Волшебные чернила

      Море сегодня было спокойным и тихим, но волны, волны все равно говорили о том, что ещё ночью оно бушевало и в злости обрушивало свою мощь на стены города. Окна дребезжали от сильного ветра и даже под одеялом, в уютном и плотном коконе, был слышен его ужасающий рёв.              Шторм унёс с собой кусок чёрной, плодородной земли. Ещё вчера на этом месте был старый терновый сад, заросший плющом и чертополохом, а теперь осталась лишь полоска рыжего, сырого песка.              Сапоги, чавкая, утопали в нем и, недолго думая, Кэйа снял их и забросил в кусты дикой ежевики, что жалась к городским стенам, и пошёл дальше босиком, осматривая другие последствия отбушевавшей стихии.              На самом деле, он любил и одновременно ненавидел шторма и бури. Город на это время затихал, отменялись занятия и тренировки, все прятались по домам и никто не следил, чем именно он занят. Можно было забраться в кресло с книгой любимых сказок или пробраться на чердак, где среди пыльных коробок, старых сундуков, при неровном огоньке свечи открывался вид на звериную дикость моря, если везло — ему даже удавалось выскользнуть из-под опеки взрослых и отправиться на поиски приключений: взбираться на стены или вообще сбежать прочь из города. Главное потом — незаметно залезть в кухонное окошко и вернуться в свою комнату, пока его не хватились. Он любил это время — за ту свободу, что оно давало. А вот ненавидел…              …Когда-то давно, когда он был ещё очень маленьким, таким, что не доставал ногами до пола, даже если очень старался, его, в беспамятстве и промокшего, нашли на Чаячих скалах после такого же шторма. Ещё немного, говорили, и расколотая надвое шлюпка соскользнула бы опять в холодную черную воду. Люди шептались: кораблекрушение, сильные волны, туман, бедный ребёнок! Но Кэйа помнил тот корабль, что принес его к берегам Мондштадта: большой и тёмный исполин со страшным клыкастым драконом на корме. Помнил паруса — вязь серебра и золота, которым не нужен был ветер. Помнил, как волны расступались перед ним, как рабы, покорные его воле. Помнил чьи-то большие, мощные руки, пахнущие металлом и свечным воском, что гладили его по волосам как кутенка, чей-то звонкий мелодичный голос, поющий ему колыбельные в темноте трюма. Лишь одного он не мог вспомнить, как не пытался: как же так вышло, что он оказался один в этот страшный бушующий шторм, прибытый течением к острым камням.              Колчан со стрелами при каждом шаге бил его по плечу, но Кэйа не замечал этого. Он высматривал на песке вещи, что сегодня принесло море. Чаще всего это были выбеленные от соленой воды коряги, похожие на изогнутые скелеты вымерших зверей, мелкие камешки янтаря и перламутровые ракушки. Иногда — чудом не разбившиеся бутылки зелёного стекла, иногда даже закупоренные, обломки лодок, доски и осколки чужого богатства, что навечно осталось лежать на скрытых подводных порогах.              Колчан и лук он взял не просто так: скоро Ордо Фавониус будет устраивать ежегодные соревнования в стрельбе по мишеням, и Кэйе хотелось потренироваться, вдали от вездесущих взглядов наставников и друзей.              Подумаешь, повязка! Да он и второй может закрыть, и все равно победить! Если ещё немного поупражняться…              Честно говоря, его не очень-то интересовало это соревнование. Но все его знакомые и друзья участвовали: так почему бы и нет? Может быть, он станет рыцарем, доверенным лицом магистра и убедит его, что Мондштадту пора возродить свой флот? У него бы был свой собственный корабль и преданная команда, и однажды, в открытом синем море, где на горизонте небо будет целовать воду, он увидит тот самый фрегат: из чёрного как уголь дерева и блестящим на солнце драконом. Он подошёл бы к нему близко-близко, спрыгнул бы на борт и спросил: почему? Почему вы оставили меня здесь, даже слова не сказав на прощание? Почему? Я был настолько плохим?              А пока — не было у него ни корабля, ни даже собственного меча. Поэтому приходилось шагать по широкому берегу, загребая ногами песок, выискивая в штормовых дарах моря хоть что-то пригодное для тренировки. Как назло, ничего подходящего не было: лишь водоросли, медузы, несколько домок, серебряные вилки и ложки. Промаявшись ещё минут десять, Кэйа все-таки сдался: сегодня волны не принесли ничего интересного. Собрав несколько уцелевших ракушек, он пошёл дальше.              Там, на высоком скалистом уступе, рос высокий, старый дуб. Его тайное место, о котором не ведал никто. В городе, особенно таком маленьком и миролюбивом, ты всегда на виду. Здесь же, в его высоких, мощных ветвях можно было спрятаться и не изображать вечные радость и довольство, не кривить улыбку, не думать, как угодить очередному знакомому. Он любил Мондштадт, любил свою новую семью, любил своих приятелей и друзей, но во всем городе не было никого, кто бы действительно знал его настоящего. Его привыкли видеть таким: всегда весёлым и шутливым, но на самом деле… На самом деле порой ему было так грустно, что хотелось завыть — как воет штормовыми ночами ветер.              Поэтому он любил это место: за тишину, за прекрасный вид на бескрайнее море, за дальний звон колоколов, что призывали всех к вечерней службе. За то, что не перед кем притворяться. Можно быть настоящим, таким, каким он часто видит себя в зеркале: потерянным, печальным и совсем-совсем одиноким.              Он легко взобрался на самую верхушку дерева, где ствол разделялся и разветвлялся во все стороны: здесь, в его основании образовалось незаметное поначалу углубление-выемка с гладкой корой, где было уютно и удобно сидеть: сюда не долетал холодный ветер, не палило солнце. Кэйа поотрывал несколько пожелтевших листков с дубовыми орешками — потом он их засушит, растолчет и сделает заготовку для собствественных чернил. Такой способ ему когда-то рассказала женщина, чьи волосы были белее снега на шапках гор — еще одна бабочка-воспоминание: без голоса и имени. Она улыбалась ему колкой ледяной улыбкой и говорила, смеясь, что все написанное такими чернилами станет правдой — если очень сильно этого захотеть. Поэтому Кэйа собирал и хранил эти круглые плоды-яблочки в шкатулке, которую прятал в самой глубине нижнего ящичка: появлялись они редко, но Кэйа был терпелив и упорен: теперь орешков там набралось уже около сотни. Когда-нибудь он обмакнет в них перо и напишет свои самые сокровенные желания… А пока — пусть лежат и ждут своего часа.              Море под дубом пенилось и шипело. Иногда на лицо Кэйи падали соленые, мелкие капли, он, морщась, слизывал их языком. Защищённый от свежего бриза листвой, Кэйа скатился еще глубже в выемку, оперся спиной на ствол и прикрыл глаза. Если не вышло потренироваться в стрельбе, то хотя бы отдохнуть от разговоров и вечных дел себе можно было позволить. Главное, не навернуться случайно во сне — падать с такой высоты было неприятно, он пробовал.              Из дрёмы его выдрали встревоженные крики чаек. С опаской он подумал: а ну никак вновь начинается шторм? Но волны были тихи и покойны, набегая на берег лихими кудрявыми барашками. Так в чем же дело?              Кэйа спрыгнул с дерева, скатился по выступу на узкую полоску пляжа и вгляделся в серость моря. Сначала он видел только мелкие всплески вдали, будто на поверхность поднялся косяк рыбёшек, что теперь задорно плескались у самой поверхности. Потом стало видно другое: море в том месте закручивалось в маленький водоворот, и в самом его центре ожесточённо боролись две птицы.              Одна, большая и чёрная, с острыми рваными крыльями, была похожа на ворона-переростка. Она топила в буйных волнах другую, цвета сухого песка или мрамора.              Чайки камнем падали вниз, с резкими криками бросались на ворона — он отгонял их взмахом широкого крыла, не отвлекаясь от бойни. Вода под ним становилась цвета разлитого вина, он ожесточенно клевал и вгрызался когтями в бедную пичужку, что уже даже не могла дать отпор.              Кэйа натянул тетиву на лук и прицелился. Свист стрелы был совсем не слышен — так взревел внезапно поднявшийся ветер: всклубил песок под ногами, взбаламутил воду у берега. Несмотря на это, она попала точно в цель: в чёрную вихрастую спину, в самый разлет мощных крыльев.              Ворон издал низкий, похожий на скрежет металла, клекот, закричал, заметался, бессильно маша крыльями — и вдруг распался на темные неровные лоскутки. Чайки сразу же спустились вниз, ярко-рыжими клювами порвали их в мелкие ошметки, потом вновь взмыли в небо — и исчезли за стенами города, где-то в грозовом облаке.              Вторая птица не поднялась, не взлетела вслед за ними. Кэйа видел, как неподвижно она качается на воде: ещё немного и волны поглотят ее, унесут на дно. Сам не зная почему, он сделал шаг вперёд, в холодную и мутную полосу прибоя.              Странно, он ведь помнил, что берега были здесь обрывистые и крутые, глубина наступала резко и неожиданно: вот ты стоишь в воде по колено, делаешь шаг — и вода уже накрывает тебя с головой. Сейчас же он шёл, шёл, а море не доставало ему даже до пояса, хотя берег оставался все дальше и дальше. Кэйа начал замечать плывущие в пене мелкие перья, узоры крови. Подойдя к птице, он уже понял, что ничем не сможет ей помочь. Она тоже была крупной, но сейчас, беззащитно отданная во власть холодных волн, она выглядела такой хрупкой. Одно крыло было разодрано почти полностью: осталось лишь несколько маховых перьев, на груди зияла темная, глубокая, нехорошая рана. Птица лежала на воде, недвижимая, с закрытыми глазами.              Это была сова, красивая и удивительная. В Мондштадте таких не водилось уже очень, очень давно — Кэйа видел их изображения только на древних барельефах и страницах энциклопедий. Он взял бедную птицу, осторожно прижал к груди. Ах — он вздрогнул — под его руками неистово колотилось маленькое птичье сердце, словно бы пичужка не собиралась сдаваться на милость смерти, намеревалась бороться до самого конца.              Море вдруг взъярилось, вскипело пеной под его ногами. Кэйа всмотрелся в пасмурный неровный горизонт. Синь воды рассекало большое, тёмное пятно, оно приближалось к нему так быстро, словно что-то огромное плыло к нему по дну, баламутя песок и пугая рыб… Он развернулся и побежал назад, покрепче обхватив птицу. Волны били его в спину, будто бы подгоняя к берегу.              Он почти выпрыгнул на сушу, и море, казалось, клацнуло зубами, стараясь обхватить босые пятки. На ступнях краснело и щипало несколько ссадин от острых донных камней и осколков ракушек. Кэйа не обратил на это внимания, переведя дыхание, он замер, чувствуя, как из бедной раненой птицы утекают последние капельки жизни.              Что же делать? До города добежать он не успеет, лишь растревожит напрасно ее раны и измучит бедную птаху еще больше, да и кто бы там смог ей помочь? Главный алхимик был в отъезде, а больше никто особо не разбирался в птицах. В Мондштадте держали и разводили лишь кур да почтовых голубей, а такие большие, хищные птицы — коршуны или соколы — приручались когда-то давно для охоты, ну а про сов и говорить не стоило. Принеси он ее в город — и потом бы лицезрел птичье чучело в изысканно-дорогой гостиной одного из знатных родов. Поэтому Кэйа медленно побрел к темному дубу — по крайней мере, она встретит свой конец не в одиноких холодных волнах моря, а в его руках.              Кэйа любил птиц. За их свободу, за то, что они всегда могли встать на крыло, поймать ветер и улететь — далеко-далеко. Они никому не принадлежали, были сами себе хозяевами. Зато им — принадлежало огромное синее небо. Хотел бы он и сам стать такой птицей, взмыть вверх и не думать больше ни о чем. Поэтому ему было так жаль эту бедную сову. Может, и хорошо, что раны оказались смертельными — ведь с разодранным крылом она бы медленно погибала от голода и невозможности вновь воспарить ввысь, в свободную просинь неба.              Он присел на мощные корни дуба — они напоминали крону, только уходящую глубоко под землю. Руки окрасились птичьей кровью, от ветра стало зябко, а мокрая одежда неприятно липла к телу. Он чувствовал, как маленькое сердечко бьется все медленнее, тише. Захотелось плакать, хоть он совсем и не знал эту птицу… Просто… Это было так неправильно.              — Прости, что я не смог тебе помочь, — прошептал Кэйа, сглотнув набежавшую горечь. Крупная слезинка все-таки пощекотала щеку и упала на свалявшиеся перья. Он прижал сову ещё ближе, стараясь согреть ее хотя бы в последние минуты.              Рядом с ним упал одинокий дубовый листок. Кэйа взял его в руку. На изумруде от его пальцев остались черные росчерки крови.              И вдруг — лист засветился, переливаясь мягким золотом, как дорогая изысканная брошь! От него стал исходить почти невозможный жар — словно Кэйа держал не листок, а пылающую свечу. От удивления он выпустил его из пальцев и уронил прямо на тельце птицы.              Упав, лист затрещал углями в камине… и превратился в маленький шар света, а потом сразу же исчез.              Сотня таких же сияющих светляков падала с шумящей кроны, Кэйа засмотрелся на это чудо и не увидел, что страшные раны на теле птицы затягиваются, отрастают вырванные перья. Только когда в его руках заскреблось, зашевелилось что-то, стараясь вырваться на волю, он зачарованно опустил голову. На его коленях сидела живая, излечившаяся от всех увечий сова. Сидела и смотрела на него умным, человечьим взглядом.              Кэйа неверяще протянул руку, и птица сразу же отпрыгнула на соседний корень, недовольно взъерошив перья.              — Тихо, тихо, птичка, — прошептал он, — Я тебя не обижу… Ты такая красавица! Я так рад, что с тобой все порядке!              Рисунки в энциклопедиях и старинные барельефы не могли передать всего величия и удивительности птицы, что предстала перед ним. Кэйа протер лицо и улыбнулся. Сова, не мигая, смотрела на него. Глаза у неё, вопреки всем описаниям, были не ярко-песочного или желтоватого цвета, в них пылало пламя холодных зимних рассветов, что расчерчивали небо по утру. Удивительно!              — Я впервые вижу настоящую сову! Не бойся, девочка, я тебя не обижу. Не улетай только! Тебе ведь только что было так плохо, ещё упадёшь где…              Птица фыркнула?.. И сделала несколько маленьких шагов поближе. Смотреть на неё — было само наслаждение, но так хотелось вновь погладить вспушившиеся перья, теперь уже без тоски и грусти, а просто для удовольствия.              Кэйа не знал, что в точности сейчас произошло, но чувствовал, что это было что-то волшебное, что-то, о чем он никому не расскажет. Да и зачем? Будто бы кто-то поверит! Он вновь протянул раскрытую руку вперёд:              — Пожалуйста, не бойся меня, я тебе ничего плохого не сделаю.              Сова легко запрыгнула на его колени, завозилась, устраиваясь поудобнее. Сразу же стало тепло — словно рядом зажегся костёр и его накрыли плотным шерстяным одеялом. Одежда мигом начала просыхать, от неё повалил едва видный пар. Кэйа выдохнул от восхищения. Сова ткнулась в его ладонь, спрятала голову на груди. Она была ласковее бездомной кошки, разве что не мурчала и вообще не издавала никаких звуков. От тепла и разом навалившейся усталости потянуло в сон, а шёпот волн, что опять спокойно лизали край песчаного берега, напоминал тихую колыбельную. Он погладил мягкие перья и прикрыл глаза. Как жаль, что это был лишь сон: не бывает такого в настоящем мире! Скоро он проснётся наверху дуба — одинокий в сизой сумеречной темноте и побредёт в город, где опять потекут серые, незапоминающиеся дни.              — Не засыпай! Ты что, совсем дурной — спать на таком ветре и холоде?! Ещё простудишься!              Кэйа оголтело заозирался по сторонам. Неужели кто-то нашел его укромное местечко? Для прогулок жители Мондштадта предпочитали другой берег, куда более живописный и безопасный — с песком белее снега и мелководьем; сюда, в эту дикую рощицу, на обрывистые скалы не забредал никто. Так и оказалось: побережье все ещё оставалось пустынным, лишь чайки вернулись на землю и теперь деловито выбирали рачков из прибитых штормом водорослей. Кто же только что с ним говорил? Он опустил взгляд вниз и встретился с алыми глазами, которые, если Кэйа хоть немного понимал птичьи эмоции, выражали огромное удивление. Сова склонила голову набок, приобретя очень забавный вид.              — Ты можешь говорить?!              — Ты можешь меня слышать?!              Сова не раскрывала клюва, но слова вновь прозвучали совсем рядом. Кэйа смотрел на неё, широко распахнув от удивления глаз, и совсем не заметил, какая надежда сквозила в звонком голосе.              — Я тебя слышу, — кивнул он, — А ты что, волшебная, красавица? Прямо как в сказках? Там обычно вороны или лебеди разговаривают, я никогда не слышал о говорящих совах!              Птица медленно моргнула и посмотрела на него как-то оскорбленно.              — Во-первых, я не какая-то там сова. Я филин — видишь, кисточки? А во-вторых… — она небольно прикусила его палец, — я не девочка, а мальчик! Хватит меня называть красавицей!              Какая, однако, мелочная птица! Или птиц?..              — Прости, прости, — Кэйа погладил его по голове, — Я же не знаю, как вас отличать! Тем более, ты действительно красивый, а ещё большой и очень тёплый. И… о говорящих филинах я тоже ни разу не читал.              Птица хмыкнула и неожиданно зло на него посмотрела.              — Ты зачем вообще полез в воду? А вдруг бы море утащило тебя за собой?! Совсем дурак?              Кэйа подавился воздухом от такого напора.              — Я тебя спасал! Мог бы просто сказать «спасибо»!              — То есть ты без оглядки бросился на помощь какой-то там сове? И даже не подумал, что это может быть опасно?              В тот момент Кэйа действительно об этом не думал. Он просто не мог… оставить все вот так. Он не считал себя хорошим человеком, но и пройти мимо чужой беды — тоже не мог. Если бы он был хорошим, то его не оставили бы здесь — без единого слова на прощание. Филин почувствовал его настроение и стушевался. Даже голос стал звучать виновато:              — Прости. Я действительно должен был тебя поблагодарить, а не ругать. Просто… это я должен вас защищать. И впервые кто-то… решил защитить меня. А я тебя обидел. Но это было действительно очень опасно. Я бы себе не простил, если бы кто-то пострадал из-за меня.              Кэйа погладил его по выступающим перьям-ушкам.              — Ну знаешь ли, я тоже не могу просто так смотреть, как над кем-то издеваются! Я же не сухарь какой-нибудь, как я мог остаться в стороне?              Филин внимательно на него посмотрел.              — Ты прав. Спасибо тебе. Ты очень добрый человек.              Он будто бы прочитал его мысли — Кэйа почувствовал, как щеки трогает румянец. Как хорошо, что на его коже это было почти незаметно.              — Да что там, пустое… Я как раз хотел потренироваться в стрельбе, а тут такое. Тем более, я не особо тебе помог — очень уж сильно ты был ранен. Что это было? Листья вдруг засияли, а ты снова стал в порядке! Это что, какая-то магия?              Последнюю фразу филин пропустил мимо ушей, но на словах о стрельбе встрепенулся.              — Ты учишься стрелять? Для отборочных в Ордо?              — Для них я ещё слишком мал, — посетовал Кэйа, с удивлением видя, как глаза необычного собеседника зажглись интересом. Какие же они были красивые эти глаза — он мог бы поспорить, что даже ни у кого из людей не было такого оттенка: цвета созревшей вишни или капельки крови, что выступает из проколотого иголкой пальца. — Это просто соревнование.              — И ты искал что-то пригодное для тренировки, — не спрашивая, а утверждая, сказала птица, — Подожди минуту. Закрой глаза… глаз. И не подглядывай!              Филин бесшумно взмыл в воздух и растворился в верхних ветках. Кэйа и хотел понаблюдать, но почему-то все-таки послушался — и закрыл лицо ладонью. Сразу же он услышал шелест листьев, что трепетали на ветру, плеск волн, облизывающие берег — в темноте все звуки стали глубже и ближе. Он подумал: какой интересный день, я будто оказался в сказке. Он лишь понадеялся, что это не сон, что он не проснётся в одиночестве, продрогший и уставший, в выемке дуба. А вдруг филин сейчас возьмёт и улетит?..              — Готово. Можешь спускаться.              — Да кто ты такой? — удивленно спросил Кэйа. Перед ним, утопленные в песок, стояли три чучела с нарисованными мишенями на них мишенями, набитые соломой, какие используют для своих тренировок рыцари.              Птица хмыкнула, ничего ему не ответив.              Спустя полчаса Кэйа, вымотанный, оголодавший, но довольный собой, повалился на берег. На него взлетел такой же гордый филин и взмахнул крыльями, осыпав его песком. Кэйа фыркнул и рассмеялся.              Несколько минут птица просто смотрела, как он примеривается и стреляет, потом не выдержала и стала давать советы: как поставить ногу, наклонить корпус, согнуть руку. Сначала Кэйа не особо в них вслушивался — их тренировали в обращении с луком по-другому — поэтому филин не выдержал, взлетел на плечо и клювом мазнул по уху, потом спустился вниз, схватился за штанину, и таким странным образом, будто вылепляя непокорную скульптуру, поставил Кэйю в нужное ему положение.              — А теперь пробуй.              Лук запел в его пальцах. Кэйа не знал, что бывает так — оружие стало продолжением рук, стрелы вылетали из них без былого напряжения и били точно в цель. Он ведь даже почти не целился, как же так выходит? Тоже какая-то магия? Последнее он спросил вслух. Птица, сидящая на его груди и деловито вычищающая песок из своих кремовых с шоколадной крошкой перьев, несколько раз моргнула. Медленно-медленно.              — Если для тебя «Руководство по стрельбе из лука Ордо Фавониус, исправленное и дополненное» — магия, то, должно быть, ты живешь в мире, полном волшебства.              — Эй! Нас тоже по нему учат, но вот такого там точно не было, я бы запомнил. Не дурак же я. Что ты на меня так смотришь, эй!              Птица вновь фыркнула, и он услышал звонкий, яркий смех — от которого на душе стало почему-то очень светло — и злиться совсем расхотелось. Кэйа поднял руку, стряхнул налипший мокрый песок и снова погладил его по голове, почесал около перьев-кисточек. Филин посмотрел на Кэйю как-то мягко и грустно и выскользнул из-под руки.              — Скоро стемнеет. Тебе пора возвращаться в город. Удачи на соревновании.              Ах, вот оно что. Пора прощаться — и вновь возвращаться к своей обычной, скучной жизни, к пустым разговорам нудным занятиям, и к ожиданию, что когда-нибудь… он перестанет чувствовать себя здесь чужим. Кэйа посмотрел на птицу. Почему-то ему не хотелось уходить вот так, превращать этот день в простое яркое воспоминание, хотелось лежать на песке и разговаривать вот так, не думая ни о чем. Он ведь о многом так и не спросил! И вдруг на филина опять кто-то нападет, а никого не будет рядом?              — Я могу… — замирая внутри от страха, начал Кэйа, — Прийти сюда завтра?              Птица уже не смотрела на него, она вразвалочку ходила по берегу, зарываясь когтями в мокрые дюны.              — Ты и так сюда постоянно сбегаешь, сам же мне рассказал.              — Нет, ты не понял. Я могу прийти… к тебе?              Кажется, птицу это огорошило. Она резко повернула шею и непонимающе склонила голову набок.              — Зачем тебе это делать? Со мной скучно и неинтересно, лучше играй со своими настоящими друзьями. И вообще…              Неужели этот филин, что постоянно называл его дураком и ругал, смутился?.. Кэйа улыбнулся: волнение и страх как рукой сняло, ведь он понял, что его собеседник боится и переживает отнюдь не меньше. Он протянул руку и вдохнул воздух, который стал еще солонее.              — Меня зовут Кэйа. Будешь со мной дружить? — прошло несколько мгновений, показавшихся ему вечностью, перед тем, как кончики его пальцев слегка пощекотали птичьи перья. Он наконец выдохнул — и встретился взглядом с алыми глазами. Море зашумело, разбилось пеной о скалы, с дуба сорвалось несколько листьев и, кружась, унеслись в небо: там, никем не замеченные, они очертились светом, будто их окунули в расплавленное золото. Все это не имело значения, Кэйа с замершим сердцем ждал другого. И наконец услышал робкое:              — А меня Дилюк. Рад с тобой познакомиться, Кэйа.