Юная страсть

Однажды в наказание за недельную череду бесчисленных провинностей Какаши заставил Наруто красить забор длиной в двадцать ярдов, при этом приказав оставшейся краской подкрасить низ сарая. Наруто сильно огорчился и предпринял слабую попытку смягчить наказание каким-нибудь другим делом, в процессе которого ему бы не пришлось работать у всех на виду. Кроме того, красить забор было занятием далеко не быстрым и, что надо подметить, очень утомительным. Выходной субботний день соблазнял своей лёгкой светлостью; манил его трепещущее сердце ринуться в объятья новых свершений. Однако отец был непреклонен и отказа не принимал ни в каком случае. Пришлось скрипя зубами браться за дело. Загорелую спину настойчиво пекло массивное солнце; Узумаки хмуро возил кисточкой по суковатым доскам, мысленно проклиная вредную соседскую девчонку, по вине которой и удостоился такой завидной награды. Вечно какая-то замызганная, с выделяющейся на носу горбинкой и хитроватым прищуром лупастых глаз, она невероятно насаждала одним своим присутствием, не говоря уже о её виртуозном умении злословить и кляузничать на всех тех, кому выпадало несказанное счастье попасться ей на глаза. Нрав у неё был вздорный, склочный, полностью соответствующий внешнему виду. Ни у кого из местных мальчишек и мысли проскочить не могло о том, чтобы хоть разок в шутку дёрнуть её за косичку, потому что были все шансы в ту же секунду остаться без зуба или, того хуже, самого сокровенного – туда она метилась чаще всего. Но Наруто эта ябеда отчего-то невзлюбила сильнее всех остальных. Проходя мимо её двора, он мог спиной ощущать её острый, упирающийся в лопатки взор, иногда имевший возможность заменяться летящими точно в заданную цель камнями. Невозможно было предположить, что в те моменты творилось в голове этой противной чудачки, можно было лишь сполна довольствоваться тем, какие козни она строила и какие проделки бессовестно вытворяла, пока взрослых не было рядом. Узумаки испытывал к данной персоне не менее пылкие чувства, каждый раз при встрече с ней борясь с огненным желанием вцепиться в её роскошные локоны рыжих волос и, наконец, дать ей по заслугам за все изгаженные годы соседства. Однако никогда бы не воплотил подобное в жизнь, поскольку знал, как мантру, что на девочек руку поднимать нельзя ни в коем случае. Отец такое в корне не одобрял и был готов открутить голову даже за обычные словесные угрозы. Ладно, в чем-то он был с ним согласен. Но это не отменяло того факта, что ему нагло и безнаказанно гадили в душу. Вот что плохого было в том, что он решил устроить бедной кобыле, что с самого утра паслась у одного колышка под палящим солнцем, небольшой выгул по посёлку? Завязать дружбу получилось с первой же попытки: из руки за долю мгновения выхватили горбушку ещё совсем свежего хлеба, и в больших лошадиных глазах он увидел добрый блеск. Перерезал своим личным перочинным ножичком верёвку, ухватился за густую гриву и спустя несколько усилий уже сидел верхом. Лошадь от неожиданности беспокойно взвилась на дыбы, но, сморённая сильной жарой, быстро присмирела и позволила взять над собой управление. – Тихо, милая, тихо! – ласково успокаивал он ворчащую гнедую кобылку, рукой отгоняя от неё рой мельтешащих мушек. Она казалась очень неухоженной и грязной, на копытах, кроме нависшей на каждом по пуду грязи,  прослеживались тонкие трещины и разломы. Это было неудивительно – хозяин у неё всегда ходил пьяный и редко когда находил время заняться своей кормилицей. Разве можно было так относиться к этим потрясающим созданиям? Он был поражён таким отношением людей к прелестным и столь мудрым существам. В первую очередь Узумаки двинулся в сторону ближайшего водоёма, дабы позволить кобыле утолить изнуряющую жажду, после чего они уже рысцой, плавно перешедшей в полноценный галоп, понеслись во все концы; невозможно было вообразить, сколь невероятно может быть чувство свободы, когда сносимый мощными порывами встречного ветра, чувствуешь под собой могучее тело, его сбивчивое дыхание и неумолимые движения крепких мышц; Наруто не мог перестать восхищаться быстротою и плавностью их прыткого бега. Лишь ритм, отбиваемый ошалелым сердцем, мог передать всю его взволнованность и возбуждённость этими бесценными минутами слияния их тел. Держаться за гриву было нелегко, и трущиеся бёдра начинали болеть от жёсткой езды без седла, но парень старался не замечать этих неудобств, целиком отдаваясь каждому драгоценному мгновению бушующих чувств. В жаркий день мало кто встречался на их пути – кто-то ломал хребтину на полях, а кто-то искал прохлады в собственных избах, и это было только на руку, ведь так вероятность быть пойманным понижалась в разы; если даже у того малого процента лицезревших возникали какие-то вопросы, никто разбираться с шалопутным оборванцем не хотел, так как тот, вроде бы, никого пока не тревожил. Однако, как бы Наруто ни старался быть менее выделяющимся, долго продлиться их поездке было не суждено: одна конкретная семья всполошившихся, сразу поставившая в известность отца, существенно повлияла на исход их безобидной прогулки. Друг где-то пропадавшего хозяина быстро забрал лошадь и, что поразило мальчика, напоследок по-дружески похлопал его по плечу, вместо привычных в таких ситуациях ругательств сказав только, чтобы впредь не рисковал так. Мол, лошадь-то буйная и лягнуть могла. И вправду хороший мужик попался! Узумаки успел испытать к нему искреннее уважение за его тёплую любезность до того, как за оттянутое ухо его потащили домой. Как оказалось, никакого шума бы и не началось, если бы одна вредная доносчица не побежала к родителям с новостью о «соседском хулигане, своровавшем коня». Спрашивается, как она узнала, что кобыла была именно ворованной, а не позаимствованной?! Наверняка захотела лишний раз испортить ему веселье – не нужно было являться ясновидящим, чтобы понять, что написано на щерившемся в насмешливой ухмылке лице чертовки. Свою виновность в воровстве животного Наруто рьяно отрицал и прямо говорил отцу, что не сделал ничего плохого. Но этот случай окончательно подбил самообладания Хатаке, каждый божий раз испытывающего невыразимый стыд перед местными жителями, и спорить с ним было уже попросту опасно. Взглядом побитой дворняги он провожал спины разъезжающих на велосипедах мальчишек, которые ехидно улюлюкали ему и корчили смешные рожицы. Вот только самому Наруто было не до смеха. Пот лился с головы ручьём, и даже шляпа, которая по задумке должна была уберечь от солнечного удара, лишь усугубляла его состояние. Хотелось окунуться, однако отлучаться с места наказания было строго запрещено. Но... Стоявшая неподалёку железная бочка соседей, совсем недавно заполненная чистой водой, так и звала его к себе. Разве мог он отказать ей? Никак нет. Внимательно осмотрев округу и убедившись, что поблизости никого нет, он почти что с разбега плюхнулся в неё, окунаясь по самую шею. Это было блаженство! Узумаки показалось, что он родился заново – настолько хорошо ему было в этой горячей соседской бочке; лишь её накалённые края слегка обжигали кожу, что, впрочем, особо не портило приятных ощущений. Он растёкся в ней, словно плавленное масло, теперь уже с наслаждением вдыхая густой прогретый воздух. Но как бы ему ни хотелось подольше поплескаться в прохладной воде, нужно было вылезать, пока его не засекли. Однако, к его большому сожалению, «пока» настигло его намного раньше. Только он перекинул одну ногу, чтобы шустренько вылезть, как неожиданно вперился своими глазами в чужие – злые, изучающие... Ну вот как, скажите, можно было напороться на братца рыжей доносчицы точно в аккурат нескольким жалким минутам его расслабительной процедуры? Теперь же Наруто удерживался о того, чтобы не завыть в голос. Уже второй раз за день он встречается с этими соседскими отпрысками! Что за несправедливость? – Слышь, ты ничего не перепутал? – вполголоса поинтересовался ушастый хмырь басовитым голосом, как бы демонстративно расправляя широкие плечи. Чёрт, этого ещё не хватало... – Нет, – тихо, но пытаясь не показывать своей опаски, промолвил он, неловко прочистив горло. – Да? А мне вот кажется, что перепутал. – Пятнадцатилетний переросток с резким прыжком приземлился с велика наземь и показушно черканул сланцами так, что дорожная пыль поднялась едва ли не до пояса. – Сестра моя всё на тебя жаловалась. – как бы между прочим добавил он с явно нехорошими намерениями. – Что, неужто глаза так сильно мозолю? – сквозь зубы прошипел Наруто, замерев на злосчастной бочке, точно замеченный за воровством зверёк. Этот мальчишка был долговяз, нескладен и худощав, однако силу в руках имел завидную – это Узумаки знал хорошо. Иметь с ним дел отнюдь не хотелось. Бежать? Глупо. А нарываться на драку ещё в разы глупее, но этого у него было не отнять. – Ещё как! Видать, старик ваш совсем плох, что уже следить за вами не может. Ну ничего, уж я-то преподам тебе хороший урок. – На его остром холёном лице отразился петушиный пафос, грудь выдвинулась вперёд, и весь он, сложилось такое впечатление, распушился, точно бойцовый петух перед поединком. Поняв, что дело пахнет жареным, блондин мигом спрыгнул вниз и попытался встать в более удобную позу, исподлобья наблюдая за разминочными действиями оппонента. Ох, влетит же ему от отца, когда вместо покрашенного забора он покажет ему свою разукрашенную физиономию! – А ты отца моего не трогай, если захочет, за два счёта хребет тебе переломает. – ответно оскаблился Наруто, рассматривая не менее вредного, чем его сестра, Хайки. Угораздило же, мать твою... Выбрав момент, когда тот на секунду обернулся, рванул первым и с налёту всадил кулаком по скуле, успев увернуться от встречного удара в живот. В последующие мгновения, когда отскочил в сторону, позволив парню отойти от удара, Узумаки сильно пожалел о содеянном; в потемневших глазах ушастого разгорелась холодная ярость – губы сжались в жёсткую прямую линию и щёки предостерегающе заалели Наруто ступил назад, трезво осознавая, что теперь действительно стоит уносить ноги, но Хайки внезапно выпрямился и налетел столь прытко, точно сносящая буря, что он, растерянный неожиданной скоростью, пропустил выпад в солнечное сплетение и со вскриком свалился на землю, сильно ударившись спиной. Не успел он очухаться, как тройная комбинация несильных, но точечных ударов по звенящей голове и груди прилетела абсолютно внезапно. На какое-то время всё вокруг завертелось, лицо хмыря, изуродованное складками лютующей злости, поплыло бурыми красками вздымающейся пыли, и в висках загнанным ритмом застучала бурлящая кровь. Несмотря на лёгкое телосложение, противник обладал достаточно тяжёлым весом – оттого все органы блондина под натиском напирающего тела болезненно сжимались и словно бы прилегали к позвоночнику, в который, по ощущениям, вонзили огромный раскалённый нож. Единственное, что Наруто смог сделать в своём откровенно не лучшем положении – закрыть голову скрещёнными руками. Все тщетные старания перевалить тяжёлого долговяза однообразно терялись под не сбавляющимся темпом летящих выпадов. Ещё несколько завершающих, и он бы просто потерял сознание, однако обстоятельства сделали крутой оборот в его сторону. В какой-то момент соседского мальчишку резко схватили за шиворот и швырнули куда-то в сторону, позволив Узумаки наконец-то вдохнуть спасительный воздух. С трудом он разлепил заплывшие глаза и с тенью удивления проследил за тем, как брат, ещё с самого утра посланный отцом в соседнюю деревню, потащил брыкающегося хмыря к той самой бочке, с силой всадил коленом в живот и, что-то прошептав согнувшемуся на ухо, бесцеремонно окунул головой в воду по самые плечи. Судя по разгневанному лицу брата, доставать его он не собирался. – Саске, отпусти его! – взволнованно воскликнул Наруто, когда заметил всплывающие на водной поверхности крупные пузыри. Дышать бедняге уже было нечем. Ушастый отчаянно дёргался в руках Саске, но выбраться из захвата был не в силах. Сильные всплески и удары по железу создавали много ненужного шума – это нужно было как можно скорее прекращать, пока их никто не увидел. Пошатываясь, блондин встал и, зашипев от саднящей боли в помятом теле, в полусогнутом положении двинулся к парням. – Саске, хватит, надо уходить, – глухо проговорил он, совершая попытку оттянуть упрямого придурка за плечо. Но его грубо отпихнули локтём, на его безмолвное возмущение обернувшись с полуоборота: – Не лезь, я сам решу, когда надо будет отпустить! – злой голос брата был похож на утробный рык. И лицо его, без того хмурое и угрюмое, стало ещё сумрачнее обычного; в тяжёлом взгляде чёрных глаз полыхала беспощадная ожесточённость, на выступающих скулах проступили тугие желваки, а на гладком лбу, скрытом по бокам взъерошенными смолистыми волосами, залегли суровые морщины. Наруто, не скрывая своей тревоги, скользнул взглядом по крепкой фигуре, застывшей в одной позе, и остановился на вздутых венах, которые были более чем отчётливо видны на напряжённых бледных руках наряду с натужными мышцами. И его помимо воли, вопреки обстоятельствам, охватило невольное восхищение проявлением этой подчиняющей силы. Новое, ранее не испытываемое чувство разлилось где-то в груди томительным жаром; Наруто непроизвольно задержал дыхание и, сжав в кулаках оставшуюся волю, всё-таки отпихнул брата от почти обмякшего долговяза, позволив тому с громким хрипом вскинуть голову вверх. – Ты чего творишь! А если бы ты его утопил?! – теперь пришёл его черёд яриться за то ошеломляющее безрассудство, которое было вовсе не свойственно старшему. – Нам нужно поскорее убираться. И для уверенности он крепко ухватился за рубашку Саске, чтобы тот, не дай бог, не ринулся закончить начатое, и, коротко взглянув на прислонившегося к бочке Хайки, обессиленно откашливающегося, но вполне себе живого, потянул брата к своему двору, стараясь сильно не показывать своей хромоты. То, что никто из взрослых не выбежал на их разборки, было настоящим чудом. Ни по дороге, ни даже уже пришедши домой, никто из них не обронил между собой ни слова после одной кинутой в воздух фразы, заставившей сердце Наруто на секунду замереть. – Чёртов идиот. Убью любого... Непроизнесённые, так и застывшие на блёклых губах слова «за тебя» возникли в голове Наруто столь чётко, что ему пришлось прикусить себе язык, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Слишком больно и одновременно до безобразия тепло было на душе в ту минуту. Он испытывал смешанные чувства и ощущал неприятное жжение в груди не столько из-за физической боли, сколько из-за того, что брат до сих пор находился в агрессивно-настроенном состоянии: это подтверждали его сомкнутые в одну чёрную гряду брови и совсем пустой, невидящий взгляд, который, Узумаки мог предположить с уверенностью, не переставал топить драчливого хмыря в той самой ржавой бочке. Он слабо вздохнул, опуская на глаза тяжёлые веки. При всей своей благодарности за помощь Наруто отчего-то чувствовал на языке горечь подавленной злости; явственно ощущая спиной пекущую ярость Саске, он, сам того не понимая, тоже начинал заводиться. Знал, что чужая доля гнева также обращена и на него, проблемного и шибко задиристого мальчишку, по причине которого и произошла эта неприятная ситуация. Хорошо ещё, что целы остались, не считая, правда, его «лёгкой» покоробленности, из-за которой выговора им в любом случае не избежать. Кроме того, была вероятность, что совсем скоро к ним наведаются родители ушастого чада для подробного выяснения отношений с пристрастием. Что ж, Наруто проникнется к нему частицей малого уважения, если тот додумается промолчать... А полное ведёрко зелёной краски так и осталось сиротливо лежать у забора вместе с выкинутой в кусты кисточкой. ..... Отец не был в ярости, он, скорее, был раздосадован и очень огорчён увиденным. Это можно было понять по одному его устало сморщенному лицу и тяжёлому, особенно тяжёлому взору. Если раньше Хатаке казалось невозможным поседеть дважды, то теперь же он сильно сомневался в этом. Еще чуть-чуть, и они доведут его до гроба, ей-богу... – По комнатам. – сухо кинул он, отводя взгляд на пепельницу. Старший сын смиренно последовал указанию и, не дожидаясь младшего, пошёл вверх по лестнице. Шаги его были ритмичны, но достаточно сильны, чтобы в полной мере передать его не лучшее расположение духа. Звонкий хлопок двери оказался чересчур внушителен. Второй же сын двигаться с места не торопился. Мужчина утомлённо приподнял правую бровь, вновь скользнув взглядом по проступающим на полуголом и пыльном теле Наруто кровоподтёкам; мысленно Какаши скривился, ощутив эту ноющую боль на себе. Тот скромно шаркнул ногой и виновато опустил голову, пряча руки за спиной. – Можно пойти во двор? Не хочу дома. – осторожно пробухтел он, вжимаясь в плечи. Хатаке не смог не заметить, как глаза сына метнулись к окошку, выходившему в их цветущий сад. – Иди, только не забудь обмыться в бане. – сдержанно кивнул мужчина. И когда сын, стараясь выглядеть как никогда деликатным, необычайно деликатным мальчиком, неспешно прошествовал к двери, его старое сердце всё-таки не выдержало тяжёлого натиска обуревающих сомнений, и он, сняв с переносицы очки, окликнул его: – С тобой точно всё хорошо? Может, скрываешь что? – Какаши сузил глаза, внимательно следя за реакцией воспитанника. Тот медленно покачал головой, всё не решаясь поднимать на него своего печального взгляду. – Нет. Только это, – он обвёл руками видимые побои, выданные за последствия случайного падения с велосипеда. Поверил ли ему отец? Нет, конечно же нет – Наруто знал, точно знал, что не допытывают его только по той причине, что хорошо всё понимают и без его лживых объяснений. Отец устал от постоянных переживаний, многолетней ответственности и того вроде бы незначительного, но столь грязного, губящего в людях человека высоко нравственного, обмана, которым он, сам того не желая, из раза в раз кормил его. – Сходить за аптечкой? – строгий тон смягчился и потеплел, словно накрыв плечи Наруто пуховой шалью. Но он вновь отрицательно покачал головой и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Тишина повисла над головой гнетущим куполом. Косые лучи заходившего солнца скользили по черепицам, игриво золотили кучевые облака и, прощаясь, заглядывали в дома сквозь зазывающе посвёркивающие окна, следуя за грузным кругом багрового светолоба, сонливо и совсем неохотно перекатывающегося к западу. Иногда, когда хотелось окунуться в прорубь глубокого уединения с собой, Наруто, подобно уставшей от шума собаке, прятался в каком-нибудь укромном месте. Чаще всего это был их обычный дощатый сарай, реже – дровник, где успокаивающий запах дров с раннего утра переплетался с запахом тёплого свежевыпеченного хлеба. Совсем неподалёку находилась лавка пекаря, в которую Узумаки любил наведываться по двум причинам. Во-первых, пекарем у них работала очень приятная и поистине искусная женщина, при всём своём большом, излишне грузном теле обладавшая какой-то особенной, непременно магической обаятельностью. Ни идеальные манеры, ни неземная глянцевая красота и стройная фигура не могли заменить той непомерной теплоты в её узеньких глазах, той огромной внутренней любви, таящейся в её благоухающем сердце, и лучистой ауры, неумолимо светившейся в её мягкой улыбке и дарившей небывалую лёгкость её тяжёлым кренделям густых каштановых волос – именно это, Наруто был уверен, и тянуло к ней мужчин. А во-вторых, руки этой удивительной женщины создавали настолько изумительную выпечку, что исходящие от её лавки ароматы против воли манили к себе за версту. Порой под конец рабочего дня пекарь добродушно угощала оставшимися булочками детей, в первых рядах которых всегда был и сам Наруто. Всё то бурное негодование и не до конца выплеснутое раздражение продолжали противно тлеть внутри него, пеплом откладываясь на стенках опустошённого нутра. Саске не знал, на кого направлена эта злость и на ком её следует излить. Да и следует ли вообще? Распылить его было трудно, а потушить – в разы сложнее. Поэтому ему пришлось дожидаться, пока внутреннее буйство умерит свой пыл и позволит ему взглянуть на всё с трезвой осознанностью. Шагов к соседней комнате он так и не услышал. Парень невесело хмыкнул, устремляя задумчивый взор к окну. Солнце всё ещё противилось, с натугой излучая свет, билось сквозь стекло, слепило глаза и упорно пряталось в складках смятого покрывала, не желая так быстро покидать своё насиженное место. Свободный выдох рассеялся в воздухе, когда комната опустела, оцепенев в пронзительным звоне воцарившейся тишины. Он нашёл его, сжавшегося и потерянного, неотступно терзаемого памятью произошедшего, сидящего в углу на старой деревянной тахте, не так давно переставленной в сарай из-за приобретения новой мебели. Невесомым облаком в воздухе витала пыль, преломлённая взором робко подглядывающего солнца; залитое медовым светом пространство было сравнимо с небрежными мазками юного художника, чьё творение было так же прекрасно и быстротечно, как самозабвенный танец вальсирующих пылинок. Меркнущие лучи, играясь, прятались в золотистых локонах пушашихся, слегка завивающихся волос; густые светлые ресницы мелко подрагивали, точно крылышки малого мотылька, обрамляя огромные выразительные полуоткрытые глаза: в них беспокойными всплесками волновалось синее море. Доски издали ворчливый скрип, и Саске демонстративно прокашлялся, извещая о своём присутствии. Парень чуть дёрнулся и обернулся с промелькнувшим во взгляде испугом, но после облегчённо выдохнул и принял прежнюю позу, надкусив край румяной сдобной булочки – успел ухватить последнюю как раз к закрытию лавки. – Чего пришёл? – хрипло, будто за это недолгое время его горло успело пропылиться, поинтересовался он, вопросительно изгибая одну бровь. Учиха беззвучно хмыкает, кривясь в слабой ухмылке. – Лечить тебя пришёл. – Да? Ну так давай, лечи. – ответил тихо, почти что шёпотом, мысленно расслабляясь от того, что брат успокоился и больше не метает своими чернющими глазами грозовые молнии. Но только при упоминании лечения всё словно по сигналу стало тягуче болеть. Узумаки жалостливо сдвинул брови, выдавив меж них мученическую складку, при этом краем глаза неотрывно смотря за тем, как брюнет вытаскивает из ледника замороженные кубики ромашкового отвара, которые няня Митсу всегда заготавливала им для таких вот непредвиденных случаев. Когда Саске приблизился, присев рядом так, что на шее ощущалось его спокойное щекотливое дыхание, Наруто враз замер, и по его влажному, ещё не до конца высохшему от мытья телу будто бы пробежал электрический разряд крупной дрожи. С замиранием сердца он проследил за тем, как брат осторожно коснулся пальцами его трепещущей груди, обвёл вишнёвый контур тающим кусочком льда, и, поймав его недоуменный взгляд, лёгким прикосновением прижался губами к повреждённому участку кожи – и это, как бы там ни было, действительно помогло унять последние отголоски пульсирующей боли. И так он поступал с каждым, словно бы нарочно проявившимся синяком, с томительным покалыванием ожидающим трогательной ласки. Будоражащий холод сливался с убаюкивающим теплом чужих касаний, и внизу живота Наруто стало что-то приятно потягивать, мучительно дёргая за незримые нити чересчур разошедшегося сердца. Он шумно сглотнул, чувствуя нечто странное, и постарался незаметно отодвинуться подальше, но Саске, налегающий столь откровенно и активно, быстро пересёк слабую попытку на побег, успокаивающе погладив поясницу. Более не в силах совладать с собою, Учиха обратил необыкновенный избыток своей топлёной нежности на мельчайшую россыпь карамельных брызгов, что едва заметно украшали худые ключицы брата, его ещё совсем по-девичьи хрупкие плечи и до непозволительности миловидное лицо, всё ещё по-детски округлое, но уже начинающее приобретать более чёткие черты. Он любовно оглаживал его бока, очерчивал выпирающие косточки и упивался томными вздохами этого невообразимо податливого тела. Наруто млел от этой неожиданной нежности, инстинктивно подставлял оголённую шею под цепочку незатейливых поцелуев, каждый из которых воспринимал как первый. Бронзовая кожа восхищённо вибрировала под милостью бледных рук, преданно, с отчаянностью тянулась к ним навстречу, благодаря за каждое мгновение их неутомимых соприкосновений. Когда тонкие пальцы своевольно скользнули вниз по впадинке копчика, младший широко распахнул глаза, тут же схватившись за чужое запястье. – Что..? – изумлённо прошептал он, гляда на брюнета с волнением. – Я... Не хотел бы ты попробовать что-то более приятное, чем просто ласкать друг друга? – Не знаю, – поспешно приподнимаясь на локтях, Узумаки держит неопределённое молчание, потому что понимает, к чему тот ведёт. И ему одновременно страшно и интересно вдвойне. – Я взял из аптечки вазелин, он должен помочь избавиться от боли. – взгляд парня был затуманен, голос безбожно хрипел. Он уже сбился со счёту, сколько недель носил в себе эту не дающую покоя мысль, сколько смаковал долгими ночами и пытался придумать, как лучше подступиться, чтобы не спугнуть. Растерянный вид Наруто лишь сильнее подпитывает его самое потаённое и самое запретное в его понимании желание. Пусть оно нездорово и противно природе, он не готов отступать, пока не получит твёрдый отказ. – Только если ты будешь осторожен, – после напряжённой заминки всё же следует ответ – неуверенный, но полный обнажённых, обдуваемых пока ещё лёгким ветром надежд. – Хорошо. Голубые глаза суетливо мечутся в безуспешных стараниях ухватиться хоть за что-то незначительное, однако мысли и разум терзаемы размышлениями о грядущем. Он непременно доверяет брату, но страх совершить необратимое, погрязнуть в пучине грязной похоти, властвует над сознанием, задавая свой поток отягощающих мыслей. Однако все сомнения улетучились, стоило Саске наклониться к нему, нежно прикоснувшись к его затылку тёплой ладонью. – Я не сделаю тебе больно, никогда. Запомни это. Прошу, только верь мне, – его шёпот ломается, тело бьёт мелкой дрожью. Со слабым кивком он тянётся к его глазам, невесомо целует опущенный веки и скользить вдоль курносого носа; медленно ведёт своим по горячей щеке и вдыхает, вдыхает, вдыхает мягкий аромат пряности и почти незаметный запах мыла. Стесняемая одежда безучастно подает на пол, и прохладные порывы подступающего вечера рвутся внутрь помещения. Но они были не в силах поглотить тот сильный жар, что призрачной мантией обволакивал их взвинченные пылом необузданной страсти тела. Косматые кроны тополей шумели в шелестящей вышине, ветра закипали, гнали прочь рваные телёса серых туч, давая закату обнажиться во всей своей непревзойдённой красе. Малиновые росчерки ложились на обнажённую сутужную спину, усыпанную редкими каплями испарины, которые были сравнимы лишь со сверкающими слезами. Подмятый белокурый юноша дрожит, подобно осиновому листу, резко изгибается на сладостные потуги мышц и не смеет отвести взгляда от горящих глаз напротив. Внутри всё сворачивается тугим узлом. Саске мучительно мнёт губы, очеривает выученный контур и в порыве нежности трётся об влажную грудь, затем вновь припадает к припухшим устам и мажет тягостно, невыносимо медленно, вынуждая нетерпеливо вгрызться в свои; а губы у Саске тонкие, шершавые; язык слишком напорист и неукротим. Оба близки к разрядке – ресницы неуловимо подрагивают, дыхание сбивчиво и как никогда затруднительно, трение обжигает нежную кожу, густыми испарениями вздымается в тёмную высь. В один миг натянутая струна внизу живота с треском рвётся, и тягучая патока истомы начинает плавно растекаться внутри утомлённых тел. Смущённое солнце стремительно прячется за дальними горами, позволяя первым звёздам проявиться на лиловом полотне засыпающего неба. С минуту Хатаке смотрит в окно и нервно стучит пальцем по столу, а потом – резко встаёт с кресла и идёт во двор искать детей. Уже холодало. По его подсчётам сыновья должны были вернуться ещё полчаса назад, примерно через десять минут после ухода Саске. Бесшумной тенью мужчина заглянул в сарай, с протяжным скипом досок поражённо раскрывая глаза, зрение которых в данный момент надёжно поддерживали очки. Ошибки быть не могло. Заторможенно взгляд метнулся к валявшемуся у ног презервативу. Воспитанники лежали полностью нагие, переплетённые конечностями и невидимыми до сей поры узами – далеко не родственными, а интимными, до невозможности откровенными, как бывает лишь у возлюбленных. Эта картина была настолько жуткой, противоестественной, что мужчина, не зная себе опоры, облокотился плечом о стену и взревел не своим голосом, между тем хватаясь за больное сердце. – Что здесь происходит?! Да как вы..! Парни тотчас же вскочили с места сношения и потные, ошарашенные уставились на захлёбывающегося ярыми восклицаниями отца. Кианитовые глаза Наруто испуганно заблестели, и он неосознанно схватился за Саске, который закрывал их непотребную наготу. – Отец, послушай... – старший предпринял попытку смягчить его гнев, однако оборвался, ошпаренный разъярённым взглядом. – Убирайтесь отсюда, живо домой! Чтоб глаза мои вас не видели! Не прошло и двадцати секунд, как от них и след простыл. Только скомканное покрывало напоминало о совершённом грехе. Всё, что попадалось на глаза, без промедления летело на пол с пронзительным хрустом и треском. Какаши не знал, какой тогда чёрт окатил его с головы до ног целым ушатом непреодолимой злобы. Однако спустя несколько минут его буйство прекратилось так же внезапно, как и началось. Дыхание спирало напрочь лишь от одной мысли о том, какие отношения всё это время были у подопечных. Как слеп и глух он всё это время был, наивно, но справедливо принимая все те тесные вещи между ними за родственную любовь и привязанность. Он накажет их, обязательно накажет и выбьет из них всю накопившуюся дурь. Но позже. Какаши, кряхтя, присел на край тахты, кладя пунцовое лицо на холодные руки. Стоило вызвать врача, чтобы проверила всё... А то, не дай бог, малой и инфекцию подхватит может. А что насчёт Саске – с ним будет отдельный разговор, но проверить его тоже, разумеется, нужно.