Юная страсть

Лет так до одиннадцати Наруто регулярно посещал молельный дом вместе со своей богомольной няней каждое воскресное утро, пока отец и старший брат по своему обыкновению управлялись с хозяйством. И каждый раз как в первый он самозабвенно любовался тем, как красное зарево рассвета бережно накрывало острые вершины гор своей зыбкой мантией, которая, как пристально ни следи за её плавной игрой, совсем незаметно преображалась в более нежные и светлые тона. Ему нравилось смотреть на безмятежное лицо дорогой няни, в такие завораживающие моменты казавшейся совсем тоненькой и хрупкой, с необыкновенно прямой осанкой и высоко поднятым подбородком, словно кто-то незримый надёжно удерживал её и оглаживал тёплым светом восхода. Отливая цветом насыщенной сирени, её блёклые голубые глаза светились зачарованной отрадой, и тогда это упоенное чувство призрачным потоком передавалось и Наруто. Перед тем как зайти за пределы оградки молельного дома, тётя Митсу на короткое время приостанавливалась, чтобы покреститься, прошептать какие-то, наверняка, очень важные слова и учтиво поклониться. При входе каждой женщине выдавали платок на голову и только потом проводили внутрь. Всё это происходило в благоговейной тишине, дозволявшей лишь ненавязчивые перешёптывания, которые однообразно терялись, стоило тонкому девичьему гласу протянуть свои первые девственные ноты; вслед за ними струился пронзительный голос чтеца – чрезмерно высокой сорокалетней женщины, с виду определённо обладавшей некой породистостью. Внешность у неё, признаться, была довольно выделяющаяся: выцветшие локоны густых волос сильно акцентировали внимание на смуглой коже, явно намекавшей на её иностранное происхождение. А речь женщины растекалась ровно, подобно медленному ручью, плавно протекающему по узкому ложу, и казалось, что никто не способен стать ему преградой. Яркий, заливающий охваченное ещё не сошедшей теменью помещение свет, исходивший от десятка теплящихся в подсвечниках свечей, колеблющимся куполом мерцал в углу храма, вселяя в сердца верующих светлые надежды и успокоение; Порой Наруто замечал, как быстро истончались чужие свечи, тревожно мерцая, изливаясь горячими слезами, как омывали себя потаённой скорбью и забирали с собой заключённые в зародившемся огне мысли молящихся. Когда он зажигал фитилёк купленных за несколько монет свечей от соседних, он старался вложить в них все свои чувства; обращаясь к Богу с просьбой подарить здоровье близким, он с трепетом перечислял каждого, пытаясь сдержать невольно назревающие слёзы; ставя за упокой душ усопших, он вспоминал размытые черты своего погибшего отца, его брови, выразительно вскинутые на старой фотографии к небу, и тёплый, непомерно тёплый взгляд, обращённый на мягкий профиль разнеженной в его объятиях матушки. В душе у него разливалось бархатное умиротворение, когда, целуя серебряный крестик, подаренный покойными родителями, представлял, что они присматривают за ним, укрывают белоснежными крыльями и не винят за свои поступки. Певучий голос дарил покой, избавлял от сомнений и говорил нечто непостижимо далекое, однако в то же время столь близкое, что, казалось, протянешь руку и всенепременно дотронешься до искомого. На Наруто подобная атмосфера влияла неоднозначно – тягучий аромат ладана успокаивал его, поневоле наливал бодрое юношеское тело тяжестью и, сдавалось, внедрялся в сердце тёплым шлейфом белого дыма; это делало его излишне вялым и сонным. Такое поведение было ему несвойственно и проявлялось исключительно в этом месте, потому как даже церквушка, в которую он ходил порядком реже, таких ощущений не вызывала. Первые десять минут он стоически повторял за молящимися, сосредоточенно вслушиваясь в тянущиеся молитвы и стараясь внимать каждому слову чтеца. А после, когда ноги до немоготы уставали стоять на одном месте, и всё тело начинало нещадно ломить, Наруто опускался на скамью в твёрдых намерениях дождаться конца, при этом начинал беззастенчиво рассматривать присутствующих. Длинные подолы колышущихся юбок цепляли взгляд красиво расшитыми узорами, всё время преображающимися при активном движении собирающихся складок. Каждая женщина источала необоримое восхищение невероятной преданностью к своему единому Творцу, большой силой воли и непомерной жизненной энергией, что неукротимым пламенем пылала в их груди. Старинные лики святых смотрели с настенных фресок как-то по-своему величественно, благородно, однако в их глазах таилась сдержанная печаль, пронесённая сквозь кровавые слёзы и поистине нечеловеческие страдания; казалось, все они с затаённой горечью скользили усталыми глазами по собравшимся людям, отдавая свои последние силы на то, чтобы присоединиться к их молитвам, отдать последнее на потребу их душам. Но все ли получали то, для чего приходили сюда? Всех ли Господ слышал и видел? Наруто задавался этими вопросами неоднократно, но ответа так и не находил. Та же няня, с малых лет преданная великому Отцу, отвечала ему с тенью замешательства, потому что никто, даже священнослужители, посвятившие всю свою быстротечную жизнь Богу, не могли знать этого наверняка, лишь опираться на те или иные ресурсы, писанные руками человека. И, если всё то, что произносят и чем поучают «приближенные к Господу», создано людьми, то где же тогда находиться истинное Божье обличие, порождение? Как-то раз одна набожница, на тот момент являвшаяся в молельном доме помощницей, странной интонацией сказала ему такие слова: «Мы есть Божьи творения, мы есть и рабы Божьи. Все мы хранимы им и любимы одинаково – у всех своё данное Отцом предназначение, и как поступить с ним, каждый решает сам.» На такое высказывание Узумаки только сконфуженно нахмурил брови, показательно сделав вид, что вникнул в суть сказанного и всерьёз задумался над этими словами, однако на самом деле внутри скривился от пренебрежительного выражения «рабы». Разве они заложники, зависимы от кого-то и не имеют права на собственную жизнь? Чушь! Значит, всё, произнесённое чтецом и другими богомольцами, также является чушью..? В какой-то момент Наруто намотал в голове такой запутанный клубок мыслей в поисках истинной морали, что и вовсе психанул. Вот Саске, он думал, хорошо, он ни в кого не верит и его выбор не требует каких-то сложных выяснений и заветов! На его пылкие высказывания, в которые Наруто старался вложить всё своё негодование, няня никогда не сердилась, успокаивающе поглаживала по плечу и нарочито тихо говорила: «Пока ты ещё мал, Наруто, и много чего не понимаешь, всё прибудет с опытом, не переживай...»  Чувствуя себя глупым, он злился лишь сильнее, из-за чего стал всё чаще пропускать утренние молитвы. А спустя какое-то время окончательно перестал посещать и молельный дом, и церковь, решив, что ему это неблизко. Но глубоко внутри всё равно хотел верить, что они всё-таки созданы для чего-то, любимы и оберегаемы кем-то. Возможно, этим кем-то являлись именно окружающие люди, а возможно, кто-то за гранью человеческого разума. Наруто считал, что лучше уж быть далёким от подобных размышлений, чем загружать себя такой тяжёлой смысловой нагрузкой. ..... Как бы он не почитал Всевышнего, как бы не клялся ему в любви при страшных для него обстоятельствах, страсти к мальчишеским забавам и постижению взрослой жизни у него было не унять. В двенадцать лет Узумаки уличил брата в курении. В один из школьных дней резвясь на большой перемене с одноклассниками, он случайно заметил его, подозрительно оглядывающегося и направляющегося в компании старшеклассников на школьный двор. Он не смог устоять перед соблазном проследить за ними и узнать причину такого странного поведения старшего брата. Более того, Наруто было крайне гадко от осознания, что Саске стал понемногу отдаляться от него, предпочитая уединяться для каких-то важных дел с более старшими по возрасту ребятами, и даже его слова о том, что это ничего не значит, младшего совсем не успокаивали. Неприятные догадки того, что Учиха делает те тайные вещи с другими, перекручивали его желудок и наливали кулаки кипящей кровью. Неужели он стал так неинтересен, не нужен, что ему нашли замену? Однако эти домыслы рассеялись, стоило ему увидеть в руках Саске сигарету, ради которой, судя по всему, он и отлучился с сомнительными ребятами. Выдыхая сизый дым, брат казался расслабленным и более чем удовлетворённым происходящим. Наруто подивился: неужели это настолько приятно? Он и раньше замечал, как отец курил папиросы, но до этого момента не придавал этому большого значения в силу других своих детских интересов. Чуть позже, когда они с братом остались наедине, блондин спросил его о том случае. Угольные брови тут же недовольно сомкнулись на переносице, и по осуждающему взгляду Узумаки понял, что ему ещё очень повезло, что он не додумался рассказать об увиденном отцу. Саске был хмур и возмущён тем, что за ним подглядывали, но и упрекать у него не хватило бы совести, поскольку он испытывал непреодолимый стыд перед младшим. Не хотел подавать плохой пример и позволять ему пробовать всё то, что уже успел испробовать на себе сам, ведь хорошо знал вредность и губительность таких вещей. – Я запрещаю тебе курить – не дорос ещё. – Грубо отчеканил он, пытаясь надавить на брата своим демонстративно-негативным отношением к подобному. Однако Наруто был не намерен отказываться от зародившегося вожделения пойти наперекор, достигнув желаемого своим пресловутым упрямством; и, как-то ненароком заприметив в вещах у старшего запрятанный портсигар, решил выделить ближайший день для реализации задуманного. Когда опасения брата на счёт его неразумных намерений стали ослабевать посредством его чересчур спокойного поведения, Узумаки понял: пора! Пока Саске находился во дворе, Наруто принялся лихорадочно рыться в его скромном тряпье, но после пяти минут тщательных перебираний искомого найти так и не смог: его там просто не оказалось, что означало лишь одно – Учиха, оказавшийся умнее, чем предполагалось, успел переложить его в другое место. Это, разумеется, довольно сильно огорчило мальчика, но не в его приоритетах было отступать раньше времени, поэтому он вмиг кинулся обшаривать всю комнату. Беспорядок, который он неосознанно устраивал в судорожных поисках, скрыть было бы очень проблематично, однако тогда это волновало его в последнюю очередь. Главным являлось то, что ему спустя какое-то время всё же удалось отыскать. Плоский футлярчик с интересным содержимым нашёлся под матрасом: и как только Наруто не удосужился заглянуть под него раньше? Мальчик едва удержался от радостного вскрика, когда доставал из портсигара небрежную самокрутку. Но закончить начатое, воспользовавшись припасёнными в кармане спичками, у него так и не вышло – совсем рядом послышались приближающиеся шаги. В голове промелькнула нелепая мысль кинуть вещицу под кровать, но та не возымела особого доверия, поэтому он не придумал ничего лучше, как абсолютно неподозрительно спрятать руки за спину, с крайне беспечным видом прислонившись к стене. Дверь распахнулась рывком, так, что холодные струи воздуха обдали уличённого жутким морозом по коже. Сердце испуганно замерло, намертво прилипнув к позвоночнику. Чёрные глаза, в вечерней темноте казавшиеся чернее обычного, словно превратились в два бездонных колодца, в коих во всю плескались разгневанные черти. – Что ты здесь делаешь? – раздражённо зашипел Учиха, чуть сощурившись и опустив пронзительный взгляд с широко раскрытых лазурных глаз на пояс. – Покажи свои руки. – строго приказал он, краем глаза заметив задратый угол предателя-матраса. Мысленно чертыхнувшись, блондин потупил заблестевшие глазёнки в пол и, задержав напряжённую паузу, отрицательно дёрнул головой. – Показывай! От резкого крика Наруто непроизвольно вздрогнул и, подавив внутри себя внезапно вспыхнувший гнев на собственное положение, вытянул перед собой руки. Чёрт, да что он такого сделал, чтобы чувствовать себя настолько пристыженным?! Тем более Саске был не вправе сердиться на него, когда как сам занимался этим запрещённым делом! Если бы не он, Наруто, то старшему было бы не избежать хорошей отцовской порки. – Так и знал, – шумно выдохнул через зубы брюнет, одним движением забрав из рук наглеца портсигар. Но вопреки ожиданиям прятать его не стал, а вместо этого вынул из него ранее потревоженную закрутку и пихнул затихшего брата плечом: – На, пробуй, – коротко кинул он, имея честь лицезреть, как мальчишка перед ним поражённо встрепенулся и неверящим взором упёрся в предложенную сигарету. – Бери, пока я добрый. Проигнорировав подозрительно насмешливый взор, Наруто, уже не уверенный в своём желании, взял её, с минуту изучающе повертел в пальцах, искоса поглядывая на странное выражение лица брата, и решился. Вынул спичку и чиркнул, после чего сжал дрожащими губами конец закрученной бумаги и прислонил огонь к противоположному. Не мешкая, Саске последовал его действиям с заметной простотой и едва прослеживающимся отвращением. Осознание того, что он учит брата подобному, горчило на языке сильнее любого табачного дыма. Но не прошло и нескольких секунд, как Наруто, что было более чем ожидаемо, закашлялся глубоким захлёбывающимся кашлем и в тот же миг вытащил изо рта самокрутку, с растерянностью уставившись на неё слезящимися глазами. – Чего вынул? Не нравиться? – ехидно поинтересовался Саске, спокойно выдохнув дым в приоткрытое окно. – Г-о-о-рько! – жалобно простонал тот, состроив мученическое лицо, и далеко высунул язык, не переставая усердно отплёвываться. Лёгкие нещадно пекло. – Ну вот видишь, только больше хотел. – уже без былого злорадства проговорил старший и тяжело вздохнул, отобрав у него закрутку. – Не пробуй больше, раз не понравилось. – Не буду, – буркнул в ответ блондин, всё ещё не до конца отошедший от странного головокружения. А после, о чем-то серьёзно задумавшись, продолжил: – А ты? – Что я? – чёрная бровь вопросительно взметнулась вверх. – Ты и дальше будешь курить? Это же плохо. Тётя Митсу говорила, что... – Знаю, – резко прервал он, нехотя кивнул и под долгим взглядом брата поспешил затушить недокуренную сигарету. – Поэтому брошу. Скоро. – Не бросишь! – уверенно заявил Наруто. – Не бросишь, потому что отец тоже пытался, но так и не бросил, поэтому сейчас и кашляет, как старый чахоточный старик. И ты тоже... – Я же сказал – брошу!– на повышенном тоне прорычал Учиха, нервно передёрнув плечами. Его не устраивало, что он занимался этим из желания заглушить моральные переживания, а в действительности делал для себя лишь хуже. Удовольствие в теле быстро растворялось и оставляло на душе пепел каких-то паршивых, до безобразия поганых чувств. Не нравилось и осознание того, что именно от него зависела жизнь Наруто и его дальнейшее развитие, потому как брат старался не отставать от него и бездумно брался за всё, что как-либо интересовало его неуёмное сердце. Рано или поздно они бы дошли до темы курения, вместе или раздельно – не имеет значения, важен сам факт. Поэтому Саске посчитал лучшим решением дать ему доступ к желанному без лишних глаз и побуждений. Итог не мог не порадовать, однако провокации младшего как никогда выводили из себя. – Не веришь? – спустя минуту мрачных раздумий дерзко хмыкнул парень. – Пойдём, я докажу тебе. И доказал. Одним рывком выкинув бережно хранимый футлярчик далеко в заросшее тиной и ряской озеро, в котором отыскать его было бы просто невозможно. Распрощаться с этой подаренной старшеклассниками вещицей оказалось почему-то донельзя легко, всё равно что снять с шеи тяжёлый груз. Тогда он, отчего-то поддавшийся словам Наруто, пообещал себе завязать с этим, пока это ещё находиться в рамках возможного, и на этом основании заставил брата пообещать ему то же самое. Он знал, что младший даже если и нарушить обещание, то из чистой совести обязательно сообщит ему об этом. Узумаки и помыслить не мог, что курение, к которому он был абсолютно не причастен, когда-нибудь подлым манёвром даст ему под дых. А произошло это спустя несколько месяцев после близкого знакомства с сигаретой. Дурачась на сенокосе шумной ватагой подростков погожим летним днём, Наруто по чётким правилам пряток ринулся искать убежище и, к своему дальнейшему сожалению, выбрал временным местом своего прибывания промежуток меж наваленных стогов сена. Вихрем нырнул вглубь, слыша лишь громкий стук бешеного сердца, и ошарашенно замер, увидев перед собой другого спрятавшегося мальчишку. И ладно бы, будь на месте того пацанёнка кто-либо другой, но это оказался тот самый раздражающий конопатый тип, которого блондин на дух не переносил по причинам его ужасного характера и больной фантазии, из-за которой он и другие ребята часто попадали в отвратные переделки. Этот раз не стал исключением. Ум у конопатого, стало быть, отбило вовсе, ибо как ещё можно было оправдать тот поступок, для совершения коего он выбрал именно это место? Наруто толком и сообразить ничего не успел, как дым от подожжённой сигареты за считанные секунды заполонил всё небольшое пространство между тюками и забрался в лёгкие громадными клочьями ваты. Виновник же вылез оттуда задним ходом, сразу же убежав к остальным. А оставшегося парня резко повело, в глазах потемнело, словно кто-то накинул на голову плотный джутовый мешок, и он, не имея возможности сделать столь необходимый вздох, свалился навзничь без сознания, пленённый навалившимся сеном; шею всё сильнее сдавливал призрачный обруч, перекрывая доступ к кислороду; тело обмякло, и Наруто казалось, что его ослабевшее тело балансировало на тонкой грани колышущейся, точно большое бушующее море, пропасти; отдалённо слышался жадный треск разгорающегося огня; вокруг стало излишне горячо, и на краю исчезающих обрывков рыхлого сознания он подумал, что всё. Конец. Однако брат, чудом заметивший его выглядывающие из-под стога ноги, быстро вытянул его на воздух. Верхушка сугроба травы уже во всю полыхала ярким танцующим пламенем, созвавшим к себе не только всю здешнюю нечисть, но и взволнованных сельчан. Повезло, конечно, что все остались целы, но это никак не сбавило принесённый хозяину убыток. Какаши был не в себя от ярости от донесённой информации – тот самый конопатый поганец и ещё несколько его друзей заявили ему о том, что именно Наруто стал виновником пожара, пожелав втихаря покурить около сена. Мужчина был вынужден выплатить кругленькую сумму за ущерб нескольких тюков, при этом выслушав много изощрённой брани в сторону своих воспитанников и себя в том числе. Первых, к слову, его тяжёлая рука незамедлительно подвергла суровому наказанию. Такого бесстыдного своенравия своих сыновей терпеть он был не намерен. Несмотря на то, что по словам свидетелей виноват был только младший, он решил наказать обоих, поскольку был уверен, что старший, если и не курил, во что верилось с трудом, то уж наверняка знал о новых увлечениях брата. Однако сложившаяся ситуация круто изменилась, когда немногим позже за шкирку озлобленный Саске притащил к его ногам настоящего виновника: изрядно потрёпанного и измученно постанывающего от боли в разбитых в кашу губах и сломанном носе. Признался без всяких промедлений, чистосердечно склонив голову в покаянии. Был ли Хатаке зол в ту минуту, испытывал ли сожаление, смотря на избитый образ подлого щенка? О, нельзя было передать словами, как сильно он бранил себя тогда, с какой пристыженностью вспоминал проявленную жестокость по отношению к непричастным; ни одной мысли тогда не промелькнуло о самом виновнике. Стоило получше разобраться в ситуации и, в конце концов, проявить сдержанность, терпеливо выслушав версию подопечных. Тогда сердце его сковало незримыми тисками, и ему пришлось приложить над собой усилия, чтобы извиниться перед сыновьями. Паршивца он сдавать не стал, справедливо посчитав, что урок свой тот уяснил надолго. А Саске, как бы Какаши не любил проявление неоправданного насилия, поблагодарил и дал ему денег на своё усмотрение. Наруто, в свою очередь, достался большой новенький велосипед, который, судя по счастливо сверкавшим глазам, ему пришёлся по нраву. Этот случай, пожалуй, мужчина запомнил на всю оставшуюся жизнь. Уж слишком велико было в нём чувство непреодолимого стыда и несправедливости своего необдуманного поступка.