Юная страсть

Небольшая, ощутимо скромная комната в задней части дома тонула в топкой темноте, освещаемая лишь парой тонких свечей и одной масляной ломпадкой. Дерзко и агрессивно плювались они своими огненными искрами, кидая мягкий отблеск на безмятежные лики святых, с мудрой безмолвностью и добротой взирающих со старинных оргалитовых икон; В усердных стараниях пытался подвывать блюждающий снаружи ветер вкрадчивому треску рубиновых огоньков; Какие-то замысловатые пируеты выплясывали в слабо освещённых углах комнаты образы чернильных теней, причудливыми кляксами бегающих по янтарному покрову стен; Протяжный несмолкающий гул доносился с кряхтящего чердака, и даже привычное жужжание осиного гнезда было абсолютно не слышно; Зыбкой скатертью ложилось багровое свечение на поверхность дубового стола, с трепетом скользило по сменяющимся страницам какой-то очень старой литературы и с подрагивающим благовением очерчивало строгие черты пятидесятилетнего мужчины, сосредоточенно склонившегося над старой, местами потёртой книгой. Полоса его тонких губ почти всегда оставалась ровной и жёсткой, только в очень редких случаях из твёрдой стальной проволоки она превращалась в растянутую, слабо закреплённую на двух концах тетиву. На переносице сидели овальные очки в погнутой оловяной оправе, которые при приступах лёгкого кашля так и норовили съехать вниз, оттого рука уже на автомате подрывалась их поправлять. Движения его были ленивы и спокойны, но даже так при каждом его неторопливом действии мерцающие язычки свечей жадно потрескивали и извивались, исполняя свой завораживающий танец и пытаясь дотянуться до него в неутолимой жажде не то обласкать, не то оказаться обласканными его проницательным взглядом. Даже тихий шелест бумаги под его осторожными касаниями слышался каким-то восторженным и радостным драгоценной секунде соприкосновения. А между тем грянул басовитый гром, и следом за ним за окном сверкнули первые зигзагообразные контуры молний. На мгновение улица озарилась тусклым светом, и в стекло звонким перестуком забили крупные капли дождя. Какаши ничуть не удивился, когда по источении отсчитываемой минуты сверху послышались торопливые шаги к комнате напротив. Половицы надсадно заскрипели, как бы насмехаясь над трусливостью тринадцатилетнего мальчишки, однако Какаши лишь вяло покачал головой, позволив себе снисходительную улыбку. Он прекрасно знал, как Наруто не любил грозу. Но если раньше сын без раздумий бежал к нему в комнату, то теперь он под шумок предпочитал перебираться в комнату брата и оставаться там до самого рассвета, пока не распогодится и солнечные лучи не ударят в его не менее лучистые глаза. Удивляло одно: как же при всей той страстной ненависти к друг другу и огромному нетерпению Саске, старшего сына, к посягательству на свою территорию без разрешения, они умудрялись вести себя до подозрительности тихо? Оставалось только молча наслаждаться подобными моментами и меньше думать над этой удивительной оказией, чтобы, не дай бог, не сглазить. Ибо во всё остальное время парни между собой сильно враждавали и вечно устраивали разгромные потасовки. С каждым годом укрощать их горячий нрав становилось всё сложнее – он старел, авторитет его постепенно терялся, и всё меньше влияния он имел на них. С этим уже ничего нельзя было поделать, Какаши с самого начала знал, что будет нелегко, что когда-то этот период произойдёт, и никак не старался препятствовать этому: сам когда-то был таким же неугомонным и настырным, понимал, что никуда от этого не деться и природа всё равно возьмёт своё. Дети росли, окончательно формировался их характер и нравственные убеждения, на которые он уже мало чем мог повлиять. Всё, что он знал и чем владел – уже давно передал им, а большего от него как от родителя и не требовалось. Иногда мужчина задумывался, что же тогда нашло на него, чтобы он, всегда избегавший лишних обязательств, осмелился возложить на себя такую тяжёлую ответственность: поднять двух абсолютно чужих ему по крови детей на ноги. Но осознание того, что поступить по-другому просто был не в праве, быстро остужало всю его имеющуюся злость на воспитанников. Какаши ясно помнил, не смел забыть тот роковой день, когда ему сообщили о смерти близких друзей. Тогда, в один из погожих весенних дней, он с неверием вчитывался в бездушные строки свежего письма, отчётливо ощущая, как по мере прочитанного тяжелеют его лёгкие. Вот, казалось, совсем недавно, месяцев так несколько назад, он узнал о зародившемся счастье в утробе жены его старого друга. Даже приехал к ним погостить, отметить, так сказать, радостное событие и просто повидаться. И как же так? Злой ли это рок или случайное несчастье постигло их семью? Нет, совсем не то. Какаши терялся в догадках. Не понимал, почему тихой и безоблачной ночью их дом вспыхнул, словно сухой сноп сена, и унёс в качестве кровавой дани двух своих хозяев, смиловавшись лишь над самым маленьким членом их небольшой, но очень любящей и доброжелательной семьи, которая вела спокойный образ жизни. Но как же так? Никто не знал точного ответа. Никто, кроме одного оставшегося свидетеля – осиротевшего младенца, которого перепуганная соседка нашла у своего крыльца той же злополучной ночью в небольшой корзинке, совсем голенького и покрасневшего от долгого непрекращающегося плача, однако если ему и было что сказать, то этого сделать он не мог. Кому же они могли перейти дорогу или прийтись не по нраву, чтобы поступить с супружеской парой вот так вот бесчеловечно? Какаши не знал, не мог что-либо утверждать, но был уверен в одном – всё произошедшее имело свою тайну и замятую предысторию, которая ему была, к сожалению или к счастью, не известна. В кратком письме соседка, с коей он был неплохо знаком, умоляла его забрать дитя себе под опеку: родственников у него не имелось, а местному колхозу он был не нужен, поэтому престарелая женщина забрала ребёночка на время к себе. Времена тогда были нелёгкие, и на свою маленькую пенсию вместе со своим плохим здоровьев при всём своём желании она выкормить бы его не смогла. Тогда мужчина шибко не задумывался над своим решением. Считая это своим долгом перед дорогим сердцу другом, с помощью сердобольных женщин, работающих в органах опеки, он без лишних проблем подписал все требуемые бумаги и уже после забрал Наруто к себе, намеренно приписав ему фамилию покойной матери. Не хотелось, чтобы у него возникли какие-нибудь проблемы из-за отцовской фамилии. О, как же сильно он был похож на своего отца! В первые секунды их первой встречи он не смог сдержать скупых слёз. Всколоченный ёжиком пушок светлых волос казался совсем светлым на фоне его смугловатой кожи, а ясный взгляд необычайно голубых глаз, сдавалось, проникал в самую душу. В голове Хатаке даже как-то промелькнула бредовая мысль о том, что, возможно, в это дитя и переродился его друг, но он сразу отогнал её – слишком много логичных фактов заставляло его задуматься над своей вменяемостью. А затем он понял. Понял, что этот ребёнок намного больше, чем просто ещё одно разумное существо, созданное важными ему людьми. Понял, что всё хранимое его сердечным другом осталось в этих детских, ещё совсем невинных глазах. Трудности с воспитанием возникли потом. Когда в бессонные ночи, пропахшие сигаретами и кофе, он на грани срыва убаюкивал несмолкающего младенца на руках, украдкой потряхивал и пытался напевать какие-то отрывки колыбельных, долгое время не понимая, что тот просто страдает от коликов. В те моменты Какаши чувствовал себя беспомощным, растерянным ребёнком и был уже на грани срыва. Действительно, мартышка и очки: он мог часами недоумевать от громкого и пронзительного плача, с крайне задумчивым видом вертеть в руках не менее измученное дитё и изумлённо вздыхать, с обречённостью потирая постаревшее на несколько сотен лет лицо. И только благодаря помощи неравнодушных женщин ему удалось справиться с этим поистине тяжким бременем. Особенно мужчина был благодарен одной девушке, которая на тот момент после родов имела много грудного молока и согласилась стать кормилицей для Наруто. Девушку-то эту звали Митсу и до нескольких дней до родов она внезапно овдовела – несчастный случай на стройке унёс жизнь её горячо любимого мужа, но внешне она никак не проявляла своей скорби и вроде бы казалась счастливой, по крайней мере, так ему казалось. Правда, немногим позже она признавалась, что только плод их любви держит её на этом свете и придаёт сил жить дальше. Раньше бы он не смог до конца понять этих слов, но не сейчас. И всё то время, которое молодая мать безвозмездно делилась с младенцем молоком, она с завидной терпеливостью разъясняла новоиспечённому папаше о том, как правильно нужно обращаться с маленьким человеком, которого он боялся даже элементарно искупать. Хатаке не переставал дивиться новым познаниям и старался запомнить каждый упомянутый ей совет, иногда даже записывал некоторые моменты в дневник, чтобы лишний раз не дёргать девушку по каждому поводу. Ведь хорошо видел её усталость, прикрытую слабой, но очень тёплой улыбкой, и не мог не заметить, как та изнуряла себя вечными неотложными заботами. Иной раз ему приходилось лицезреть, как она, держа у груди дитя, украдкой обессиленно свешивала вниз голову и тихо посапывала, пока до её чуткого слуха не доносилось недовольное пыхтение ребёнка, и Митсу с безмолвным ахом не выпрямлялась, тут же начиная суетиться. На самом деле на это было больно смотреть, ведь у неё не хватало времени даже на обычный сон. Взамен Какаши старательно помогал ей по хозяйству, часто мастерил какую-нибудь мебель и всегда был готов оказать свою помощь. При всей поддержке других добродушных женщин он осознавал, что без этой сильной девушки вряд ли смог бы справиться. Ведь что он, бывший военный в отставке, мог знать о воспитании детей? Практически ничего путного. А помогать ему на постоянной основе никто не хотел – своих хлопот было по горло, а тут ещё возиться с чужим ребёнком. Но Митсу приходила сама, на его просьбы поберечь себя лишь печально покачивала головой и с непонятным для него воодушевлением бралась за люльку. Позже к нему снова пришло осознание: прикипела, за всё это нелёгкое время она прикипела настолько, что уже сама не могла прожить и дня, не увидев Наруто. Да что там, он ведь и сам уже настолько привык к этому неспокойному дитя, что жизни без него помыслить не мог. И тогда с сердца его, огрубевшего от долгих лет службы, стало сыпаться ледяное наслоение, и вскоре от него осталась лишь незаметная ямка от лужицы, испарившейся в небывалом жаре его воспламенившейся души. Но тогда он вновь зарёкся больше никогда не иметь столь тесных связей и не делать спонтанных действий. Был у него такой страх привязанности, появившийся у него ещё в далёком детстве, когда, стоя у порога кухни, он с ужасом таращился на безвольное тело отца, мумией повисшего на самодельной петле. С тех самых пор он опасался заводить в доме даже какую-нибудь незначительную живность. Наруто стал первым его осознанным исключением и, как он убеждённо считал, последним. Однако не прошло и двух лет, как ему пришлось нарушить свою клятву. Была холодная осень, когда по селу пошла весть о смерти их местного участкового. Было сказано сразу – самоубийство. Какаши принял эту смерть с сухим сожалением, ибо знал, что рано или поздно подобное произойдёт. Старший участковый Учиха, пожилой подполковник, которому до пенсии оставалось не меньше года, являлся суровым и добросовестным мужчиной, примерным семьянином и любящим отцом. До одного трагичного момента. Пока его семью не настигло горе, и его жена не скончалась при вторых родах, оставив его одного с трёхгодовалым ребёнком на руках. Первое время он держался: сельчане оказывали ему большую поддержку, потому что каждому в своё время он протягивал руку помощи и имел хороший авторитет. Но постепенно событие стало забываться, людей, способных помогать регулярно, значительно поубавилось. Вот только сам мужчина так и не смог справиться с утратой: в последнее время его нередко замечали с бутылкой спиртного в полуживом состоянии, и только раздосадованно качали головой с причитаниями о бедном детёнке. Эта история, уже съехавшая на кривую дорожку, должна была вскоре найти свой конец. И в один момент всё и закончилось. Раз и всё. Хатаке мог понять решение товарища, но никак не оправдать. Оттого на душе его было неспокойно. Успев познать чувство отцовства, он уже не мог думать о других детях так же беспристрастно, как было раньше. Долго размышлял он и советовался с Митсу, теряясь в сомнениях и погрязая в своей неопределённости. Однако спустя месяц другой всё-таки решился. Ещё полмесяца потребовалось на разбирательство с бумагами, но своего он всё же добился. Тогда в органах опеки люди были понимающие, в крайних ситуациях могли уступить и закрыть глаза на некоторые аспекты, если, конечно, внешне их всё устраивало и они могли не волноваться за дальнейшую судьбу детей. Тем более соседи отзывались о нём с уважением и в случае чего могли замолвить за него доброе словечко. Саске был капризным ребёнком, но на удивление очень сообразительным и старательным в своих детских, но не менее важных целях. Позже его капризность как-то очень стремительно переросла в старческую сварливость и неясную озлобленность, которая выражалась в полной отстранённости от всех местных детей, за исключением только своего брата – по его словам Наруто просто невозможно было игнорировать, и именно по этой причине он терпел его присутствие. Какаши не считал себя образцовым родителем, но по-отечески любил своих воспитанников и желал им только лучшего. Однако свою любовь он проявлял до непозволительности редко и по своему принципу держал чувства глубоко в себе, за что часто винил себя и пытался хоть как-то восполнить слова действиями и вниманием, но и это в их подростковом возрасте являлось методом сомнительным. Саске, к примеру, отвергал все его старания сблизиться и вёл себя замкнуто, предпочитая уединение в своей комнате. А Наруто наоборот тянулся к людям, точно зелёная трава из-под снега к солнцу, с самого начала был очень общительным и открытым ребёнком, всецело увлечённым окружающим миром и его богатствами. Ни дня он не мог прожить без солнечного света и общения со своими многочисленными друзьями; любил вытворять всякие глупости, присущие в их возрасте, и постоянно проказничал. Из-за этого его часто притаскивали за шкирку негодующие сельчане, словно проказливого котёнка, и начинали воспевать тирады о всех тех непотребствах, что тот бессовестно вытворял. То открыл чей-то свинарник, распустив животных по всему селу, то попортил соседский урожай, то ещё бог знает какие дела сотворил. Какаши с привычным в таких моментах суровым выражением лица выслушивал жалобы, изредка поглядывая на белокурый комок провинности, который без лишних слов сам забивался в облюбованный угол коридора и вычерчивал пальцем незримые узоры на обшарпанной стене. И что он мог поделать с этим непоседлиым ребёнком? Имел ли он право забирать у него то плещущееся через край озорство, что переполняло его юное сердце? Иногда мужчина считал, что мог. И тогда нежные, по-мальчишески подтянутые ягодицы быстро приобретали ярко-малиновые следы хорошей порки. Однако даже берёзовые розги не могли усмирить пыл этого несносного сорванца – казалось, с каждым ударом он становился лишь терпеливее и упрямее. .... Всё слышнее становился ливень; бурным водопадом струился с крыш и бил по окнам в такт бешено бьющимся сердцам – стесняемым обволакивающим сгустком возбуждения и неминуемо сгоравшим в лихорадочном жаре запретной страсти. Охваченные внутренним влечением, два юных тела с пылким интересом исследовали друг друга, одаривали смазанными поцелуями и беспрестанно касались оголённых участников кожи. Горячечное дыхание призрачным паром вздымалось во мглу безмолвной комнаты, растворяясь в отвергающем холоде гуляющего сквозняка. Четырнадцатилетний брюнет медлительными движениями ласкал тяжело опадающую грудь брата, изо всех сил пытавшегося спрятать своё смущённое лицо в плече. Изредка с его припухших губ срывались томные вздохи, которые отзывались у Саске такими мощными электрическими импульсами по всему разгорячённому телу, что казалось, вот-вот от него пойдёт пар. Одуряющий запах хлеба и пряностей от копны белобрысых волос лишь сильнее заставлял его крепко сжимать зубы и ускорять необходимое между ними трение. Наруто что-то неразборчиво бормотал ему в ключицы, порывисто хватался за влажную спину и неумело старался подмахивать бёдрами в ритм ласкающей руке. Хлюпающий звук приводил младшего в необычайное смущение, которое собиралось внизу живота тугим узлом подбирающегося оргазма. Слишком близко, горячо, душно. Испарина обжигала чувствительную кожу, чужое дыхание мутило рассудок. Не дождавшись брата, Наруто невольно изогнулся в подступившей судороге и с глухим хрипом излился на Саске. Затем секунд десять заворожённо смотрел за отрывистыми толчками старшего, который одним налётом тяжело навалился на него и с низким, несвойственным ему рыком стал тереться об его бедро. – Саске, – нерешительно прошептал Узумаки, в неясном страхе предпринимая слабую попытку оттолкнуть брата. Столь напористый натиск привёл его в оцепенение. Всё внутри него замерло в неясном страхе, отзываясь жгучим жаром в местах, где брат держал его. Но через несколько мгновений Учиха застыл, и на живот блондина легли белёсые брызги выпущенного напряжения. Старший парень быстро вытер следы их небольшого преступления подготовленным куском ткани и утомлённо лёг набок, переводя сбившееся дыхание. – Извини, просто накатило сегодня. – нехотя объяснил он на растерянный взгляд кианитовых глаз, лёгким движением руки убрав с них свисающие пряди. – Ты это, в следующий раз предупреждай меня, мне неприятно, когда ты так... – Хорошо, я понял. – резко отрезал тот и, не желая больше мусолить тему своей несдержанности, взлохматил белокурые волосы, натянув на лицо привычную ухмылку. Наруто недовольно засопел, но отчётливо почувствовал чужую неловкость, а потому решил промолчать, сонливо потеревшись носом об его тёплую щёку. По венам согревающими потоками разливалась блаженная истома, а тело его будто бы набивалось ватой и становилось невесомым. Вскоре у него уже не было сил даже шевельнуть рукой, усталость брала своё. Борзый огонёк одинокой свечи жадными бросками кидался на мрак, играя на обнажённых телах огненными росчерками. Снаружи в печальных стенаниях завывал ветер; отдалённо доносилось громыхание уходящего грома.