Сборник работ.

В комнате пахнет дождём и зелёным чаем. За окном уже давно стемнело, но никто из нас не решается встать и зажечь свет. Вместо этого мы лежим на широкой кровати, на смятых простынях, и я в который раз понимаю, что мир снаружи перестал существовать с того самого момента, как Чосо закрыл дверь. Он рядом. Его дыхание, ровное, глубокое, касается моей щеки, когда он наклоняется чуть ближе. Мы не говорим ни слова уже, наверное, с час. И в этом молчании нет ни неловкости, ни необходимости что-то срочно заполнять. Только шёпот дождя по стеклу, только редкое шуршание ткани, когда Чосо меняет позу, только моё сердце, которое, кажется, бьётся где-то в горле. Он лежит на боку, лицом ко мне, подперев голову рукой. Его тёмные глаза в полумраке кажутся бездонными. В них отражается тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я смотрю на его лицо и в который раз думаю о том, как странно устроена судьба. Встретить кого-то, кто по всем правилам этого жестокого мира должен быть моим врагом, а вместо этого стать для него самым тихим местом на земле. — Ты так смотришь, будто видишь в первый раз, - наконец произносит он, и в его низком голосе проскальзывает что-то тёплое, почти смущённое. — Потому что каждый раз ты выглядишь иначе. – отвечаю я честно. — Сегодня ты уставший. И какой-то… мягкий. Чосо не смеётся, он вообще редко смеётся вслух, но уголки его губ чуть приподнимаются, и этого достаточно. Я знаю все его полуулыбки, все оттенки молчания, все жесты, которые он дарит только мне. Люди вокруг видят проклятие в человеческом обличье, холодную силу, опасность. А я вижу человека, который боится потерять тех, кто остался, так сильно, что иногда забывает дышать. — Иди сюда, - говорит он. Не просит. Не приказывает. Просто говорит так будто это единственно возможное движение в мире. Он притягивает меня к себе, и я утыкаюсь носом ему в шею. Пахнет деревом, влажной землёй после дождя, и чем-то неуловимо своим, тем самым запахом, который я уже никогда ни с кем не перепутаю. Его рука ложится мне на поясницу, тяжелая и тёплая, и от этого прикосновения по позвоночнику разливается жидкое спокойствие. — Ты не спишь? - шепчу я. — Нет. - отвечает он. — Думаю. — О чём? Чосо молчит несколько секунд, и в этой паузе я слышу, как бьётся его сердце - медленно, размеренно, как прибой. Он никогда не говорит лишнего. Каждое его слово на вес золота, и когда он его произносит, мир вокруг замирает. — О том, что раньше мне нечего было терять. - наконец говорит он. — А теперь есть. И это… странно. Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. В темноте его лицо кажется высеченным из мрамора: те же острые скулы, та же линия подбородка, та же тень шрамов на коже. Но в глазах что-то незащищённое, то, что он никогда не показывает никому, кроме меня. — Ты не потеряешь, - говорю я тихо. — Откуда ты знаешь? — Потому что я никуда не уйду. Он смотрит на меня долго, так пристально, что кажется будто видит насквозь. Видит всё: мои страхи, мою веру, мою глупую человеческую решимость остаться там, где больно, потому что это того стоит. И потом он делает то, от чего у меня каждый раз перехватывает дыхание. Он касается моего лица кончиками пальцев, едва-едва, словно боится разбить. Проводит по скуле, по виску, по краю губ. — Ты слишком хорошая для этого мира, - шепчет он. — А ты слишком хороший для того, кем родился. Он не спорит. Вместо этого наклоняется и целует меня медленно, почти благоговейно, будто я что-то священное. И в этом поцелуе нет ни спешки, ни жадности, ни той опасности, которой так боятся люди. Только правда. Только тихая благодарность за то, что мы есть друг у друга. Дождь за окном усиливается, барабанит по подоконнику, но нам тепло. Чосо снова прижимает меня к себе, укутывая в одеяло и в собственные руки, и я чувствую, как постепенно расслабляются его плечи, те самые плечи, на которых держится ответственность за братьев, за прошлое, за будущее. — Спи, - шепчет он мне в макушку. — А ты? — Я посмотрю. Я закрываю глаза и в полудрёме слышу, как он тихо, едва слышно напевает что-то, древнюю мелодию без слов, может быть, из другого времени. И в этот момент, в этой тёплой темноте, под стук дождя и шёпот чужого сердца, я точно знаю: вот оно. Счастье. Не громкое, не яркое. Простое. Настоящее. Мы оба прокляты и спасены. И этого достаточно.