его единственным оружием. — Главное, что ты вставал, чтобы победить, — сказал он, и его голос, тихий, но твёрдый, прозвучал как клятва. Август слабо улыбнулся разбитыми, искусанными в кровь губами: — Я знаю… Саша помог Августу подняться. Немец был бледен, как полотно, его пошатывало, и он тяжело, всем весом навалился на плечо Саши, прижимая руку к саднящему боку, куда пришёлся удар Генриха. Его тело было горячим и дрожало от перенапряжения. — Я в порядке, — прохрипел Август, пытаясь выпрямиться, но тут же поморщился от острой боли в ушибленных рёбрах, зашипев сквозь зубы. — Просто… немного сбилось дыхание. — Немного? — фыркнул Лоренцо, подходя ближе и осматривая его с профессиональным, цепким интересом врача. Он легонько ткнул пальцем в бок Августа, заставив того охнуть. — Тебя только что размазали по татами тонким слоем. Если бы это был настоящий бой, ты бы уже собирал свои внутренности с пола в лукошко. — Спасибо за диагноз, доктор, — огрызнулся Август, но в его голосе не было привычного яда — только глухая, безграничная усталость и тень благодарности. Саша проигнорировал их перепалку. Он настойчиво развернул Августа к себе, взяв его лицо в свои ладони, чувствуя, как горят его щёки, и заглянул ему в глаза. — Ты не в порядке. И дело не в рёбрах. Август дёрнулся, словно от пощёчины, и попытался отвести взгляд. — Я не могу иначе, — пробормотал он, и в этом шёпоте была вся его суть: вечная гонка за одобрением, за правом быть достойным. Саша молча притянул его к себе и обнял — крепко, надёжно, закрывая собой от всего мира. Август замер на секунду, его тело всё ещё было напряжённым, а затем его руки, неуверенные и дрожащие, легли Саше на спину. Он уткнулся лбом ему в плечо и выдохнул так тяжело, так глубоко, будто сбросил с себя многотонный груз, который носил годами. Саша чувствовал, как его рубашка снова намокает от тёплых, солёных слёз. — Ты идиот, — прошептал Саша ему в волосы, вдыхая родной, горьковатый запах. — Самый упрямый и самоотверженный идиот на всём белом свете. — Я знаю, — глухо отозвался Август, и в его голосе, наконец, послышалось что-то похожее на покой. Оливер деликатно кашлянул, прочищая горло. — Кхм… ребята… момент трогательный и всё такое, но нам нужно обсудить план на завтра. И желательно до того, как наш лидер окончательно потеряет способность стоять на ногах и упадёт в обморок. Август медленно отстранился от Саши, вытирая лицо рукавом. Его лицо всё ещё было бледным и осунувшимся, но взгляд прояснился и стал тем самым, острым и стальным. Он посмотрел на Оливера с благодарностью за то, что тот прервал этот момент уязвимости, не дав ему рассыпаться окончательно. — Да, — кивнул он, выпрямляясь уже самостоятельно, хотя и опираясь на Сашу. — План. Он окинул взглядом свою команду: бледного, но решительного Оливера; собранную, сосредоточенную Мари; ухмыляющегося, но серьёзного Лоренцо; уверенную и непроницаемую Мико и, наконец, Сашу рядом с собой — того, кто держал его сердце. — Завтра мы идём в «Окуру». Сомов не будет ожидать нас. Вы все подчиняетесь мне беспрекословно. Никакой самодеятельности. Никакой импровизации «в стиле Саши», — при этих словах он бросил на Сашу быстрый, тёплый, но строгий взгляд. — Мы — единый механизм. Вы — мои глаза и уши там, где я не могу быть одновременно в двух местах. И помните: мы справимся. Потому что мы — семья. Он подошёл к стойке с оружием, взял свой верный, истерзанный тренировками боккэн и повертел его в руках, ощущая тепло дерева. Когда Август повернулся к команде, в его глазах снова появился тот самый стальной блеск лидера — холодный, расчётливый, но в самой глубине светился тот тёплый огонёк, который он теперь не пытался тушить.

***

Саша ненавидел костюмы. Особенно дорогие. Особенно коричневые — цвета, который, как ему казалось, превращал его в чью-то старую мебель. Он стоял перед высоким, запотевшим по краям зеркалом в гостиничном номере и чувствовал, как гладкая, прохладная, словно стекло, ткань пиджака липнет к плечам, сковывая каждое движение, а жёсткий, накрахмаленный воротник рубашки, пахнущий химчисткой и чужими пальцами, безжалостно впивался в кадык при каждом вдохе. Непослушные рыжие кудри, которые он привык ерошить в минуты волнения, теперь были залиты литром лака — сладковато-химический запах ударил в нос, когда он наклонился, — и казались чужим, пластиковым шлемом, стягивающим кожу на висках. Саша поморщился от привкуса лака, осевшего на губах, и в груди заворочалась глухая, тоскливая тревога: ещё вчера он сидел в подвале среди пробирок, а сегодня должен играть роль светского львёнка. Если бы кто-то сказал ему месяц назад, что он будет ненавидеть не только врагов, но и собственный костюм, он бы горько рассмеялся. — Такое чувство, что все маячки на костюме горят, как на рождественской ёлке, — прошипел Оливер, стоя рядом и дёргая ворот своей синей рубашки. Ткань была дорогой, с атласным отливом, и холодила кожу, а цвет удивительно шёл ему: делал глаза ярче, влажно блестящими, и превращал его из вечно перепуганного мальчишки в почти что элегантного молодого человека. Почти. Пальцы Оливера дрожали, и он то и дело поправлял запонки — тяжёлые, с выгравированным гербом Академии, — чей холодный металл, казалось, прожигал запястья. Саша заметил, как на лбу друга выступила испарина, и уловил исходящий от него запах мятной жвачки, смешанный с нервным, кисловатым потом. Два парня выглядели как элита. Точнее, они ею и являлись по праву рождения, но сейчас, в этих гостиничных апартаментах с золочёными карнизами и тяжёлыми, бархатными шторами цвета запёкшейся крови, чувствовали себя самозванцами. Два молодых волчонка, натянувших овечьи шкуры от кутюр, скрывающих под шерстью клыки и когти. Саша перевёл дыхание, чувствуя, как колотится сердце где-то у самого горла. — Главное — вести себя естественно, — выдохнул он, глядя на своё отражение в тонированном, чуть искажающем черты стекле. «Естественно» сейчас означало не сжимать кулаки так, чтобы побелели костяшки, не дёргать ногой и не шарахаться от каждого взгляда. Он сделал паузу, заставляя себя разжать пальцы и расслабить плечи, чувствуя, как медленно отпускает сведённые мышцы спины. Дверь открыли снаружи — тихо, с деликатным, маслянистым щелчком хорошо смазанных петель. Холодный ночной воздух Токио ударил в лицо, пахнущий влажным асфальтом, выхлопными газами, едва уловимым, сладковатым ароматом цветущей где-то сакуры и приближающимся дождём, который уже собирался тяжёлыми, низкими тучами над городом. Этот воздух, пронизывающий и сырой, мгновенно отрезвил, смыв тепличную духоту номера. Они вышли в коридор, и их шаги по мраморному полу зазвучали гулко и одиноко. Перед ними возвышался отель «Окура» — монолит из стекла и бетона, сияющий тысячами огней, словно гигантский, вправленный в ночную тьму драгоценный камень. У главного входа, к которому непрерывным потоком подъезжали чёрные, лакированные автомобили, толпились мужчины в смокингах стоимостью с автомобиль среднего класса и женщины в платьях, расшитых камнями, чей блеск слепил глаза, отражаясь в мокром после недавнего дождя асфальте. Другой мир. Мир денег, власти и абсолютной, почти божественной безнаказанности. Саша на мгновение замер, чувствуя, как под рёбрами разрастается ледяной ком, и вспомнил пыльный тренировочный зал — сейчас он казался ему куда более настоящим, чем эта позолоченная мишура. — Думаешь, сработает? — тихо спросил Оливер, доставая из внутреннего кармана пиджака два золотых, тиснёных приглашения. Его рука заметно дрожала, и плотная бумага подрагивала, шурша, словно сухие осенние листья. Оливер облизал пересохшие губы и бросил на Сашу быстрый, ищущий поддержки взгляд. — Не знаю, — честно признался Саша, чувствуя, как нервозность Оливера передаётся и ему, заставляя сердце биться быстрее. Он положил ладонь на плечо друга, ощутив, как напряжены его мышцы, и слегка сжал. — Но в Генрихе я уверен. А это главное. Они подошли к стойке регистрации — высокой, из чёрного мрамора с прожилками серебра, за которой стоял приветливый мужчина с неестественно белыми зубами и дежурной, приклеенной улыбкой. Его гладкие, прилизанные волосы блестели в свете хрустальных бра. Он забрал у них билеты, и его длинные, холёные пальцы быстро заскользили по экрану планшета. — Oliver Brant and Alexander Nikolaevich Romanov? — прищурился он, сверяясь со списком гостей, и его интонация, поначалу масляная, вдруг стала острой, подозрительной. Саша заметил, как дёрнулся его кадык. — Yes. Is something wrong? — уточнил Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжалось. Он заставил себя смотреть прямо в глаза клерку, не отводя взгляда, хотя сердце колотилось где-то в ушах. Мужчина подозрительно молчал, водя пальцем по экрану, и тишина стала вязкой, как сироп. Напряжение повисло в воздухе, и Саша ощутил, как Оливер рядом перестал дышать. Клерк натянуто улыбнулся, собираясь нажать кнопку вызова охраны на гарнитуре, спрятанной в ухе. — Is there a problem? — раздался сзади глубокий, властный голос, резонирующий в мраморном холле, как удар колокола. От этого голоса, знакомого до дрожи, у Саши мурашки побежали по позвоночнику. Оливер вздрогнул и чуть не выронил приглашение. Саша напрягся, узнав этот тембр, и почувствовал, как кровь отливает от лица. Он медленно, словно преодолевая сопротивление воды, обернулся и встретился взглядом с отцом. Николай Романов стоял позади них, прямой и несокрушимый, как айсберг. Двое охранников, огромных, с каменными лицами, застыли в отдалении. Выглядел отец безупречно: дорогой тёмно-синий костюм сидел как влитой, седые виски поблёскивали в свете люстр, но в глазах, холодных и серых, как зимнее небо, читалась не радость встречи, а стальная, оценивающая решимость. — Oh, no, no, Mr. Romanov! — тут же замахал руками проверяющий, мгновенно сменив тон с подозрительного на подобострастный. Его лицо покрылось красными пятнами. Этого мужчину он знал лично, и одна лишь фамилия «Романов» действовала как отмычка. — Please come in! Парни одновременно сглотнули, и Саша услышал, как зубы Оливера клацнули. Николай, не удостоив клерка даже кивком, жестом приказал охране остаться у входа и, чеканя шаг, пошёл следом за ними в глубь холла. Саша уже понимал, чем это пахнет — катастрофой личного масштаба, грозой, которая разразится прямо здесь, среди мрамора и хрусталя. Каждый отцовский шаг отдавался у него в висках. Они остановились на полпути через огромный, пустынный в этот час холл, скрывшись от любопытных глаз за массивной, облицованной зелёным малахитом колонной. Прохладный камень источал слабый, пыльный запах. — Что вы здесь делаете? — хмуро спросил старший Романов, впиваясь взглядом в сына. Его голос был тихим, но в нём клокотала сдерживаемая ярость, и Саша видел, как побелели костяшки отца, сжимающего трость. — А что ты здесь делаешь? — перешёл в нападение Саша, понижая голос до яростного, шипящего шёпота, и чувствуя, как к щекам приливает кровь. — В месте, где люди напрямую связаны с преступностью? Где Сомов? Где его приспешники? Ты, значит, с ними заодно? На повышенный тон некоторые из проходящих мимо гостей — дамы в сверкающих диадемах, мужчины с сигарами — обернулись, но, увидев лишь двух беседующих мужчин в дорогих костюмах и ещё одного, молодого, рядом, быстро потеряли интерес, скользнув по ним равнодушными взглядами. Саша заметил, как отец бросил короткий, ледяной взгляд на этих зевак, и те ускорили шаг. Николай вздохнул, и в этом глубоком, тяжёлом вздохе смешались такая усталость и такое разочарование, что у Саши на миг сжалось сердце. — Не ори и веди себя достойно, — отрезал он, и эти слова были как пощёчина. Саша горько усмехнулся, чувствуя на языке вкус горечи и детской, глухой обиды. Он понял, что продолжать разговор — всё равно что биться лбом о каменную стену. Он взял Оливера под локоть, ощутив, как тот всё ещё дрожит, и, ничего не ответив отцу, демонстративно развернулся и направился в главный зал, ощущая спиной его тяжёлый, прожигающий насквозь взгляд. То, что открылось их взгляду, когда они миновали тяжёлые, бархатные портьеры, можно было описать одним словом: избыток. Главный зал напоминал пещеру Али-Бабы, спроектированную безумным архитектором с манией величия. Высокий куполообразный потолок, теряющийся в полумраке, был покрыт сусальным золотом, которое в свете тысяч лампочек казалось жидким, текучим мёдом. Хрустальные люстры размером с небольшой автомобиль свисали на толстых, увитых позолотой цепях, и их подвески мелко дрожали от вибрации музыки, рассыпая по стенам и лицам гостей тысячи разноцветных бликов. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным сложным, удушающим коктейлем из ароматов дорогого, терпкого парфюма с нотками сандала и мускуса, сладковато-горького дыма гаванских сигар и едва уловимого, кислого запаха шампанского. Повсюду, лавируя между гостями, сновали официанты в ливреях, с серебряными подносами, уставленными высокими, запотевшими бокалами с игристым вином; их шаги были бесшумны на толстом, пружинящем ковре, расшитом алыми маками. Саша на секунду зажмурился, чувствуя, как весь этот блеск давит на глаза, и вспомнил тихую кухню, где Мико молча делила с ним еду, — сейчас это воспоминание казалось островком настоящего в море фальши. — Ты был очень груб с отцом, — заметил Оливер, когда они отошли в сторону и спрятались за высокой, увитой гирляндами живой розы колонной, чей сладкий аромат перебивал остальные запахи. Он вытер платком лоб; его голос звучал укоризненно, но в глазах читалось сочувствие. — Это сейчас не важно, — отмахнулся Саша, хотя внутри всё кипело. Он сканировал толпу цепким, охотничьим взглядом, выискивая знакомые фигуры. — Сейчас надо найти Сомова. Увидеть, с кем он и где. — Полностью солидарен, — присвистнул Оливер, чьё внимание привлекло нечто более приземлённое. Он остановился возле фуршетного столика, уставленного башенками из миниатюрных закусок, и в его желудке предательски заурчало. — Но подкрепиться перед боем не помешает. Я, кажется, сейчас в обморок упаду от голода и нервов. Оливер начал уплетать миниатюрные канапе с чёрной икрой, которая лопалась на языке солоноватой, маслянистой свежестью, но вдруг замер с набитым ртом, дёрнув Сашу за рукав так резко, что тот едва не пролил шампанское. — Саш… Смотри. Он развернул друга за плечо, и Саша увидел. У самого угла, небрежно прислонившись к декоративной, обмотанной шёлком колонне, стояла высокая, гибкая фигура, полностью затянутая в чёрное. Лоренцо. Его лицо было скрыто глубокой тенью низко надвинутого капюшона, но даже в этом теневом провале Саша различил блеск тёмных, живых глаз. Лоренцо поймал их взгляды и едва заметно, одними уголками губ, ухмыльнулся, а затем коротко, по-птичьи, кивнул. Длинная катана в простых, лишённых украшений чёрных ножнах висела у его пояса, и кончик ножен почти касался мраморного пола. У Саши внутри всё перевернулось, но на этот раз — от облегчения. Если Лоренцо здесь, значит, Генрих Майер тоже на месте. А если Генрих здесь — игра вот-вот начнётся, и все фигуры расставлены по доске. Он почувствовал, как в груди, на смену страху, разгорается холодная, азартная искра. — Ladies and gentlemen! — голос ведущего, усиленный микрофоном, властно прогремел под высокими сводами зала, заставив разговоры стихнуть и музыку замереть. Этот голос, глубокий и медовый, разнёсся, отражаясь от золочёной лепнины. — I welcome you to this celebration! Ведущий, пожилой мужчина с серебряной шевелюрой и в безупречном смокинге, говорил долго и витиевато, рассыпаясь в благодарностях спонсорам и перечисляя какие-то титулы, но Саша его почти не слушал, жадно вглядываясь в сцену. — …and this celebration would not have happened thanks to Mr. Pavel Vladimirovich Somov… — ведущий сделал театральную, многозначительную паузу, взмахнув рукой, унизанной перстнями, —… and Mr. Bai Wang! Зал взорвался жидкими, светскими аплодисментами. На сцену, подсвеченный софитами так, что на его лице проступили все поры и капли пота, вышел Сомов. Он стоял гордый, выпятив вперёд объёмный, словно барабан, живот, обтянутый дорогим шёлком чёрного смокинга, который, казалось, вот-вот треснет по швам. Его лоснящееся, одутловатое лицо сияло самодовольством и плохо скрываемым торжеством. Рядом с ним возвышалась худая, как смерть, фигура Лонгвея в безупречном, строгом чёрном костюме, который сидел на нём, словно вторая кожа. Третий мужчина был незнаком ни Саше, ни Оливеру. Высокий, сухой, как старое дерево, с абсолютно непроницаемым, словно высеченным из желтоватой слоновой кости лицом и узкими, как щёлки, чёрными глазами, в которых не отражалось ничего, кроме огней люстр. Саша мгновенно понял: это и есть господин Ван. Тот даже не попытался изобразить улыбку, лишь чуть наклонил голову в ответ на овации — движение, полное ледяного, королевского достоинства. При виде его Саша почувствовал, как по спине пробежал холодок, и невольно вспомнил фотографию в кабинете Генриха. — And also thanks to our main patron, — продолжил ведущий, и его голос стал ещё более торжественным, почти благоговейным. — To Nikolai Alexandrovich Romanov! Послышались ещё более бурные, но такие же фальшивые аплодисменты. Николай вышел из-за кулис лёгкой, пружинистой походкой человека, привыкшего повелевать и ходить по паркету дворцов. Он встал рядом с «коллегами», обменялся с ними сдержанными, сухими рукопожатиями, но Саша заметил, как напряглась его челюсть, когда он пожимал руку Сомову, и как мимолётно скользнул его взгляд по Лонгвею — оценивающий, холодный. Николай занял место по правую руку от ведущего, и его лицо было непроницаемо. Саша опешил. Его отец, человек строгих, почти пуританских правил, спонсировал это преступное сборище, стоял на одной сцене с убийцами? На секунду мир поплыл перед глазами, и в висках застучало. Он почувствовал вкус желчи во рту и сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони, оставляя полумесяцы. Раньше он думал, что его отец просто далёк и холоден, а теперь понимал — он погружён в ту самую грязь, от которой Саша пытался его защитить. — But the cherry on the cake of our evening will be a surprise. — интригующе, почти шёпотом произнёс ведущий, наклоняясь к микрофону. — We were all wondering who this anonymous sponsor was, whose generosity allowed us to rent this hall. We recently found out who this mysterious man is. The whole of Japan knows him. After all, he is not the last person in these places. The man is a legend. Heinrich August Mayer! Зал взорвался овациями, на этот раз — искренними, полными любопытства и почтения. Харуко, облачённая в элегантное, струящееся вечернее кимоно цвета тёмного индиго, расшитое серебряными хризантемами, с бесстрастным лицом помогла Генриху выйти на сцену. Мужчина двигался медленно, почти величественно, опираясь на её руку, но держал спину прямо, как штык, и его слепые глаза, скрытые за тёмными очками, смотрели поверх голов, в ту пустоту, которую он один умел читать. Когда он проходил мимо стола Сомова, русский заметно побледнел и сжал в кулаке салфетку так, что костяшки пальцев хрустнули, а на лбу выступила испарина. Господин Ван, напротив, остался невозмутим, лишь на мгновение прикрыл глаза в знак глубокого, почтительного уважения. Николай же просто сдержанно кивнул, но Саша заметил, как дрогнула его бровь. Генрих занял своё место за центральным, покрытым зелёным сукном столом. Теперь вся четвёрка главных действующих лиц была в сборе: Сомов, тяжело дышащий, с побагровевшей шеей; Николай, прямой и напряжённый; Генрих, спокойный, как спящий вулкан; и Ван, бесстрастный, как древний идол. Саша лихорадочно шарил взглядом по толпе внизу, у подножия сцены, где располагалась зона для особо важных гостей. Где Август? Где Мари? Мико? Их не было видно среди разряженной толпы, и от этого внутри разрасталась паника. Он знал, что они где-то здесь, но не видеть их, не чувствовать их присутствия было невыносимо. — Нам нужно сесть ближе, — шепнул Саша Оливеру, хватая того за локоть и чувствуя, как его пальцы дрожат от адреналина. — Прямо вон туда, к служебной зоне. Там столики. Он указал на небольшой полукруг столиков, расположенных чуть ниже уровня основной сцены, в тени тяжёлых бархатных кулис. Там сидели помощники, охрана, личные секретари — люди-невидимки, без которых не обходится ни одна большая игра. — Зачем? — испуганно пискнул Оливер, который только-только успел положить себе на тарелку хрустящую тарталетку с трюфелем, от которой поднимался земляной, дурманящий аромат. — Чтобы слушать, — отрезал Саша, и в его голосе прорезалась та командирская сталь, которой он сам от себя не ожидал. Он решительно, работая локтями, начал проталкиваться сквозь толпу, не обращая внимания на недовольные возгласы и взгляды. Оливер, обречённо вздохнув, последовал за ним, стараясь не разлить шампанское и не наступить на шлейфы платьев. Им невероятно повезло. Небольшой столик на шесть персон, у самого края зоны обслуживания, скрытый за кадкой с папоротником и колонной, оказался свободен. Скатерть на нём была чуть смята, пепельница полна окурков, но отсюда открывался идеальный, стратегический вид на спины игроков, а гул толпы сверху отлично заглушал их разговор, сливая голоса в единый шум. Они едва успели присесть, ощутив, как мягко пружинят бархатные сиденья, как свет в зале начал плавно, театрально гаснуть. Тьма наползала, словно волна, оставляя лишь несколько резких, ярких пятен над центральным игровым столом, который теперь сиял, как алтарь. Ведущий объявил начало благотворительного покерного турнира, и его голос прозвучал уже приглушённо, как заклинание. Крупье, красивая японка в строгом чёрном платье, начала раздавать карты — их скольжение по зелёному сукну было слышно, как шёпот заговора. Игра началась. Саша затаил дыхание, чувствуя, как бешено колотится сердце, и до боли в глазах впился взглядом в происходящее. Саша сидел, затаив дыхание так, что лёгкие начали гореть, а в висках застучало от прилива крови. Он видел широкие, словно вырезанные из горного кряжа, плечи отца, каждую напряжённую мышцу под дорогой тканью пиджака, и видел сутулую, но взведённую, как курок, спину Сомова, по которой то и дело пробегала мелкая, нервная дрожь. Рядом, в кресле с высокой спинкой, чернел неподвижный, как изваяние, силуэт Генриха — его седая голова была чуть наклонена, а пальцы, узловатые и спокойные, лежали поверх набалдашника трости. Напротив них, в пятне густой, как чернила, тени, отбрасываемой абажуром, сидел господин Ван, и свет не касался его лица, оставляя лишь абрис скул и блеск глаз-щёлочек, которые, казалось, видели всё и ничего. За его спиной, словно безмолвный, сотканный из самой ночи ангел смерти, маячил Лонгвей — высокий, тощий, в чёрном костюме, который поглощал свет. От всей этой композиции веяло таким сгущённым, почти осязаемым напряжением, что Саша чувствовал его кожей — покалывание на загривке и холодок в животе, смешанный с острым, горьковатым привкусом адреналина во рту. Ещё вчера они сидели в пропахшем сыростью подвале и смотрели на пробирки со смертью, а сегодня он смотрит на эту сцену, и ему кажется, что он заглядывает в жерло вулкана. Оливер нервно ёрзал на стуле рядом, и тот противно, на грани слышимости, скрипел при каждом его движении. Его колено под столом выбивало частую, судорожную дробь, а пальцы теребили край льняной салфетки, скручивая её в жгут. От него исходил запах мятной жвачки, смешанный с кисловатым, тревожным потом, и этот запах почему-то успокаивал Сашу — напоминал, что он не один. — Я чувствую себя голым, — прошептал Оливер, наклонившись к самому уху Саши, и его дыхание, горячее и частое, защекотало кожу. Он облизал пересохшие, шершавые губы. — У меня стресс. И я хочу есть. Нет, правда, я сейчас в обморок упаду от всего этого. — Тише ты, — шикнул Саша, не поворачивая головы. Он положил свою ладонь на холодную, дрожащую руку Оливера и слегка сжал, чувствуя, как быстро колотится его пульс. — Просто делай вид, что мы обсуждаем котировки акций или что-то такое же скучное. Смотри на стол и молчи. Карты ложились на зелёное, как старый бильярдный стол, сукно с мягким, почти интимным шорохом — «шшшш», как шёпот заговорщика. В наступившей, звенящей тишине, нарушаемой лишь далёким звоном бокалов и чьим-то приглушённым кашлем, этот звук казался оглушительным, он отдавался в груди, как предвестие беды. — I didn't expect you to be so generous, Herr Mayer. — нарушил молчание Павел Сомов. Его русский акцент был густым, как кисель, и в каждом слове, произнесённом с нарочитой, театральной громкостью, слышалась плохо скрываемая, клокочущая угроза. Он говорил громко, явно играя на публику, его маслянистые глаза обшарили зал, ища поддержки. — Especially after that incident in Hamburg… About ten years ago? Or is your memory failing you? Саша, сидевший внизу, затаил дыхание, и сердце его пропустило удар. Оливер рядом замер с тарталеткой в руке, и с её начинки на скатерть скатилась одинокая, алая икринка. На сцене Генрих медленно, словно пробуждаясь от дрёмы, повернул голову на голос. Его лицо, освещённое софитами, было безмятежно, как у Будды, но на тонких, сухих губах играла лёгкая, снисходительная улыбка, от которой у Саши мурашки побежали по спине. — My memory, Mr. Somov, is the only thing that never fails me. Unlike your business, I suppose. I've heard that shipments from Vladivostok are intermittent. Голос Генриха был мягким, обволакивающим, но в нём звенела та самая сталь, которую Саша уже научился распознавать. Лицо Сомова мгновенно пошло багровыми пятнами, налившись кровью так, что побелели крылья носа. Николай Романов, сидевший между ними как напряжённый медиатор, слегка кашлянул, привлекая внимание, и этот сухой, деликатный звук прозвучал как выстрел. — Gentlemen, we are gathered here to play, not to exchange barbs. It's a business evening. — Business? — фыркнул Сомов, резко откидываясь на спинку кресла так, что оно жалобно, протяжно скрипнуло, и этот звук резанул по нервам. — That blind bastard just accused me of smuggling! — I was just stating a fact. — мягко, с оттенком светской печали поправил Генрих, даже не повернув головы. — And facts, as you know, are stubborn things. But I'm surprised by your reaction. Do you have anything to hide? Это было уже слишком. Сомов резко, как выброшенная пружиной кукла, встал, опрокинув хрустальный бокал. Тёмно-рубиновое, пахнущее терпкой вишней и спиртом вино растеклось по белоснежной, накрахмаленной скатерти причудливой кляксой, похожей на свежую рану. Зал ахнул — единый, судорожный вздох прокатился под сводами. Гости, только что изображавшие скуку, повскакивали со своих мест; послышался звон падающих приборов и встревоженный женский шёпот. Охрана сомовской свиты, стоявшая у стены, синхронно потянулась под пиджаки, и Саша увидел, как блеснула сталь. — Ты! Тварь! Да как ты смеешь… — Сомов сделал шаг к Генриху, занося для удара свою тяжёлую, похожую на свиной окорок, руку. Но ударить он не успел. Харуко, стоявшая за креслом Генриха бесплотной тенью, сделала одно молниеносное, почти невидимое глазу движение. Её узкая, с длинными пальцами ладонь легла на рукоять катаны, и клинок с тихим, но отчётливым, хищным щелчком металла о ножны наполовину вышел наружу. Сталь блеснула в безжалостном свете софитов — холодная, сияющая, как кусок первого льда. Харуко не угрожала, она просто констатировала готовность действовать, и её поза, застывшая в полушаге, была страшнее любого крика. В ту же секунду Лоренцо, до этого небрежно попиравший стойку бара, напрягся всем телом, как хищник перед прыжком, его пальцы коснулись рукояти скрытого под полой пиджака ножа. Вся остальная охрана Генриха, рассредоточенная по периметру зала, без единой команды синхронно развернулась лицом к центральному столу, и это движение — слитное, бесшумное, — было подобно оскалу невидимого зверя. Напряжение стало физически ощутимым, воздух загустел, как перед грозой, и Саша почувствовал, как пересохло в горле, а каждый вдох даётся с трудом. Николай действовал мгновенно. Он вскочил, его стул с грохотом отлетел назад, и схватил Сомова за лацканы смокинга — пальцы, сильные и жёсткие, впились в дорогой шёлк, сминая его. С силой, неожиданной для его лет, он буквально вдавил грузного мужчину обратно в кресло, и то отозвалось жалобным хрустом. — Сядь, Паша, — прошипел он по-русски так тихо, что даже Саша внизу едва разобрал слова сквозь шум крови в ушах. Его голос был ледяным, полным такого презрения, что у Саши защемило в груди. — Ты ведёшь себя как быдло. Угомонись. Немедленно. — Но он не может играть! — рявкнул Сомов, пытаясь вырваться, но хватка Николая была стальной, несокрушимой. Его глаза, налитые кровью, вылезали из орбит. — Он же слепой! Это фарс! Ваш покер — фарс! Генрих лишь чуть склонил голову набок, и его улыбка стала шире — безмятежной и жуткой одновременно, как у святого, знающего дату твоей смерти. — Why did you all decide that I would be the one to play? — спросил он, и его мягкий, лишённый всякой угрозы голос прозвучал удивительно чётко в мёртвой тишине зала. И как по сигналу, все взгляды, словно подчиняясь единому магнитному полю, метнулись к дверям главного входа. На пороге, подсвеченный ярким светом фойе, стоял Август. Он выглядел так безупречно, что у Саши на мгновение перехватило дыхание. Чёрный, как вороново крыло, костюм сидел на нём идеально, облегая плечи и грудь, а волосы, обычно рассыпанные в беспорядке, были зачёсаны назад, открывая острые, как лезвия, скулы и холодный, пронизывающий блеск карих глаз. Рядом с ним, подобно двум амазонкам, стояли Мари и Мико, одетые как ассистентки — в строгие, серые платья, — но их спины были прямыми, а взгляды сканировали зал с точностью и скоростью боевых радаров. От них веяло сдерживаемой силой, и Саша ощутил волну облегчения, тёплую и острую. Август прошёл через расступающуюся, как море перед пророком, толпу легко и грациозно, словно хищник, вышедший на охоту. Его каблуки звонко цокали по мраморному полу, и каждый шаг отдавался в сердце Саши гулким эхом. Он остановился у стола, бросил короткий, как укол, взгляд на побагровевшего, тяжело дышащего Сомова, затем уважительно, с лёгким наклоном головы, кивнул Николаю и господину Вану, и наконец посмотрел на дядю. — I'm sorry for being late. — произнёс он ровным, бесцветным голосом, который, тем не менее, прозвучал властно. — Unforeseen circumstances have arisen with the product. Он выдвинул свободное кресло — ножки проехались по паркету с глухим, тяжёлым звуком — и сел справа от Генриха, положив свои длинные, бледные пальцы на зелёное сукно. — The game continues, gentlemen. My stack? Крупье, молодая японка с бледным, как полотно, лицом и дрожащими руками, подвинула к нему аккуратную башню из высоких, переливающихся золотом и серебром фишек. Стек был огромен, и Август даже не взглянул на него. Саша выдохнул, только сейчас осознав, что всё это время сидел, закусив губу и замерев, а лёгкие жгло от нехватки воздуха. Плечи его, сведённые судорогой напряжения, медленно расслабились. Если бы кто-то сказал ему месяц назад, что он будет сидеть здесь и с замиранием сердца смотреть, как его любимый человек садится за карточный стол с убийцами, он бы счёл это безумным бредом. Но это была реальность, и она была прекрасна в своей ужасающей красоте. — Вот чёрт… — прошептал Оливер, нервно обмахиваясь салфеткой. — Всё точно по плану? — Тсс… — шикнул Саша, не отрывая взгляда от сцены. — Теперь начинается самое интересное. — What kind of thoroughbred dog has come to us. — осклабился Сомов, не сводя масляных, полных яда глаз с Августа. Его лицо всё ещё было налито кровью, а на виске пульсировала синяя жилка. — Hans Mayer himself. The heir of his blind senile. В зале повисла такая гробовая тишина, что Саша услышал, как далеко-далеко, за кулисами, звякнул поднос. Харуко чуть заметно напрягла плечи, готовая к новому выпаду. Оливер зажмурился. Но Август лишь улыбнулся — медленно, обнажая ровные зубы, и эта улыбка была хищным оскалом зверя, наконец-то увидевшего добычу. От неё веяло таким холодом, что даже Сомов на мгновение осёкся. — It's good to see that you are getting closer to your goal, Pavel. — произнёс он с безупречным, резким берлинским акцентом, и каждое слово падало как удар хлыста. — You look like a pig that has already smelled the slaughterhouse. Лонгвей, стоявший каменным изваянием за спиной отца, на мгновение потерял свою маску. Уголок его тонких, всегда плотно сжатых губ дрогнул и чуть приподнялся в едва заметной, почти неуловимой усмешке. Он оценил дерзость — чистую, незамутнённую страхом. Саша, наблюдавший снизу, поймал этот мимолётный проблеск иронии в холодных глазах Лонгвея и невольно улыбнулся в ответ, чувствуя странное, неожиданное родство. В этот момент он понял: даже среди врагов есть те, кто уважает силу. Игра началась. Николай играл как математик: расчётливо, сухо, без тени блефа. Его пальцы ложились на карты с точностью хирурга, и он забирал банк только на сильных, непробиваемых комбинациях, при этом его лицо оставалось бесстрастным, как у каменного идола. Сомов, напротив, был воплощением хаоса — он блефовал грубо, нелепо, ставил олл-ин на паре двоек с такой уверенностью, словно держал в руках роял-флэш, и каким-то непостижимым, бесящим всех чудом ему везло. Каждый его выигрыш он встречал гоготом и наглым, торжествующим взглядом на Августа. Ван играл молча. Он не мог говорить, поэтому общался лишь жестами — скупыми, выверенными движениями иссохшей руки. Лонгвей, сидевший рядом, переводил его намерения крупье и партнёрам короткими, рублеными фразами, и его голос был лишён всяких эмоций, как механический. — Колл. — Рейз. Пятьдесят тысяч. — Фолд. Август был льдом. Он не делал лишних движений, его лицо не выражало никаких эмоций, а глаза, казалось, видели каждого насквозь. Он читал игроков как открытую книгу: видел микроскопическую дрожь в пухлой руке Сомова, когда тот блефовал, замечал, как Николай едва заметно щурится на долю секунды, имея на руках сильную комбинацию, и как Ван, проигрывая, намеренно сжимает челюсти. Мари и Мико стояли по бокам от сцены, их взгляды непрерывно метались по залу, фиксируя каждое движение охраны, каждого гостя, каждой тени. Саша видел, как Мико на мгновение задержала взгляд на Лоренцо, стоявшем у бара, и тот едва заметно кивнул ей. Саша и Оливер внизу переживали молча, боясь пошевелиться. Но когда Ван очередной раз сбросил карты, проиграв крупную сумму Николаю, Саша нахмурился и подался вперёд. — Он проигрывает… — прошептал он, глядя на то, как господин Ван спокойно пододвигает оставшиеся фишки. — Он специально сливает. Смотри, он даже не пытается бороться. — Зачем? — прошептал Оливер, с набитым ртом, он всё-таки успел стащить с соседнего столика ветку зелёного, терпкого винограда и теперь судорожно жевал, почти не чувствуя вкуса. Его глаза были круглыми от страха. — Чтобы выйти из игры. Смотри… — Саша затаил дыхание. Ван действительно проиграл очередную, финальную для него раздачу Николаю. Он спокойно, с достоинством собрал свои немногочисленные фишки в аккуратную стопку, встал из-за стола и коротким, властным жестом показал Лонгвею: «Я пас». В его лице, скрытом тенью, не было ни гнева, ни досады — только холодный, стратегический расчёт. — Иди, — одними губами, едва слышно прошептал Саша, и его глаза вспыхнули. Оливер, не поняв, уставился на него. — Куда? — он подавился виноградом и закашлялся, застучав кулаком по груди. С соседних столиков на них начали оборачиваться. — Увеличим наши шансы на победу. Нам нужно, чтобы Сомов поставил на кон свой бизнес. А для этого нужен кто-то, кто сможет его обыграть и заставить пойти ва-банк. Смотри: Ван вышел, и теперь за столом дисбаланс. Мы впишемся в игру. Саша резко, одним рывком, встал, и его стул с грохотом отъехал. Он схватил оторопевшего Оливера за локоть и потянул за собой, чувствуя, как тот упирается. — Ты что задумал?! — в панике, срывающимся шёпотом зашипел Оливер, его рука была холодной как лёд и дрожала. — Саша, это самоубийство! — Доверься мне, — бросил Саша, и его голос, вопреки всему, прозвучал твёрдо. Он сам не знал, откуда взялась эта уверенность, но чувствовал, как в груди разгорается холодное, азартное пламя. Они поднялись к сцене, и каждый шаг по ступеням отдавался в висках. Свет софитов ударил в глаза, ослепляя после полумрака зала. Саша набрал в грудь побольше воздуха — он пах пылью кулис, табачным дымом и страхом, — и громко, так, чтобы его услышали за столом и в первых рядах, сказал: — Gentlemen! I have a suggestion! Mr. Wang dropped out of the game for obvious reasons… — он сделал паузу, чувствуя, как сотни глаз впиваются в него, и как гулко колотится сердце. — I'm offering him a replacement! Все взгляды, словно лучи прожекторов, обратились на них. В зале повисла та звенящая, абсолютная тишина, в которой слышно, как закипает кровь. Оливер стоял рядом с Сашей белый как полотно, в таком шоке, что не мог вымолвить ни слова, просто переводил взгляд с Саши на стол и обратно, беззвучно открывая и закрывая рот. На его лбу выступила испарина, и по виску скатилась капля пота. Лонгвей был в шоке. Его бесстрастное, всегда непроницаемое лицо впервые за весь вечер выразило неподдельное, глубокое изумление. Его бровь дрогнула и поползла вверх, а в чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение. Сомов, напротив, удивлённо, но с явным интересом приподнял бровь и осклабился ещё шире: — Сынок Николая? Здесь? Какая… прелесть. Юный Романов решил поиграть во взрослые игры? Его голос сочился ядом и насмешкой, но под ней он пытался скрыть внезапную настороженность. Николай, сидевший за столом, замер. Его лицо, обращённое к сыну, было серым, как пепел, а на скулах заходили желваки. Саша встретил его взгляд — и впервые не отвёл глаза. Мари и Мико напряглись так сильно, что их позы стали похожи на натянутые до предела струны. Мико незаметно, на одних инстинктах, сжала в кулаке скрытый в складке платья нож. Лоренцо, стоявший у бара, подумал только одно, но эта мысль была полна мрачного восторга: «Эти двое окончательно сошли с ума. Великолепные, безумные идиоты». Август остался абсолютно холоден. На его лице, словно высеченном из мрамора, не дрогнул ни один мускул. Он даже не посмотрел в их сторону, но его длинные, бледные пальцы, державшие карты, чуть заметно, на какую-то долю миллиметра, сжались крепче. Ему было интересно. Ему было страшно. И он уже знал, что этот безрассудный поступок — ещё одно доказательство того, за что он так любит этого рыжего парня. Генрих, сидевший рядом с племянником в кресле, обитом тёмно-зелёным, как вековой мох, бархатом, лишь слегка улыбнулся уголками губ. Его слепые, скрытые за стёклами глаза не видели света, но он слышал всё: и нервный, судорожный выдох Саши, и скрип кресла под ёрзающим Оливером, и едва уловимый, липкий шёпоток, прокатившийся по залу. Ему определённо нравилось это шоу — импровизация, на которую он не давал санкции, но которая, он чувствовал, была рождена той же отчаянной храбростью, что и его собственные шаги в молодости. Его длинные, узловатые пальцы чуть крепче сжали набалдашник трости, и в этом жесте не было тревоги — только тёплое, почти отеческое удовлетворение. Николай смотрел на сына так, будто увидел призрака. Его лицо, обычно бесстрастное, словно высеченное из серого гранита, на мгновение утратило всю свою привычную твёрдость. Губы его побелели, а на виске запульсировала синяя жилка. Он был в шоке — глубоком, оглушающем, от которого в груди похолодело, а дыхание перехватило. Ещё вчера он читал отчёты о передвижениях сына, а сегодня этот мальчишка, которого он помнил беспомощным младенцем, стоял перед ним, бросая вызов самому́ опасному человеку в зале. Если бы кто-то сказал ему месяц назад, что он увидит Сашу в этой роли, он бы счёл это бредом сумасшедшего. Теперь же он смотрел на сына и чувствовал, как к горлу подкатывает горький, вязкий ком страха, смешанного с неожиданной, колючей гордостью. — Саша… что ты творишь? — прошептал он одними губами, но звук этот, едва слышный, потонул в шуме крови в висках Саши. Саша проигнорировал отца. Он знал: если сейчас обернётся, если встретится с ним глазами, вся его решимость разлетится вдребезги. Пальцы его были ледяными, а спина под дорогим пиджаком взмокла от пота, но он заставил себя поднять голову и обратиться напрямую к Сомову. Его голос, когда он заговорил, прозвучал громко и чисто — он сам удивился, как мало в нём дрожи. — Господин Сомов! Мой друг Оливер — блестящий математик и аналитик. Я ставлю на кон его способности. Если он выиграет у вас… вы поставите на кон свой бизнес? Саша чувствовал, как Оливер рядом с ним сжимается в комок, от него пахнет мятой и ужасом. Он чувствовал, как напряглись Мико и Мари у стены, как замер Лоренцо с бокалом в руке. Но сейчас он видел только багровое, лоснящееся лицо Сомова. Сомов расхохотался. Громко, раскатисто, от души, запрокинув голову так, что его объёмный живот заколыхался под шёлком смокинга, а вокруг глаз собрались глубокие, как трещины в масле, морщины. Его смех, низкий и утробный, наполнил зал, отражаясь от золочёных сводов, и в нём было столько снисходительного презрения, что Сашу обдало жаром, словно от открытой печи. — А ты забавный! — прогудел он, вытирая выступившую слезу. — Хорошо! Пусть садится! Посмотрим, как твой бухгалтер умеет блефовать! Может, он хотя бы считать умеет? Саша буквально втолкнул Оливера в кресло. Его ладонь легла на влажную, дрожащую спину друга, и он ощутил, как часто-часто колотится его сердце, отдаваясь дрожью в позвоночнике. Англичанин сел, бледный как полотно, и его руки тряслись так сильно, что он чуть не уронил карты, которые крупье — бледная, с подрагивающими ресницами японка — протянула ему. Карты скользнули по зелёному сукну с тихим, зловещим шелестом, похожим на вздох. — Ты справишься, — прошептал Саша, ободряюще сжимая плечо друга. Его пальцы ощутили, как напряжена мышца, как она сведена судорогой паники. — Просто считай вероятности. Ты же математик, Оливер. Это просто цифры. — Я не умею играть! — прошипел Оливер в ответ, его глаза были размером с блюдца, а зрачки расширены так, что поглотили почти всю радужку. Он сглотнул, и кадык его судорожно дёрнулся. — Я даже правил толком не знаю! Я только в «дурака» играл с бабушкой! Саша почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Он облажался. Страшно, непоправимо. Но отступать было некуда — все взгляды были прикованы к ним, и зал, казалось, затаил дыхание, как единый организм. Он ощутил, как пол уходит из-под ног, но заставил себя стоять ровно. — Что ж, раз у нас тут все говорят по-русски, — начал Сомов, его голос был похож на мёд, смешанный с ядом, и в нём слышалась та особая, садистская интонация человека, предвкушающего чужое унижение. Он откинулся в кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом, и закинул ногу на ногу, наслаждаясь моментом. — Думаю, вам, герр Ганс, следует проявить уважение и присоединиться к беседе на языке, понятном всем. Или вы слишком горды для этого? Он смотрел на Августа с маслянистым, вызывающим блеском в глазах, и его пухлые пальцы, унизанные перстнями, нетерпеливо постукивали по сукну. — I don't want to use the language of the barbarians. — натянуто улыбнулся Август, даже не взглянув на Сашу. Его голос был ледяным и ровным, как замёрзшая гладь озера, но Саша, знавший его, услышал в нём ту самую, микроскопическую ноту напряжения, которую Август прятал ото всех. Он не смотрел на Сашу, но его пальцы, державшие карты, чуть сжались, и на костяшках проступила белизна. — Странно, — усмехнулся Сомов, делая глоток виски из тяжёлого хрустального стакана, в котором золотилась маслянистая жидкость. Он облизал губы, и в этом жесте было что-то до тошноты плотоядное. — В России ты был более разговорчив. Тем более с другом. — Он сделал акцент на последнем слове, выделив его так, словно это было грязное ругательство. — Я отлично помню нашу встречу в ресторане в Москве. Тогда ты был очень… красноречив. И твой юный спутник тоже. Это был удар ниже пояса. Саша почувствовал, как к щекам приливает горячая кровь, а в груди взрывается ярость. Август медленно, с той пугающей, змеиной грацией, которая всегда предвещала бурю, повернул голову и посмотрел на Сомова. В его карих, глубоких глазах не было ничего, кроме арктического, вымораживающего холода. Зал снова затих, и тишина стала такой плотной, что Саша услышал, как где-то далеко-далеко, в баре, звякнул лёд в бокале. — Halt die Klappe. — тихо, но с такой отчётливостью, что каждое слово было как удар хлыста, произнёс он по-немецки. — Oder ich werde dich selbst zum Schweigen bringen. Сомов хмыкнул, но продолжать не стал. Он осёкся, увидев в глазах Августа ту самую бездну, о которой ходили легенды. Господин Ван и Лонгвей остались безмолвными, неподвижными наблюдателями, но Саша заметил, как Лонгвей едва заметно, одними зрачками, перевёл взгляд с Августа на него, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на признание. Игра началась и превратилась в избиение. Оливер проиграл первую же раздачу. Его пальцы, холодные и влажные, дрожали так, что карты выскальзывали, и он сбросил выигрышную комбинацию от страха — просто потому, что не узнал её. Вторую он проиграл, неверно оценив ставки: поставил слишком мало, когда нужно было рисковать, и Сомов с хохотом сгрёб его фишки. Оливер сидел, вцепившись в карты так, будто они могли его укусить, и его лицо, покрытое мелкой испариной, блестело в свете софитов. От него пахло страхом — кислым и острым, как у загнанного зверя. — Оливер, у него блеф! Ставь! — не выдержав, прошипел Саша из-за спины друга. Он чувствовал, как напряжение разрывает его изнутри, и слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Сомов услышал. Его тяжёлый, налитой кровью взгляд медленно, словно танк, развернулся к Саше. В этом взгляде была та самая, холодная злоба, которую Саша видел только у людей, привыкших ломать чужие судьбы. — Молодой человек, — пророкотал он, и его голос, низкий и вибрирующий, отдался в груди Саши. — Сделайте одолжение, не влезайте в игру вашего друга. Это… невежливо. И опасно. Николай сидел мрачнее тучи. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было серым, как осеннее небо, и он смотрел на сына с таким отчаянием, какого Саша не видел никогда. Он видел, что Оливер на грани обморока, и переживал не столько за деньги, сколько за жизнь парня. Его руки, сложенные на столе, побелели от напряжения. Август же играл по-крупному. Он методично, с холодной, математической точностью забирал банк за банком у Сомова, заставляя того нервничать и делать ошибки. Но на Оливера он даже не смотрел — ни разу, ни единым жестом, и это было страшнее любой поддержки, потому что означало: Оливер предоставлен сам себе. Оливер проиграл всё до последней фишки. Он сидел перед пустой горкой на столе и смотрел в одну точку — на зелёное сукно, которое теперь казалось ему цветом его собственной погибели. Его губы дрожали, а ресницы слиплись от выступивших слёз. — I… I've lost everything. — прошептал он по-английски, и его голос, тонкий и сломленный, пронзил Сашу острее ножа. Внезапно господин Ван сделал едва заметный жест рукой — лёгкое, как дуновение, движение иссохших пальцев. Крупье, повинуясь ему, тут же подвинула к Оливеру новую, высокую стопку фишек высокого номинала. Саша удивлённо вскинул брови и посмотрел на старика. Ван не мог говорить, но его намерение было ясным: он давал второй шанс. Оливер поднял глаза, покрасневшие и влажные, и посмотрел сначала на фишки, потом на господина Вана. И тут он увидел, как Лонгвей — тот самый безмолвный ангел смерти — едва заметно, одним движением подбородка, ему кивнул. Это было разрешение. Поддержка от того, кого они считали врагом. Оливер сглотнул, и на его лице, поверх страха, проступила решимость — та самая, упрямая, которую он обычно прятал за шутовством. Он выпрямился, и его дрожащие пальцы перестали трястись. Саша мысленно выдохнул и улыбнулся уголком губ. Ему показалось, что в груди чуть потеплело. Николай же всё понял иначе. Он увидел, как его сын стоит за спиной Оливера, готовый вмешаться. Он увидел огромные ставки. И понял: если Оливер проиграет эти фишки от имени Саши… то Саша окажется в долгу перед сомнительными личностями, перед людьми, которые не прощают долгов. Или ещё хуже. Его сердце, и без того колотившееся где-то в горле, пропустило удар. — Я выхожу из игры, — внезапно объявил Николай, бросая карты на стол с такой силой, что они разлетелись веером. Его голос был глухим, но в нём звенела командирская сталь. — На сегодня достаточно. Александр — домой. Немедленно. — Отец… — начал Саша, оборачиваясь, и в его голосе прозвучала мольба. — Нет! — Николай резко встал, и его стул с грохотом отлетел назад. Он схватил сына за локоть с такой силой, что Саша охнул от боли; его пальцы, жёсткие и горячие, впились в руку, оставляя синяки. — Ты сейчас же прекратишь это безумие! — Но мы можем выиграть! — возразил Саша, пытаясь вырваться. Его голос сорвался на крик, и он почувствовал, как к глазам подступают горячие, злые слёзы. — Ты не понимаешь! — Ты уже проиграл контроль! Ты ведёшь себя как ребёнок! Я сказал — нет! Саша дёрнул рукой, но хватка отца была стальной: — Отпусти меня! Я взрослый! Я сам решаю, с кем мне играть и за что! Их тихая, шипящая перепалка грозила перерасти в полноценный скандал на глазах у всех гостей. Люди за соседними столиками начали оборачиваться, и Саша увидел, как Мари до боли закусила губу, а Мико напряглась, готовая вмешаться. — Господа! — голос Сомова, полный сардонического удовольствия, прервал их спор. Он выглядел неожиданно довольным, наблюдая за семейной драмой Романовых, и его глазки, заплывшие жиром, блестели. — Предлагаю взять тайм-аут! Напряжение за столом слишком… велико. Особенно для детей. Не слушая возражений сына, Николай с силой потащил Сашу прочь от стола. Его шаги были тяжёлыми, гневными, и каблуки гулко стучали по мраморному полу. Саша упирался, пытался вырваться, но отец был неумолим. — Мы уходим отсюда. Сейчас же. Хватит этого цирка. — Нет! — Да! Николай буквально выволок упирающегося Сашу из зала под удивлённые, перешёптывающиеся взгляды гостей и направился прямиком в мужскую уборную, расположенную в дальнем конце коридора, подальше от любопытных ушей. Он втолкнул сына внутрь, в царство холодного, белого кафеля и безжалостного люминесцентного света, и захлопнул дверь, отрезая их от шума вечеринки. В уборной пахло хлоркой, жидким мылом с ароматом лаванды и едва уловимым, затхлым запахом сигаретного дыма, просочившегося сквозь вентиляцию. Где-то мерно капала вода, и этот звук — «кап, кап» — казался отсчётом до катастрофы. В тишине кафельной комнаты их тяжёлое, рваное дыхание казалось оглушительным. — Что ты творишь?! — прорычал Николай, нависая над сыном. Его глаза, серые и яростные, метали молнии, а на скулах ходили желваки. Саша чувствовал исходящий от него запах дорогого одеколона и гнева. — Ты хоть понимаешь, во что ввязался?! Ты подставляешь друга! Ты подставляешь себя! Ты ставишь на кон нашу фамилию перед этими… Саша смотрел на отца с вызовом и обидой одновременно. Его сердце колотилось где-то в горле, а кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы. Но он не отступал: — А ты?! Ты спонсируешь этого ублюдка Сомова! Ты сидишь с ними за одним столом! Ты пожимаешь им руки! Чем ты лучше меня?! Лицо Николая окаменело. Казалось, даже воздух в туалете стал холоднее. Он сделал шаг вперёд, нависая над сыном, и понизил голос до едва слышного, угрожающего шёпота, который был страшнее крика: — Дело не в том, кто лучше, а кто хуже. Дело в том, что ты, — он ткнул Сашу пальцем в грудь, и тот почувствовал резкую, точечную боль, — подвергаешь себя опасности. Не думай, что я не вижу, что здесь происходит. Это не игра в карты. Это война. А на войне ты пока что ребёнок, даже если нацепил взрослый костюм. В этот момент дверь туалета бесшумно отворилась, впуская полосу холодного, пахнущего духами и табаком воздуха из коридора. На пороге стоял Август. Он был всё так же безупречно спокоен, словно не он только что угрожал человеку за покерным столом. Свет из коридора обрисовал его силуэт, оставив лицо в тени, но Саша увидел, как блестят его глаза. — Проблемы? — ровно спросил он, переводя взгляд с Саши на Николая. Голос его был лишён эмоций, но Саша знал: он напряжён, как струна. Николай резко обернулся. Его взгляд, пылавший гневом, столкнулся с ледяным спокойствием немца. — Ты, — Николай указал на Августа пальцем, и рука его дрожала от ярости. — Ты обещал мне, что мой сын будет в целости и сохранности. Обещал, что он будет в России, в безопасности! А он здесь! В эпицентре этого… этого змеиного гнезда! Рядом с Сомовым, с Ванами, с людьми, которые убивают ради забавы! Август не шелохнулся. Он скрестил руки на груди и посмотрел на Николая с холодным, непоколебимым превосходством, от которого веяло такой уверенностью, что даже отец Саши на мгновение осёкся. — Он и так цел, — отрезал Август. — И ничего страшного ещё не случилось. И не случится. Я контролирую ситуацию. Николай сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Он посмотрел на сына — упрямого, с горящими глазами, так похожего на него самого в молодости. И понял, что проиграл этот раунд. Он не мог силой вытащить взрослого парня из здания, полного охраны, не устроив при этом войны. И он не мог заставить его отказаться от этого безумного, опасного Августа, который, казалось, загипнотизировал его. — Я умываю руки, — выдохнул Николай, отступая к двери. Его плечи, ещё минуту назад расправленные, опали, и в этом движении было столько усталости, что Саша почувствовал укол совести. — Ты… вы оба… делайте что хотите. Но знай, Саша: если с тобой что-то случится, я не прощу ни тебя, ни его. Он вышел, громко хлопнув дверью. Звук удара прокатился по кафельной комнате, заставив зеркала задрожать. В туалете повисла тяжёлая, вязкая тишина, в которой слышалось только их дыхание. Саша стоял, тяжело дыша, и смотрел на закрытую дверь. Его грудь вздымалась, а в глазах всё ещё стояли слёзы. Август подошёл к нему вплотную — бесшумно, как хищник, — и его тень накрыла Сашу. — Ты понимаешь, что только что подписал себе смертный приговор? — тихо спросил он, но в его голосе не было упрёка, только холодная, усталая констатация факта. Он смотрел на Сашу сверху вниз, и в его карих глазах читалось что-то похожее на страх, который он прятал за льдом. — Твой отец прав. Это опасно. Смертельно опасно. Саша повернулся к нему. В его глазах была та же упрямая решимость, которая когда-то заставила Августа влюбиться в него. — Я сам буду играть, — твёрдо сказал он, и голос его, хоть и дрожал, был полон стали. Август изогнул бровь, и в этом жесте сквозила не насмешка, а острое, недоверчивое любопытство: — Ты? Играть в покер? С профессионалами? С Сомовым, который живьём сжирает таких, как ты? — Я играл раньше! — выпалил Саша, и его щёки вспыхнули румянцем. — В гимназии! С ребятами из старших классов. На деньги. Я… я был неплох. Это была подростковая дурость, но я знаю правила! Я могу блефовать! Я могу читать людей, Август, ты же знаешь! Август молча смотрел на него несколько долгих, мучительных секунд, анализируя. Затем его губы сжались в тонкую линию, а пальцы, которыми он машинально коснулся подбородка, чуть дрогнули. — Это чистое безумие, — наконец произнёс он. — Но… другого выхода я не вижу. Сомов не поверит в случайного игрока с улицы после того, как ты привёл Оливера. Он шагнул ещё ближе и положил руку Саше на затылок. Его пальцы, прохладные и твёрдые, зарылись в рыжие, жёсткие от лака кудри, заставляя Сашу посмотреть себе в глаза. От него пахло мятой, металлом и той самой, хвойной горечью, которая была только его. — Хорошо. Ты играешь. Но ты будешь делать только то, что я скажу. Каждое твоё движение, каждый взгляд, каждый вздох будет под моим контролем. Одно неверное слово, одна дрогнувшая ресница — и мы провалим всё дело. Ты понял? Саша сглотнул, чувствуя, как тепло его пальцев обжигает затылок, и кивнул: — Понял. Я справлюсь. — Просчитывай каждый шаг, — прошипел Август напоследок и отпустил его, отступая на шаг. Его глаза ещё секунду сверлили Сашу, а затем он развернулся и вышел, оставив Сашу одного в холодном, пропахшем хлоркой туалете. Они вернулись в зал под удивлённые, перешёптывающиеся взгляды гостей. Саша шёл с прямой спиной, хотя ноги его подкашивались, а в груди всё дрожало. Он видел, как Мари и Мико переглянулись с нескрываемым облегчением, как Лоренцо у бара чуть опустил плечи. Генрих, сидевший в своём кресле, лишь слегка наклонил голову, и на его губах играла та самая загадочная улыбка. Игра возобновилась. За столом теперь сидела совершенно новая комбинация игроков: Сомов, багровый и потный; Оливер, всё ещё бледный, но с фишками от Вана; Саша, занявший кресло напротив Августа; и сам Август, холодный и непроницаемый. Напротив них, на своём прежнем месте, расположился Николай. Он не ушёл. Он сидел с непроницаемым лицом, но Саша видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих пустой бокал. Сомов откинулся в кресле и расплылся в довольной, маслянистой улыбке: — А вот и смена караула! Ну что, молодой Романов? Готов поставить папочкин бизнес? Или, может быть, свою душу? Саша не ответил. Он сел, ощущая, как холодное дерево стула проникает сквозь ткань брюк, и посмотрел на Августа. Тот едва заметно, одними глазами, кивнул ему. Оливер, сидевший ни жив ни мёртв от облегчения, что он больше не главная мишень, сгрёб остатки фишек и молча передал их Саше. Его руки всё ещё дрожали, но теперь в его глазах была надежда. Мари и Мико напряглись ещё сильнее, готовые к любому развитию событий. Лоренцо у бара прикрыл глаза ладонью: «Боже, дай мне сил пережить этот вечер». Генрих лишь улыбался в своём кресле — ему было невероятно интересно слушать это представление, и он уже предвкушал финал. Август сел так, чтобы иметь полный контроль над ситуацией: он видел карты Саши и мог подавать ему едва уловимые сигналы — движением брови, пальцем, взглядом. — Spielen. — холодно бросил он и посмотрел на Сашу с едва заметным кивком: «Начали». Игра превратилась в математический балет. Оливер, всё ещё за столом, проиграл всё до последней фишки за три раздачи — но теперь это было частью плана. Его руки тряслись так сильно, что он едва мог держать карты. Сжалившись или следуя замыслу, он просто сгрёб остатки и молча передал их Саше. Саша сел за стол, чувствуя, как колотится сердце. Первые несколько раздач он играл осторожно, просто запоминая карты и привыкая к атмосфере. Но потом что-то щёлкнуло. Он начал видеть не карты, а вероятности. Он читал Сомова как открытую книгу: дрожь в пухлой руке, когда тот блефовал, выдавала его с головой; слишком частое сглатывание и бегающие глаза означали, что на руках сильная комбинация. Саша чувствовал себя странно: страх отступил, уступив место холодной, ясной концентрации, в которой каждый звук — шорох карт, звон фишек, дыхание соперников — воспринимался с кристальной чёткостью. Август, сидевший напротив, сначала наблюдал с холодным интересом. Но с каждой новой победой Саши его бровь поднималась всё выше. Когда Саша в очередной раз заставил Сомова сбросить карты, забрав огромный банк, Август не удержался. — Nicht schlecht. — тихо процедил он по-немецки, и в его голосе, сквозь лёд, проскользнула гордость. — Sehr gut. Мари и Мико у стены заметно расслабились, переглянувшись с едва заметными улыбками. Мико даже позволила себе короткий, одобрительный кивок. Николай, сидевший в стороне, смотрел на сына с нескрываемым удивлением и гордостью. Он, кажется, впервые за вечер по-настоящему выдохнул. Вскоре игра свелась к финальной троице: Сомов, Август и Саша. — Weißt du, Paul. — начал Август своим бархатным, но опасным, как лезвие, голосом, тасуя карты. Его длинные, бледные пальцы двигались с гипнотической плавностью, и Саша залюбовался ими на мгновение. — Es gibt Gerüchte, dass deine Lieferungen aus Moskau kommen… nicht ganz legal. Sie sagen, dass du die Leichen der Toten als Drogenbehälter benutzt. Сомов побагровел. Его рука, державшая бокал с виски, побелела от напряжения, и он с такой силой сжал хрусталь, что казалось, тот вот-вот треснет. На его лбу выступили крупные капли пота, и они скатывались по щекам, как слёзы. — Ты… ты не имеешь права… — начал он, задыхаясь от ярости. — Ich stelle nur die Fakten fest. — улыбнулся Август, и его улыбка была похожа на оскал. — Genau wie das, was du gerade verlierst. Сомов посмотрел на свои фишки — их оставалось жалкая горстка, — затем на горку перед Августом и Сашей. Он понял: ещё пара раздач — и он банкрот. Всё, что он строил годами, рухнет. В его глазах мелькнула паника, смешанная с яростью, и он сделал то, на что они и рассчитывали. — Хватит! — рявкнул он и с грохотом опустил на стол небольшой металлический USB-накопитель, который извлёк из внутреннего кармана. Тот глухо стукнулся о сукно, блеснув в свете софитов. — Здесь всё! Вся бухгалтерия! Схемы! Имена! То, что тебе так нужно, Майер! Вся моя сеть! Он впился взглядом в Августа, и его глаза, красные от напряжения, горели безумным огнём: — Я ставлю это против… Академии Ямамото. Против всего, что принадлежит Майерам. Всё или ничего! Зал замер. Это было немыслимо. Ставить нелегальный бизнес против криминальной империи, здания, которое было символом власти семьи Майер. Саша услышал, как Оливер рядом судорожно вздохнул, а Мари прижала ладонь ко рту. Лоренцо застыл с бокалом в руке, и даже вездесущий Генрих перестал улыбаться, чуть подавшись вперёд в своём кресле. Тишина стала абсолютной, и в ней Саша слышал только одно: гулкий, учащённый стук своего сердца. Теперь всё решалось. Август не колебался ни секунды. В гробовой тишине, нарушаемой лишь далёким, приглушённым звоном хрусталя где-то в баре, он протянул руку — длинные, бледные пальцы, всё ещё пахнущие мелом для карт и металлом, — и, не сводя ледяного взгляда с Сомова, забрал флешку. Холодный корпус накопителя лёг в его ладонь, и Саша увидел, как на мгновение дрогнули его ресницы, а на скулах заходили желваки. Этот маленький предмет, весивший не больше пуговицы, казался сейчас тяжелее свинца. — Schlag ein. Голос Августа прозвучал как удар клинка по стали — коротко, безжалостно, не терпя возражений. Саша смотрел на это с ужасом. Академия? Всё? Он не мог этого допустить. Сердце в его груди пропустило удар, а затем забилось так часто, что в глазах потемнело. Во рту появился горький, металлический привкус паники. Он должен был вмешаться. — Я ставлю бизнес отца, — громко объявил он, и его голос, вопреки всему, прозвучал твёрдо и ясно. Слова сорвались с губ раньше, чем он успел подумать, и в ту же секунду он почувствовал, как зал вокруг него замирает, как затихают даже самые дальние разговоры. Тишина стала такой плотной, что слышно было, как у Оливера стучат зубы. Все взгляды обратились на него. В зале повисла мёртвая тишина — та самая, в которой слышен собственный пульс, отдающийся в висках набатом. Сомов медленно, с хищным скрипом кресла, повернул голову и уставился на Сашу. Его глаза, заплывшие жиром, сузились до щёлочек, и в них мелькнуло что-то похожее на голодный интерес. Август, всё ещё стоявший с флешкой в руке, замер, и на его лице на мгновение отразилась смесь ужаса и гордости. Мари, стоявшая у стены, прижала ладонь ко рту, чувствуя, как немеют пальцы. Николай, сидевший за столом, побледнел так, что его лицо стало похожим на гипсовую маску. Сомов издевательски рассмеялся, и его смех, низкий и утробный, прокатился по залу, отражаясь от золочёной лепнины: — Мальчик, ты можешь распоряжаться только своими карманными деньгами. Или ты думаешь, что папин бизнес — это игрушка для неразумных детей? — Бизнес отца по наследству переходит мне, — твёрдо ответил Саша, и его пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Он чувствовал, как под пиджаком по спине стекает струйка холодного пота, как дрожат колени, но голос не подвёл. — Поэтому я вправе им распоряжаться. Принимаешь ставку? Сомов посмотрел на Николая. Тот, к удивлению Саши, лишь пожал плечами, и в этом движении, скупом и тяжёлом, было столько сложных чувств — и страх, и отчаяние, и странная, неожиданная вера в сына, — что у Саши на мгновение перехватило дыхание. — Он имеет право. Играем. Игра возобновилась с утроенной силой. Воздух над столом, казалось, наэлектризовался: Саша ощущал его кожей, как покалывание перед грозой. Он слышал каждый шорох карт, каждое тихое «чпок», когда фишки опускались на сукно, и этот звук отдавался в груди эхом. Пахло адреналином, терпким потом и едва уловимым, сладковатым запахом виски из бокала Сомова. Саша видел, как пульсирует жилка на виске отца, как Мико, застывшая в углу, сжимает в руках скрытый веер, как Лоренцо у бара не сводит с них глаз. Если бы кто-то сказал ему месяц назад, что он будет сидеть за покерным столом в окружении убийц и ставить на кон всё, что имел, он бы счёл это бредом. Но реальность была острой и пугающе настоящей. Саша выигрывал. Его разум, натренированный математикой и паникой, работал с неестественной чёткостью. Он просчитывал комбинации на три хода вперёд, предугадывая шаги Сомова по мельчайшим движениям его глаз. Но затем удача отвернулась. Он начал терять фишки — одну за другой, и каждая потеря отзывалась глухой болью в груди. Крупье сдал ему дро-стрит — перспективную, но неполную комбинацию, — но нужной карты не приходило. Сомов же, напротив, начал собирать сильную комбинацию, его лицо лоснилось от предвкушения, а дыхание стало шумным и частым. Август видел это. Он видел, как Саша начинает паниковать, как дрожат его пальцы, когда он тянется за фишками, как на лбу выступает испарина. Август мешкал. Он должен был помочь, но его собственная рука дрогнула — он сбросил выигрышную комбинацию, решив блефовать, и проиграл огромный банк. Саша заметил, как побелели костяшки Августа, как он на мгновение зажмурился, пытаясь унять ту бурю, что клокотала внутри. Мари, наблюдавшая за всем со стороны, напряглась. Она знала этот взгляд — взгляд человека, готового на отчаянный шаг. — Ouch! Sorry! — воскликнула Мари и «случайно» опрокинула стакан с водой на рукав Сашиного пиджака. Холодная, ледяная влага пролилась по ткани, заставив Сашу вздрогнуть и отшатнуться. Запахло сыростью, смешанной с запахом крахмала от рубашки. — Игра не останавливается из-за мокрого рукава! — прорычал Сомов, и его голос был полон ярости. Но в этот момент Лонгвей, стоявший за спиной отца, «неловко» задел локтем высокую стопку фишек Сомова. Послышался сухой, рассыпчатый грохот — фишки покатились по зелёному сукну, со стуком падая на пол и разлетаясь в стороны. Несколько из них докатились до ног Саши, и он услышал, как они тихо, прощально звякнули. — I apologize. — бесстрастно сказал Лонгвей, но в его тёмных, ничего не выражающих глазах Саша уловил мимолётную искру. Искру, которая говорила: «Не благодари». Игра была приостановлена для восстановления порядка. Саша, воспользовавшись суматохой, сорвался с места и быстрым шагом, почти бегом, направился в туалетную комнату. Каждый его шаг гулко отдавался в мраморном коридоре. В туалете пахло хлоркой, лавандовым мылом и чьим-то давно выкуренным сигаретным дымом. Он плеснул себе в лицо ледяной водой, и она обожгла разгорячённую кожу, потекла за воротник, заставив его судорожно выдохнуть. В зеркале на него смотрел перепуганный, бледный как полотно парень с мокрым, прилипшим к плечу рукавом пиджака. Он тяжело дышал, и каждый выдох оставлял на стекле мутный след. В туалет влетели Август и Оливер. Дверь с грохотом захлопнулась за ними, отрезав шум зала. Оливер, запыхавшийся, с выпученными от страха глазами, сразу же привалился к стене, покрытой белой, прохладной плиткой. Август же остановился напротив Саши, и его лицо было мрачнее тучи. — Ты как? — спросил Оливер, и его голос дрожал. Он протянул Саше бумажное полотенце, пахнущее целлюлозой. — В порядке… — выдохнул Саша, умываясь, но его рука, державшаяся за край раковины, подрагивала. Он чувствовал, как от мокрой ткани пиджака к коже идёт холод, и это было неприятно. — Ты проигрываешь, — это было утверждение от Августа, а не вопрос. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Сашу тем самым взглядом, который читал его насквозь. В его голосе, хриплом и глухом, не было упрёка — только констатация факта и глубокая, скрытая тревога. — Да… — с поражением признал Саша, опуская глаза. Он смотрел на свои мокрые, дрожащие пальцы, на то, как капли воды медленно стекают в слив. — Я не могу его просчитать… Он как будто читает мои мысли. Я проигрываю, Август. В дверь постучали — коротко, настойчиво. На пороге стоял Николай. Его лицо было серьёзным, но в глазах, серых и усталых, не было гнева. Только глубокая, отцовская тревога. — Парни, выйдите, — приказал он Августу и Оливеру, и его голос прозвучал спокойно, но властно. Они вышли, и Август на секунду задержался, бросив на Сашу долгий, тяжёлый взгляд, в котором читалось обещание: «Я вернусь». Николай подошёл к сыну и положил тяжёлую, тёплую руку ему на плечо. Саша почувствовал, как напряжение в мышцах отца передаётся через это прикосновение — рука чуть подрагивала, но была крепкой, как якорь. — Ты держишься молодцом. Не кори себя за проигрыш. Это была хорошая попытка. Я… горжусь тобой. Эти слова, тихие и простые, ударили Сашу в самое сердце. Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком. — Папа… позови Августа обратно, — попросил он, и его голос дрогнул. Николай кивнул и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Через мгновение Август вернулся, закрыл дверь на защёлку, и тихий щелчок прозвучал как выстрел. — Я что-нибудь придумаю, — пообещал он, глядя на бледное, осунувшееся лицо Саши. Его пальцы сжались в кулаки, и он едва сдерживался, чтобы не ударить по стене. — Мы ещё можем… Саша медленно сунул руку в карман и достал знакомый блистер с таблетками. Пластик тускло блеснул в безжалостном люминесцентном свете. Август замер. Его глаза расширились от понимания и ужаса, а дыхание перехватило, словно его ударили в грудь. Он смотрел на блистер так, будто это была ядовитая змея, выползшая из прошлого. — Что ты хочешь? — его голос стал хриплым, сорванным, и Саша услышал в нём тот самый, давний страх, который Август никогда не показывал. — Они же повышают мозговую активность… — аккуратно начал Саша, глядя ему прямо в глаза. Его пальцы, державшие блистер, дрожали. — Ускоряют реакцию… Ты сам знаешь. Я знаю, на что способна эта штука. — Ты хочешь… нет! — Август отшатнулся к стене, его лопатки глухо ударились о холодный кафель. Его лицо исказилось от страха и гнева, и он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Не я… мы, — поправил Саша и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Его глаза, покрасневшие и полные отчаянной решимости, не отпускали лицо Августа. — Мы оба повысим шансы на победу. Вместе. Как всегда. Август смотрел на блистер так, будто это была его смерть. Он видел каждую маленькую, белую таблетку, каждую риску на ней, и в его памяти оживали те ночи, когда он корчился от боли и бессонницы, когда молил о дозе, когда ненавидел себя. Его пальцы, которыми он коснулся виска, дрожали, а во рту появился горький, знакомый привкус страха. — Что? Ты предлагаешь мне… снова? Снова начать этот ад? Саша понимал, на что толкает его. Видел, как дрожат пальцы Августа, как в его глазах плещется ужас перед возвращением в то чёрное ничто, из которого он с таким трудом выбрался. Но ставка была слишком высока. Если они проиграют, всё пойдёт прахом. Академия. Семья. Их будущее. Всё, ради чего они сражались. — Август, я понимаю, что ты боишься снова стать зависимым. И ты можешь их не принимать. Но позволь мне выпить одну. Чтобы иметь хотя бы шанс на выигрыш против этого монстра. Я не справлюсь один. Повисла долгая, мучительная пауза. Где-то в трубопроводе за стеной тихо, монотонно капала вода. Август боролся с собой. Его лицо, освещённое холодным светом, было похоже на поле битвы: на нём сменяли друг друга страх, гнев, отчаяние и, наконец, та самая, ледяная решимость, которая была его проклятием и даром. Наконец он медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, протянул руку и взял одну таблетку. — Одну, — хрипло сказал он, и в его голосе была такая боль, что Саша едва не отшатнулся. — И только сейчас. Только ради тебя. Он положил таблетку себе на язык и проглотил, не запивая. Кадык его судорожно дёрнулся. Затем он взял вторую таблетку и протянул её Саше на раскрытой, дрожащей ладони. Они приняли допинг одновременно. Саша ощутил, как холодная, чуть горьковатая пилюля скользит по горлу, и на мгновение испугался. Но затем мир начал меняться. Они вернулись за стол другими людьми. В зале всё ещё стоял гул от недавней суматохи, гости шептались, но Саша этого не слышал. Для него мир замедлился, звуки стали чёткими и раздельными — он слышал, как Сомов дышит, как скрипят его зубы, как тихо звякают фишки в руках крупье. Мысли текли не хаотичным потоком, а стройными, чёткими рядами цифр и вероятностей. Он вспомнил эффект от таблетки в универе: тогда он раскрывал преступление, видя скрытые связи. Сейчас он видел всю игру насквозь. Карты Сомова были для него открытой книгой, а каждое движение его глаз — подсказкой. Он начал отыгрываться. Медленно, методично, как хирург, он вернул все фишки и пошёл в атаку на Сомова. Тот нервничал, его блефы были очевидны для ускоренного восприятия Саши — он видел, как лгут его зрачки, как потеют ладони. Флешка с данными была уже у них в кармане. Но действие таблетки начало спадать у обоих слишком быстро и неравномерно. У Августа начался откат первым. Его безупречная маска треснула. Саша увидел, как он начал раздражаться по пустякам: свет лампы вдруг стал для него слишком ярким, и он зажмурился, потирая глаза; дыхание Сомова, громкое и хриплое, заставляло его кривиться. Он начал теребить свои волосы — нервно, дёргая прядь за прядью, пока его обычно идеальная причёска не превратилась в воронье гнездо. В горле пересохло так, что он постоянно сглатывал, и этот звук, сухой и мучительный, раздражал его самого. Когда Сомов сделал очередную глупую ставку, Август не выдержал: — Halt's Maul! Du zockst wie ein Schuljunge! Deine verschwitzten Hände verraten dich! Его голос сорвался на крик, хриплый и полный ярости. Это была грубейшая ошибка. Сомов ухватился за неё, как голодный пёс за кость: — Что, герр Ганс? Нервы шалят? Может, вам водички принести? Или позвать доктора? Август сорвался. Он сделал рискованный ход на эмоциях, а не на расчёте, и проиграл половину своего стека фишек за одну раздачу. Лоренцо, стоявший у стены, побледнел: он сразу понял по движениям Августа и его нервному тику у глаза — тот принял препарат. «О, нет… только не это», — пронеслось у него в голове, и он до боли сжал кулаки. В итоге Август проиграл всё подчистую из-за своей несдержанности и вылетел из игры окончательно. Он сидел, бледный и взъерошенный, глядя в одну точку, и его лицо, искажённое отвращением к самому себе, было страшным. За столом остались двое: Сомов и Саша. Саша остался один на один с монстром. Действие таблетки спало и с него. Мир снова стал обычным: шумным, быстрым и пугающим. Мысли путались, цифры в голове смешались в кашу. Он посмотрел на свои карты: мусор. На стол: две пики и король червей у него на руках… Флеш-рояль невозможен… Эта мысль ударила его, как молния. Сердце ухнуло в пятки. Он попытался связать мысли воедино… но не мог. Время утекало, и каждая секунда отдавалась в висках. Сомов смотрел на него с презрительной усмешкой. «Чёрт с ним», — решил Саша внезапно для самого себя. Весь расчёт полетел к чёрту. Он отбросил всякую логику и страх. Он посмотрел Сомову прямо в глаза и улыбнулся той самой дерзкой, хулиганской улыбкой рыжего мальчишки из гимназии, которая когда-то сводила учителей с ума: — Ва-банк. Сомов расхохотался — громко, раскатисто, на весь зал: — На чём? На блефе? Коллирую! Он перевернул свои карты с театральным жестом: Фулл-хаус! Три короля и две семёрки! Мощная, почти непобедимая комбинация. Сомов был уверен в победе, и его глаза сияли злорадством. Саша медленно, чувствуя, как дрожат пальцы, перевернул свои: Туз пик! Король пик! Дама пик! Валет пик! Десятка пик! Флеш-рояль! Самая старшая, невозможная комбинация в покере, которая выпадает раз в миллион раздач. Зал взорвался овациями и криками удивления. Звук был оглушительным, он отражался от стен и сводов, сливаясь в единый гул. Саша услышал, как где-то рядом завизжала женщина, как кто-то зааплодировал. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, а в груди разливалось невероятное, опьяняющее чувство победы. Сомов сидел с открытым ртом, глядя на карты так, будто они сейчас исчезнут. Его лицо, ещё секунду назад багровое от торжества, стало серым, как пепел. Он не мог вымолвить ни слова, только беззвучно открывал и закрывал рот, похожий на выброшенную на берег рыбу. Саша победил благодаря чистому, безумному блефу там, где требовался холодный расчёт, которого у него уже не было после таблетки. Он сам не верил в свою удачу. Он чувствовал, как адреналин стучит в крови, как его мышцы дрожат от пережитого напряжения. Август не верил своим глазам. Он просто стоял и смотрел на стол, где лежал Флеш-рояль — пять карт, сияющих, как насмешка над судьбой. Ван удивлённо приподнял бровь, и его обычно бесстрастное лицо отразило тень уважения. Николай с видимым облегчением выдохнул, прикрывая глаза рукой, и его плечи, всё это время сведённые судорогой напряжения, расслабились. У Оливера подкосились ноги, и если бы Мари вовремя не придержала его за локоть, он бы рухнул прямо на сукно. Саша медленно потянулся через стол к флешке Сомова. Его пальцы, всё ещё дрожащие, коснулись холодного, гладкого металла — накопитель был прохладным и тяжёлым, как камень. Но едва он попытался взять его, рука русского бандита молниеносно накрыла её сверху. Ладонь Сомова была влажной и горячей, и Саша вздрогнул от этого прикосновения. — Нет! Ты жульничал! — взревел Сомов, вскакивая и опрокидывая стул. Его лицо налилось багрянцем ярости, и на виске запульсировала синяя жилка. — Это невозможно! Такой расклад невозможен! — Что?! — Саша отшатнулся, искренне поражённый обвинению. Его глаза расширились от обиды и гнева. Мико тут же среагировала: металлические спицы её вееров со злым, свистящим шелестом выскользнули из пазух, готовые к бою. Сталь блеснула в свете софитов, и от этого звука Сомов сглотнул, глядя на острую грань, остановившуюся в дюйме от его горла. Его кадык судорожно дёрнулся, и он отступил на шаг. — Отдавай флэшку! — не выдержал Август. Действие таблетки делало его импульсивным, и он, уже не контролируя себя, запрыгнул прямо на игровой стол. Фишки разлетелись в стороны, с грохотом посыпались на пол, и он, поскальзываясь на сукне, бросился на Сомова, собираясь схватить его за лацканы. Но дорогу ему преградил Лонгвей. Одно плавное, почти незаметное движение — и Август, получив жёсткий удар по опорной ноге, кубарем полетел на пол, сбив по пути пару стульев. Его падение отозвалось глухим, тяжёлым стуком, и на мгновение он замер, оглушённый, но тут же вскочил, полный ярости. Харуко выхватила катану. Лезвие вышло из ножен с тихим, поющим звоном, и холодный свет заиграл на нём, как живая ртуть. Лоренцо, достав пистолет, выстрелил в потолок. Выстрел прозвучал оглушительно, и штукатурка посыпалась на гостей белой пылью. Началась паника. Женщины завизжали, мужчины бросились врассыпную, опрокидывая стулья. Охрана Сомова синхронно достала оружие, и клан Ямамото сомкнул ряды, ощетинившись стволами. — Everybody down! — прогремел ещё один голос со стороны входа. Новый выстрел, ещё громче первого, заставил всех замереть и распластаться на полу. Сашу притянул вниз отец, закрывая собой. Саша почувствовал, как горячее тело отца прижимает его к полу, ощутил его запах — одеколона, пота и страха, — и услышал, как быстро колотится его сердце. — Что происходит? — прошептал Саша, лёжа щекой на холодном, гладком паркете, пахнущем воском и сигаретным пеплом. — Не знаю, но явно нам здесь быть не надо, — нахмурился Николай, сканируя взглядом зал. Его рука, державшая Сашу за плечо, была твёрдой и надёжной. — Verdammter chinesischer Abschaum… — прорычал Август, поднимаясь с пола. В нём кипела ярость, смешанная с остаточным действием препарата, и его глаза горели безумным огнём. С его губ сорвалась капля крови, смешанная со слюной. Лонгвей стоял, прикрывая Сомова, и принял боевую стойку. Его ноги были широко расставлены, а руки подняты в защитном жесте. Он был спокоен, как каменный идол. — Somov won't give you the flash drive, Mayer, — хладнокровно констатировал он. — That's right, I'll take it away, — Август, окончательно сорвавшись, выхватил из-под полы пиджака пистолет. Металл тускло блеснул. — Пахнет жареным, — простонал рядом Оливер, прикрывая голову руками. Он вжался в пол, и Саша услышал, как он тихо скулит от ужаса. И тут начался спектакль. — Выиграл Романов. Флэшка его, Ганс, — громко и властно произнёс Николай, поднимаясь во весь рост. Его голос, полный командирской стали, перекрыл шум зала. Саша хотел было возмутиться, но взор ему загородил Лоренцо, который быстро подмигнул, давая понять, что всё под контролем. Хотя Саша эту часть плана не помнил. Лоренцо стоял перед ним, живой щит, и его лицо, потное и бледное, было сосредоточенным. Конфликт между Николаем и Августом стал идеальным отвлекающим манёвром. Сомов, увидев их ссору, сделал едва заметный жест своей охране: «Опасности нет, наблюдаем». Охранники, стоявшие у стены, расслабили хватку на оружии, и их лица, до того напряжённые, стали спокойнее. Саша заметил это и понял: спектакль сработал. Николай и Август сошлись вплотную, крича друг другу в лицо. — Как ты смеешь распоряжаться моим имуществом?! — рычал Август, и его голос был полон гнева, но Саша увидел в его глазах едва заметную искру — он играл. — Я спасаю твою шкуру, идиот! — орал в ответ Николай, и в его голосе тоже была игра, смешанная с реальной злостью. Август попытался ударить Николая, тот легко увернулся. Они сцепились, изображая смертельную вражду, их тела сталкивались, раздавались глухие удары, и со стороны это выглядело как настоящая драка. Сомов, ухмыляясь, поднял пистолет и направил его на них обоих. — Достали, шавки, — презрительно бросил он, и его палец лёг на спусковой крючок. В этот момент Август резко сменил тактику. Он перестал сопротивляться Николаю, позволил тому перехватить свою руку с пистолетом и, используя инерцию, буквально полетел вперёд. Николай, поняв игру, не стал сопротивляться. Он использовал тело Августа как рычаг и кинул пистолет, который всё ещё был в руке немца, прямо в Сомова. Оружие, крутясь в воздухе, ударило русского мафиози рукоятью в лоб. Тот охнул и пошатнулся, выронив свой пистолет, который с металлическим лязгом упал на пол. На лбу Сомова вспухла красная, кровоточащая шишка. — Вы в заговоре! — поражённо воскликнул Саша, переводя взгляд с одного на другого. Его мозг, всё ещё затуманенный откатом от таблетки, не сразу осознал, что это часть плана. Но потом он увидел, как Август и Николай, тяжело дыша, обменялись быстрыми, понимающими взглядами, и всё понял. Генрих, сидевший в своём кресле, тихо рассмеялся, прикрывая рот ладонью. Его смех, тихий и сухой, прозвучал в наступившей тишине как музыка. — tsurete yuki ke！ — рявкнул Лоренцо. Его люди мгновенно скрутили охрану Сомова. Послышался звук защёлкивающихся наручников, глухие удары и сдавленные ругательства. Мико направила оружие на оставшихся людей русского, и её лицо было холодным, как сталь. Началась свалка. Август снова бросился на Сомова, пытаясь вырвать флэшку. Они боролись, перекатываясь по полу, и их тела с грохотом врезались в ножки стульев, опрокидывая их. В воздухе стоял запах пота, крови и адреналина. Наконец, после отчаянной борьбы, накопитель вылетел из руки Сомова и покатился по паркету, оставляя за собой влажный, маслянистый след. Её ловко подхватил Лонгвей. Он нагнулся, подобрал флешку одним текучим движением и, не медля ни секунды, бросился к выходу, начиная побег. Его чёрный силуэт мелькнул среди мечущихся гостей. — Стой! — Август оттолкнул Сомова и побежал за ним, перепрыгивая через упавшие стулья. — Август! — Саша, наконец осознавший, что это часть плана, ринулся следом, чувствуя, как его сердце колотится в горле. Сомов дёрнулся было за ними, но наткнулся на холодный металл ствола, упёршегося ему в висок. Он замер, ощутив ледяное прикосновение стали к коже, и его глаза расширились от страха. — Двинешься — я твои мозги по стенке размажу, — мило улыбнулась Мари, взводя курок. Её голос, мягкий и нежный, был полон такой холодной угрозы, что Сомов побледнел и замер, боясь даже дышать. Оливер, стоявший рядом, был в глубоком культурном шоке. Он смотрел на Мари, на её решительное лицо, на оружие в её руке, и его рот беззвучно открывался и закрывался. — Это точно моя нежная Мари? — Академия меняет людей, — усмехнулся Лоренцо, вставая плечом к плечу с Мико против вооружённых врагов вместе со своими подчинёнными. Он окинул взглядом зал, оценивая обстановку, и его усмешка стала шире. Всё шло по плану — безумному, импровизированному, но плану. Август бежал за Лонгвеем по длинному, тускло освещённому коридору служебной зоны отеля — здесь пахло застарелой пылью, сырым бетоном и едва уловимым, кисловатым запахом грязного белья из тележки, мимо которой они пронеслись. Его лёгкие горели от нехватки воздуха, сердце гулко колотилось где-то в горле, а в висках стучал пульс, но он был быстрее, выносливее — годы тренировок давали о себе знать в каждом хищном, пружинистом шаге. Лонгвей знал это. Он слышал за спиной неумолимое, ритмичное эхо чужих каблуков по голому бетону и понимал, что в прямой гонке на выносливость ему не скрыться. Поэтому он сделал то, чего Август не ожидал: резко, с коротким скрежетом подошв о пол, затормозил, развернулся на каблуках и принял боевую стойку — ноги широко расставлены, корпус чуть наклонён, руки подняты. Его лицо, освещённое холодным светом аварийной лампы, было бесстрастно, как маска, и лишь в чёрных глазах горел холодный, оценивающий огонь. Август успел заметить, как напряглись мышцы его предплечий, как капля пота скатилась по виску Лонгвея, и понял: это будет бой не на скорость — на выживание. Саша, выскочивший из-за угла секундой позже и едва не поскользнувшийся на влажном после уборки полу, замер в дверном проёме, хватаясь за холодный, шершавый дверной косяк. Его сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что он слышал только его грохот в ушах. Он не смел вступать в этот танец смерти. Это был бой двух хищников — идеально отточенный, замешенный на многолетней ненависти и взаимном уважении. Воздух между ними, казалось, искрил от напряжения, и Саша ощущал его кожей, как покалывание перед грозой. Ещё вчера он думал, что его главная битва — это покерный стол, но теперь понимал: вот она, настоящая схватка, где нет правил и ставка — жизнь. — I should have killed you that night, — прорычал Август, уходя от молниеносного, свистящего выпада Лонгвея. Его голос, хриплый и низкий, был полон той сдерживаемой ярости, которая клокотала в нём уже несколько часов. Движения его были отточены, быстры и смертоносны, но Саша, смотревший на них расширенными от ужаса глазами, заметил, как в них начала проскальзывать едва уловимая нервозность — слишком резкий взмах, слишком глубокая пауза перед блоком. — So why did you listen to your red-haired litter?! — выкрикнул Лонгвей, и его удар ногой — мощный, размашистый, — просвистел в миллиметре от челюсти немца, заставив того отшатнуться к стене, покрытой холодным кафелем. Август почувствовал спиной ледяное прикосновение плитки, и это помогло ему собраться. Саша не выдержал. Он шагнул вперёд, чувствуя, как собственные ноги дрожат и почти не слушаются, пытаясь вклиниться между ними. Его рука, протянутая в умоляющем жесте, дрожала. — Longway! You don't want to work for Somov! He's going to use you and then throw you away! Лонгвей на миг отвлёкся на голос Саши — его глаза скользнули в сторону, и этого мгновения хватило. Август воспользовался этим, нанеся быстрый, резкий удар. Но его кулак лишь скользнул по твёрдому, как сталь, плечу противника, не причинив вреда. Эффект таблетки давал о себе знать: мир перед глазами Августа на секунду поплыл, цвета стали слишком яркими, а звуки — размытыми; дыхание сбилось, и он пошатнулся, чувствуя, как горло сдавливает спазм. Во рту появился горький, химический привкус — остаточное послевкусие допинга, смешанное с металлическим вкусом крови из прокушенной губы. — You don't understand anything! — огрызнулся Лонгвей, отталкивая Августа резким, почти брезгливым движением, и тот, потеряв равновесие, врезался спиной в холодную стену, усыпанную мелкими трещинами. Август пошатнулся, пытаясь сфокусировать зрение. Он чувствовал, как яд химии выжигает его изнутри — пульс бешеный, мышцы дрожат, а мысли путаются в липкую паутину. Он вспомнил. Вспомнил о пистолете. Эта мысль обожгла его, как разряд тока. — Саша! — хрипло крикнул он, и его голос сорвался в конце. — Пистолет! У тебя за поясом! Саша опешил. Он совсем забыл о подарке Генриха. Дрожащими, онемевшими от страха пальцами он вытащил из-за пояса тяжёлый матовый ствол. Металл был холодным, почти ледяным, и от этого прикосновения по спине пробежала дрожь. Рука ходила ходуном, палец с трудом лёг на спусковой крючок. — Стреляй! — приказал Август, пытаясь восстановить дыхание и снова бросаясь в атаку, чтобы отвлечь Лонгвея. Саша направил пистолет на Лонгвея. Его палец лёг на спусковой крючок, и он ощутил его тугую, холодную твёрдость. Но он мешкал. Он не мог. Не мог просто так выстрелить в человека, даже в такого, как Лонгвей. Перед глазами пронеслись образы — их короткий разговор, неожиданный кивок, усмешка, когда Лонгвей оценил его дерзость за столом. Раньше он думал, что враги — это просто враги, а теперь понимал, что даже во тьме есть тени. — Стреляй же! — снова крикнул Август, не понимая этой гибельной заминки. Этой секунды хватило. Лонгвей резко сменил тактику. Вместо того чтобы блокировать удар Августа, он просто сделал скользящий шаг в сторону и со всей силы, вложив инерцию всего тела, врезал коленом немцу в живот. Раздался глухой, влажный звук удара — такой, от которого у Саши свело внутренности. Воздух с шумом, похожим на всхлип, покинул лёгкие Августа. Он согнулся пополам и рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух и прижимая руки к животу. Лонгвей не стал терять времени. Он развернулся и побежал дальше по коридору к выходу на пожарную лестницу, его спина мелькнула в тусклом свете и исчезла. Саша бросился к Августу, падая рядом с ним на колени. Холодный бетон обжёг ноги сквозь ткань брюк. Он видел, как Август корчится от боли, и его сердце разрывалось от вины. — Август! Ты как? Прости! Прости меня! Я… я не смог! Я не смог выстрелить! Я струсил… Август с трудом поднял голову. На его лице, бледном и покрытом испариной, была гримаса боли, но глаза — покрасневшие, с лопнувшими сосудами — смотрели не с упрёком, а с странным, глубоким пониманием. Он сглотнул, и кадык его судорожно дёрнулся. — Всё… в порядке… — выдохнул он, пытаясь выпрямиться и опираясь на плечо Саши. Его рука, вцепившаяся в Сашино плечо, была холодной и дрожащей. — Ты не убийца… это… хорошо. Ты должен был… не стать мной. В коридор, запыхавшись, вбежали Оливер и Лоренцо. Топот их ног гулко разнёсся по пустому пространству. — Где он?! — закричал Оливер, озираясь по сторонам и нервно сжимая в руках какую-то трубу, найденную по пути. Его лицо было красным, пот катился градом. — Далеко… не уйдёт… — прошипел Август, с трудом поднимаясь на ноги с помощью Саши. Каждое движение отдавалось в его животе тупой, ноющей болью, но он заставил себя стоять ровно. Лоренцо быстро оценил ситуацию: бледный, шатающийся Август держится за живот, Саша с пистолетом в трясущихся руках смотрит на них виновато и потерянно. Он всё понял без слов. Он подошёл к Саше и, глядя ему в глаза — спокойно, почти ласково, — мягко, но настойчиво сказал: — Дай сюда. Он забрал у него оружие, и Саша почувствовал одновременно облегчение и стыд. Тяжёлый металл исчез из его ладони, оставив после себя холодный след. — Тебе это больше не понадобится, — сказал Лоренцо, и его голос был лишён осуждения. Он сунул пистолет себе за пояс и кивнул головой в сторону пожарного выхода: — За ним! Лонгвей выбежал через служебный выход на задний двор отеля. Холодный, сырой ночной воздух ударил в лицо, пахнущий мокрым асфальтом и бензином. В нескольких метрах от него, сверкая синими и красными мигалками, которые отражались в лужах, стояла полицейская машина — Вейма и её команда оставили её для контроля периметра. За рулём, скучающе глядя в телефон, сидел молодой офицер, а на заднем сиденье, вжавшись в угол и звеня наручниками, сидел Сомов — с багровой шишкой на лбу и выражением крайнего, почти комичного изумления на своём заплывшем лице. Саша, выглянувший в окно, увидел, как Лонгвей рванул ручку двери, выдернул ошарашенного полицейского из салона, словно тряпичную куклу, и швырнул его на мокрый асфальт, отчего тот проехался спиной по луже и затих. Через секунду Лонгвей уже сидел за рулём, и патрульная машина, взвизгнув покрышками и оставляя на асфальте чёрные полосы, сорвалась с места, скрываясь в ночи. Вейма, стоявшая у главного входа и пытавшаяся успокоить разбегающихся в панике гостей, услышала шум. Она обернулась, но увидела лишь красные огни, скрывающиеся за поворотом, и эхо визга шин, ударившееся о стены небоскрёбов. От злости она стиснула зубы так, что хрустнула челюсть. — Teufel! — выругалась она и, сорвав с пояса рацию, закричала в неё: — All posts! We have a stolen patrol car! Block the exits from the Synagogue! Immediately! Но было поздно. Машина с Сомовым и Лонгвеем уже растворилась в лабиринте ночных улиц Токио, проглоченная неоном и тьмой. Парни выбежали из отеля через главный вход, тяжело дыша. Их ботинки гулко застучали по мраморным ступеням. Они остановились, не зная, что делать, и чувство поражения накрыло их с головой. Погоня была проиграна. — Verpasst? — раздался спокойный, почти ироничный голос Генриха. Он стоял у подножия лестницы, опираясь на трость, рядом с мрачным, как туча, Николаем и невозмутимым, словно статуя Будды, господином Ван. Все трое выглядели так, будто наблюдали за интересным спектаклем, а не за крахом операции. Саша почувствовал, как к горлу подкатывает горечь. — Ja, — с горечью и разочарованием выдохнул Август, подходя к ним. Его всё ещё мутило от удара и действия препарата, и он тяжело опирался на плечо Саши. Он чувствовал, как дрожат колени, и ненавидел эту слабость. — А вот и нет, — раздался голос Лоренцо, который, казалось, никуда не спешил. Итальянец улыбался своей фирменной, кривой улыбкой, которую Саша так хорошо знал. Эта улыбка всегда означала, что у него есть козырь в рукаве. В этот момент к ступеням отеля бесшумно, словно большая чёрная акула, подкатил чёрный матовый внедорожник. Его двигатель урчал низко и мощно. Опустилось тонированное стекло пассажирской двери, и из салона пахнуло теплом, кожей и кофе. — Мальчики, вас подвезти? — с насмешкой, но и с явным облегчением спросила Мари, сидя на пассажирском сиденье. За рулём, с непроницаемым лицом, но с искорками азарта в глазах, сидела Мико. Парни переглянулись. План «Б»? У них не было времени на раздумья, и Саша ощутил, как в груди снова разгорается надежда. — В машину! — скомандовал Август. Парни запрыгнули на заднее сиденье внедорожника. Саша, оказавшись в тепле салона, вдохнул запах кожи и Мико, смешанный с запахом бензина, и на секунду позволил себе прикрыть глаза. Вейма продолжала кричать в рацию, и её голос, искажённый помехами, разносился по всей округе: — All! Block the roads! Set up posts on all routes leading out of the city! The object is extremely dangerous! Но погоня только начиналась. Мико гнала машину на полной скорости, лавируя между потоками ночного Токио, разрезая неоновый свет фар. Двигатель ревел, как раненый, но всё ещё свирепый зверь, и этот рёв отдавался в груди Саши. Их вдавливало в кресла на поворотах, и он чувствовал, как ремень безопасности до боли впивается в плечо. — Это ещё за токийские гонки? — Оливер, бледный как полотно, мёртвой хваткой вцепился в ручку над дверью так, что побелели костяшки. Его лицо позеленело, и он смотрел прямо перед собой, боясь моргнуть. Он понял, что его сейчас стошнит. — Нам нельзя его упустить, — хмурилась Мико, решительно выезжая на встречную полосу и подрезая возмущённо сигналящий седан. Визг тормозов и яростный гудок оглушили их, но она даже не моргнула. — Holy shit! — только и успел выдохнуть Оливер, когда их занесло на мокром после дождя асфальте. Он высунулся в окно, пытаясь вдохнуть свежего, ледяного воздуха, но тут же увидел фары преследователей. — Ребят, мне кажется, за нами хвост! Сзади их нагоняли несколько мотоциклистов, чьи фары, как хищные глаза, сверкали в ночи. У одного из них в руках, отражая свет уличных фонарей, виднелось ружьё. — Fantastico! — хищно оскалился Лоренцо, заряжая свой пистолет. Он схватил Оливера за шкирку и рывком, грубо, но заботливо, усадил обратно на сиденье. — Сиди и не высовывайся, если не хочешь, чтобы твои мозги украсили асфальт! Август, сидевший впереди, молча зарядил оружие и передал запасной магазин Саше. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Саша ощутил, как они холодны. Металл магазина был тяжёлым и ребристым. — Будь аккуратен, — попросил Саша, глядя на напряжённый, бледный профиль немца. Он видел, как тот всё ещё борется с действием таблетки, как дрожат его веки. — Не учи отца… сам знаешь, чему, — выдохнул Август, прицеливаясь в окно. Его голос был сосредоточенным и каким-то отстранённым. Машину обстреливали. Пули со звоном били по корпусу, оставляя в металле глубокие, рваные вмятины, и звук этот был как град по жестяной крыше. — ikimono！ — выругалась Мико по-японски, резко выкручивая руль. Её раненое плечо дало о себе знать острой, режущей болью, но она стиснула зубы. Она уворачивалась от погони, разгоняясь до предела и уклоняясь от стрельбы, пока один из мотоциклистов не подобрался слишком близко. Тяжёлый удар о крышу заставил всех вздрогнуть — кто-то запрыгнул прямо на внедорожник, и они услышали глухой топот над головами. Нужно было действовать быстро. Секунды утекали, как вода. — У меня есть план! — крикнул Саша, перекрикивая шум мотора и выстрелы. Идея была безумной, но другой не оставалось. — Кто-то должен забраться наверх и скинуть его, пока мы держим скорость! Я подсажу! «Везунчиком» вызвался быть Лоренцо. Он подмигнул Саше — дерзко, весело, словно им не угрожала смерть, — и скомандовал: — Подсаживай, рыжий! Саша и Оливер, который всё ещё был зелёным от ужаса, но упрямо сжал челюсти, вытолкнули итальянца через люк на крышу. Холодный, свистящий ветер ворвался в салон. Мари, придерживая Мико за здоровое плечо, чтобы та могла отстреливаться от остальных байков, высунулась в окно и открыла прицельный огонь. Это было невероятно рискованно, но у них получилось. Лоренцо, балансируя на крыше, словно акробат на натянутой проволоке, удалось ранить противника, и тот с криком сорвался с крыши, исчезнув в темноте. — Ура! — одновременно воскликнули парни и девушки в салоне, и даже Мико позволила себе короткую, скупую улыбку. — Мы оторвались! — радостно прокричал Оливер, выглядывая в разбитое заднее стекло, из которого тянуло холодом и запахом гари. — Стоп… — вдруг сказал Саша, и его радость угасла так же быстро, как и появилась. В салоне повисла зловещая тишина. — Если Мико здесь, Мари здесь, Лоренцо помогал нам, а Оливер со мной… то кто, чёрт возьми, ведёт машину? Все синхронно, как по команде, переглянулись, и ледяное осознание ударило их одновременно. — Август?! — хором выдохнули они. В этот самый момент внедорожник резко, с диким скрежетом шин, дёрнуло в сторону. Август сидел за рулём, вцепившись в него побелевшими, дрожащими пальцами. Его лицо было мертвенно-бледным, на лбу блестела крупная испарина, а глаза — расширенные, неестественно блестящие, с огромными, как две чёрные дыры, зрачками — смотрели на дорогу с нездоровым, почти безумным азартом. Или ужасом. Или тем и другим одновременно. Саша почувствовал, как у него перехватывает дыхание от страха — не за себя, за него. — Agosto, cazzo! — заорал Лоренцо, хватаясь за поручень, когда машину занесло на мокром асфальте и она, визжа покрышками, пошла юзом. — Ты вообще умеешь водить?! — Нет! — честно, с какой-то пугающей, истерической весёлостью выкрикнул Август, выворачивая руль вправо, чтобы объехать бетонный блок, возникший из темноты. — Но это не имеет значения, потому что Мико сейчас не в том состоянии, чтобы сидеть за рулём! Все обернулись. Мико сидела на заднем сиденье, вжавшись спиной в дверь. Её лицо, обычно бесстрастное, было пепельно-серым, а на лбу выступила холодная, липкая испарина. Правая рука была неестественно прижата к телу, и сквозь её побелевшие пальцы, сложенные лодочкой, сочилась тёмная, почти чёрная в тусклом свете салона кровь. Рядом с ней сидела Мари, пытавшаяся остановить кровотечение с помощью своей разорванной шёлковой шали, которая мгновенно пропиталась алым и стала тяжёлой и влажной. Запах крови, сладковатый и железный, смешался с запахом бензина. — Сквозное, — сквозь зубы, с шипением боли процедила Мико, и в её голосе, слабом, но твёрдом, не было ни страха, ни жалобы — только холодная, концентрированная ярость на собственную слабость. — Задело мышцу. Я не могу вести. — Осколок от зеркала заднего вида, когда тот урод на мотоцикле нас обстреливал, — добавила Мари, с ужасом глядя на рану. Её пальцы, перепачканные в крови, дрожали, но она упрямо затягивала импровизированный жгут. — Она его даже не заметила сразу. Сказала только, когда машину начало заносить. Господи, Мико, почему ты молчала?! — Так, быстро вперёд, — скомандовал Лоренцо, решительно перебираясь вперёд и пытаясь перехватить руль у Августа. — Я сяду… Он не договорил. Пуля пробила заднее стекло с характерным, звенящим звуком и впилась в подголовник водительского сиденья в сантиметре от его виска, осыпав его лицо мелкой стеклянной крошкой. Лоренцо рефлекторно пригнулся, и в этот момент Август снова рванул с места, закладывая такой крутой, безрассудный вираж, что итальянец рухнул на пол, больно ударившись локтем. — Не сейчас! — прохрипел Август, и в его голосе, поверх нервного, срывающегося смеха, прозвучала та самая, знакомая Саше, несокрушимая сталь. — Я держу скорость. Ты прикроешь нас сзади. Лоренцо, чертыхаясь и потирая ушибленный локоть, выхватил пистолет и высунулся в разбитое окно, открывая ответный огонь по преследователям. Оливер, сползший на пол и обхвативший голову руками, тихо, на грани слышимости, молился всем богам, которых знал, перемежая молитвы с ругательствами. — Август, тебе нужно сбросить скорость! — закричал Саша, вцепившись в спинку водительского кресла так, что ногти впились в ткань обивки. Он видел, как стрелка спидометра дрожит в красной зоне. — Ты убьёшь нас сам, раньше, чем это сделают они! — Я пытаюсь, чёрт возьми! — рявкнул Август, и в его голосе впервые за этот безумный вечер прозвучало нечто, похожее на панику. Он нажал на тормоз — машина только вильнула и протестующе взвыла, но скорость не сбросилась. Педаль с мягкой, безжизненной податливостью ушла в пол. — Тормоза… их перебили! Тормозной шланг пробит! Сзади снова застрочили автоматы, и пули зацокали по асфальту у самых колёс. Лоренцо ответил, но его пистолет щёлкнул вхолостую — кончились патроны. — У нас проблемы! — крикнул он, забираясь обратно в салон и судорожно шаря по карманам в поисках запасного магазина. — У нас всегда проблемы! — огрызнулся Август, не отрывая взгляда от дороги. Впереди, в свете фар, показался строительный кран, торчащий из тёмного котлована недостроя. Его стрела, словно костлявый палец, указывала в небо. Прямо за ним — пустота, разорванная клочьями тумана. Объехать было некуда: слева и справа — ряды грязно-жёлтых заборов и горы строительного мусора. — Август, на тормоз! — заорал Саша, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Нет тормозов! — ответил Август, и его голос был странно спокоен — той ледяной, обречённой спокойностью, которая бывает у человека, уже принявшего неизбежное и просчитавшего следующий шаг. Внедорожник, взревев напоследок, влетел на трамплин из досок и кусков арматуры, взмыл в воздух, и на одно бесконечное, невесомое мгновение их всех прижала к сиденьям невидимая сила. А затем он рухнул вниз, прямо на бетонный пол недостроенного здания этажом ниже. Удар был такой силы, что у Саши лязгнули зубы, а перед глазами вспыхнули искры. Мико вскрикнула, прижимая раненую руку и кусая губу от боли. Лоренцо с глухим стоном ударился головой о стойку, и на его лбу вспухла багровая гематома. Оливер, кажется, на мгновение потерял сознание, но тут же очнулся, потому что над ухом истошно заорал Саша. В салоне пахло пылью, бензином и кровью. — Живы? — прохрипел Август, выпрямляясь и стряхивая с лица осколки битого стекла, блестящие в свете уцелевшей фары. — Ты… ты псих… — выдохнул Лоренцо, ощупывая разбитую, кровоточащую бровь. — Взаимно, — отмахнулся Август. Он повернул ключ зажигания. Двигатель жалобно чихнул и заглох, издав предсмертный, металлический стон. Ещё раз — тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием. — Заводись… заводись, сволочь… — Он сжал руль так, что костяшки побелели. — Не заведётся, — констатировала Мари, осторожно выглядывая в разбитое боковое стекло. Её голос дрогнул. — У нас заднее колесо висит в воздухе. Мы на самом краю. Часть машины — над пропастью. В салоне повисла напряжённая, звенящая тишина, полная ужаса. Все замерли, боясь даже вздохнуть, слыша, как где-то внизу осыпается бетонная крошка. — Выходим, — спокойно, тоном приказа, произнёс Август. — Все. Медленно. Не делайте резких движений. Они начали выбираться — осторожно, чувствуя, как машина угрожающе покачивается под их весом, а под ногами хрустит битое стекло. Первым, прижимая раненую Мико к себе и что-то тихо шепча ей по-итальянски, вылез Лоренцо. За ним — Мари, поддерживая всё ещё трясущегося, бледного Оливера, который бормотал: «Я больше никогда не сяду в машину, клянусь, никогда…». Саша вылез следом и тут же протянул руку Августу. Тот, прежде чем взять её, бросил последний взгляд на приборную панель и выключил фары — чтобы не привлекать внимание. Как только нога Августа коснулась холодного, шершавого бетонного пола, внедорожник, потеряв последнее равновесие, с тихим, душераздирающим скрежетом перевалился через край и рухнул вниз. Секунда — и снизу донёсся глухой, влажный, окончательный звук удара, от которого у всех свело животы, а эхо прокатилось по пустому зданию. — Он бы нас похоронил вместе с собой, — прошептал Оливер, глядя в чёрную пустоту, откуда всё ещё поднимался запах пыли и горелого масла. — Нас и так похоронят, если мы не уберёмся отсюда прямо сейчас, — отрезал Лоренцо, помогая Мико сесть на пол и прислониться спиной к холодному бетонному блоку, исписанному граффити. Он начал сооружать тугой жгут из своей разорванной, пахнущей потом и кровью рубашки, и его лицо было мрачным и сосредоточенным. Команда замерла на краю недостроя, без машины, с раненым бойцом, теряющим кровь, и полупустыми обоймами. Снизу, с улицы, уже доносился нарастающий рёв моторов — погоня возвращалась, почуяв добычу. — План, Август? — спросил Саша, глядя на него, и в его голосе, вопреки всему, не было паники, только вера. Он смотрел на любимого человека — растрёпанного, бледного, с горящими глазами и порезами на лице, — и чувствовал, что они справятся. Август посмотрел на него. Его лицо было в мелких порезах от стекла, волосы растрепаны и прилипли ко лбу, а глаза горели тем самым нездоровым, лихорадочным огнём, который всегда предвещал гениальное безумие. Он усмехнулся — коротко, зло, азартно. — У меня есть один план, — сказал он, и его голос прозвучал пугающе буднично, как если бы он обсуждал меню на завтрак. — Он безумный, незаконный и почти наверняка не сработает. — Ты только что протаранил на машине стройку, — заметил Лоренцо, затягивая зубами узел на жгуте Мико и заставляя её зашипеть от боли. — Твоя планка безумия уже пройдена. Говори. — Тогда слушайте, — Август присел на корточки, морщась от боли в ушибленном животе, и начал чертить пальцем на серой, мелкой бетонной пыли схему. — Вон там, — он указал на противоположный конец здания, — служебный выход на крышу соседнего бизнес-центра. Оттуда — технический лифт в подземный парк, а из парка — прямой переход в торговый центр. Мы разделяемся. Лоренцо с Мико — в лифт, они самые быстрые и могут прикрыть отход. Мари и Оливер — через парк, вы не бойцы, ваша задача — просто добраться до выхода, затеряться в толпе в торговом центре и вызвать подкрепление. — А мы? — спросил Саша, уже зная ответ. — А мы с тобой, — Август поднял на него глаза, и в его взгляде не было и тени сомнения, только абсолютная, оглушающая вера в них двоих, — встретим их здесь. Дадим остальным фору. И уйдём последними. Снизу послышались тяжёлые шаги, звук отрывистых команд по рации и лязг оружия. Много шагов. — Когда ты говоришь «уйдём», ты имеешь в виду… — начал Саша, и сердце его сжалось. — В прыжке, — закончил за него Август, и в его голосе не было ни страха, ни сомнения. Он указал вниз, туда, где темнел провал на второй этаж. — Туда. На второй этаж. Будем надеяться, бетон смягчит падение. Я прыгну первым. — Ты определённо безумен, — выдохнул Саша, но усмехнулся, чувствуя, как страх сменяется ледяным, чистым азартом. Он посмотрел в глаза Августа и увидел в них себя. — Ладно. Пошли. И они побежали — все вместе, пригибаясь и прячась за бетонными колоннами, вдоль края пропасти, под вой сирен и стук собственных сердец, эхом разносящийся в пустом здании. Мари и Оливер метнулись влево, Лоренцо, подхватив Мико, — вправо, а Саша и Август остались. Они стояли на краю, держась за руки, чувствуя тепло ладоней друг друга и слушая, как приближается топот преследователей. Это был очередной безумный план, который, возможно, станет их последним. Но именно из таких планов и состояла их жизнь. И менять её они не собирались. План сработал с той холодной, безупречной точностью, с какой щёлкают шестерёнки дорогого механизма, и Саша, притаившийся в тени, ощутил это не умом — телом: дрожь отпустила сведённые судорогой плечи, а сердце, только что колотившееся где-то в горле, забилось тише. Пока внизу, под перекрытиями, гремели глухие, как удары молота по наковальне, выстрелы — каждый из них отдавался в бетонном полу едва заметной вибрацией, поднимающейся сквозь подошвы ботинок, — и слышались злые, разочарованные крики людей Сомова, отвлёкшихся на ложную цель, группы разделились. Саша, бросив короткий, полный тревоги взгляд через плечо, увидел, как Лоренцо, подхватив Мико здоровой рукой, ныряет в тёмный, как зев колодца, проём двери, откуда тянет сыростью, старой плесенью и запахом застоявшегося машинного масла. Мико на мгновение обернулась — её лицо, белое как бумага, исказила гримаса боли, но в глазах горела всё та же несокрушимая сталь. В ту же секунду Мари, чьи пальцы вцепились в рукав Оливера с силой отчаяния, потащила его к пожарной лестнице с другой стороны крыши. Оливер, запинаясь и судорожно глотая ртом холодный, пахнущий дождём и бетонной крошкой воздух, побежал за ней, и его удаляющееся бормотание — «Господи, господи, господи…» — потонуло в шуме стройки. Август и Саша остались одни. Они не побежали к выходу. Вместо этого, повинуясь безмолвному, выработанному за месяцы инстинкту, они юркнули в глубокую, маслянистую тень за массивной вентиляционной шахтой, покрытой облупившейся серой краской и мелкими, сахаристыми на ощупь кристаллами соли от испарений. От шахты тянуло теплом и сухим, металлическим запахом пыли, и внутри неё что-то монотонно гудело, словно запертый шмель. Саша прижался спиной к холодной, шершавой бетонной стене, ощущая, как каждая неровность впивается в лопатки, и чувствуя, как бешено колотится его сердце, отдавая пульсом в виски. Отсюда, из этой щели между шахтой и парапетом, открывался отличный обзор на лестничную клетку — зияющий серый провал, откуда, как они знали, должны были появиться преследователи. Саша тяжело дышал, и каждый вдох царапал пересохшее горло, оставляя на языке вкус бетонной пыли и солёного пота. Он скосил глаза на Августа. Немец стоял неподвижно, как изваяние, высеченное из мрамора и теней, сжимая в руке пистолет. Свет единственной уцелевшей лампы, пробиваясь сквозь ржавую решётку, ложился на его профиль холодными, резкими полосами, и Саша видел, как напряжена каждая мышца его челюсти, как побелели костяшки пальцев на рукояти, а дыхание — нарочито ровное, слишком контролируемое — выдавало ту бурю, которую он сдерживал внутри. Саша знал: действие таблетки всё ещё жжёт его нервы, делая мир слишком громким и слишком ярким. Ещё вчера они спорили о кофеине за завтраком, а сегодня Август снова балансирует на грани, и всё из-за него. Эта мысль обожгла Сашу острой, виноватой болью. — Всё получится? — тихо спросил Саша, и его голос, дрогнув, прозвучал почти шёпотом, в котором смешались надежда и страх. Август не повернул головы. Он неотрывно смотрел на дверь, и Саша понял: если он сейчас посмотрит на него, то увидит в этих карих глазах тот самый страх, который пытается спрятать, и тогда его хрупкое самообладание может треснуть. Немец медленно, едва заметно, перевёл дыхание, его ноздри раздулись, втягивая влажный воздух. — Я не знаю, — честно ответил он, и его голос, хриплый, словно перетёртый гравием, звучал глухо и устало. Он сказал правду, и от этой обнажённой честности у Саши сжалось сердце. Август чуть повёл плечом, разминая затекшую от напряжения мышцу. — Но мы должны попытаться. Саша хотел ответить, хотел сказать, что верит в него, что они справятся, но слова застряли в горле. Внезапно из-за вентиляционной шахты, с той стороны, которую они считали безопасной, с едва слышным, почти комариным свистом вылетела тонкая, блестящая в тусклом свете игла. Саша не успел даже вскрикнуть. Она вонзилась Августу в шею с тихим, отвратительно будничным щелчком. Немец вздрогнул всем телом, словно от удара током, и резко, с дикой, звериной скоростью обернулся. В его широко распахнутых глазах на долю секунды вспыхнуло чистое, незамутнённое удивление, тут же затопленное чёрной, бешеной яростью. Одним молниеносным движением, полным слепой боли, он выдернул дротик из шеи, и на коже выступила алая, почти чёрная в полумраке капля крови, медленно поползшая за воротник. — Снотворное… — успел прохрипеть он, и это слово, сорвавшееся с его губ вместе с пузырьком слюны, прозвучало как приговор. Ноги его подкосились, и он начал заваливаться вперёд, ловя воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Саша не успел ничего понять. В тот же миг вторая игла, прилетевшая из той же темноты, вонзилась ему в плечо, чуть ниже ключицы. Резкий, жгучий укол — и почти мгновенно по телу, от места укола, начала разливаться ледяная, свинцовая тяжесть, высасывая силу из каждой мышцы. Ноги стали ватными, пол качнулся и поплыл. Перед глазами всё заволокло мутной, серой пеленой, а в ушах загудел низкий, вязкий гул. — Август… — прошептал он, оседая на пол, и собственный голос показался ему чужим, доносящимся откуда-то издалека. Холодный бетон обжёг щёку. Немец, преодолевая отупляющую, сковывающую волну, из последних, уже угасающих сил повернулся к нему. Он поймал падающего Сашу и прижал к себе, вжимая в свою грудь, словно пытаясь заслонить собой от всего мира. Саша сквозь дурман почувствовал его тепло, услышал его сердце — быстрое, но затихающее, — вдохнул его родной запах: пот, порох и та самая, хвойная горечь, которую он так любил. Оба тела обмякли одновременно. Август рухнул на бок, увлекая за собой Сашу, и тот упал на него, уже потеряв сознание. Последнее, что они услышали сквозь нарастающий, глухой гул в ушах, были тяжёлые, уверенные шаги подбегающих людей, дробью отдававшиеся от бетонного пола всё ближе, ближе, ближе — пока тьма не поглотила всё.