Волшебные чернила

                                  — Приветствуй же, о мудрая птица, трехкратного победителя соревнований по стрельбе! Гип-гип ура!              Кэйа вихрем пронёсся по высокой траве, проскользил по ней и упал рядом с дубом, продолжая смеяться.              — Последнюю мишень я взял с закрытыми глазами, представляешь? У меня получилось!              — Радостные крики я даже отсюда слышал. В следующем году тебе либо запретят участвовать, либо сразу же посвятят в рыцари, — хмыкнули рядом, — Поздравляю.              Дилюк опять слетел с дуба бесшумно, первое время Кэйа каждый раз удивлялся, слыша его голос прямо у себя за плечом. Теперь — привык, и лишь ещё шире улыбнулся. Радовался он не только своей победе, даже не столько ей — ведь сегодня, ровно два года назад, они познакомились. Это время пролетело за один миг, Кэйа только и успевал замечать вычеркнутые дни, недели и месяцы в календаре; то, как тесна становилась ему старая обувь, а прядь справа — это была легкая блажь, он решил отращивать ее с момента их первой встречи, как какая-то романтичная девица, но почему-то ему это понравилось — все норовила залезть ему под повязку; то, как крепко теперь его рука обхватывала плечи лука или рукоять меча.              Он, не глядя, взял Дилюка и ткнулся холодным носом в его перья на брюшке, счастливо выдохнув. Тот даже не сопротивлялся, давно поняв, что легче это пережить, чем пытаться вырваться из крепкой Кэйиной хватки.              — И опять ты сбежал с празднования, остался бы подольше, повеселился.              Ну вот опять. Каждый раз, когда Кэйа прибегал к дубу и взахлеб делился чем-то радостным и весёлым, Дилюк заводил одну и ту же нудную песню, что не надо было бросать все и спешить к нему, а остаться в Мондштадте и гулять там со своими друзьями. Не понимал он, эта глупая-глупая птица, что Кэйе было важно как можно скорее рассказать об этом ему, послушать чуть ядовитые замечания, подколы и поздравления — самые искренние. Вот и сейчас: чем бы он занимался в городе? Либо его опять бы пытались свести с какой-нибудь очередной милой девушкой, либо он бы просто сидел в компании знакомых и вновь, и вновь пересказывал историю своего успеха, а потом отвечал на вопросы, что слушал уже, кажется, по сотне раз.               Здесь же, под сенью огромного дуба, на берегу, где не было никого и никогда кроме них, можно было смеяться во весь голос, а потом — просто уютно молчать, смотря на спокойное серое море. Поэтому он сдержался, иначе бы они опять затеяли глупый спор, в котором каждый считал себя правым. Вместо этого он потянулся, рукой нашарил походный мешок и развязал тесемки. Сразу же аппетитно запахло свежей выпечкой и другими вкусностями, заботливо упакованными Сарой в промасленную бумагу.                                   В самом истоке их знакомства и только начинающей зарождаться дружбы Кэйа, бывало, прибегал сюда налегке, только с маленькой флягой, которую он наполнял из питьевого фонтанчика около ворот. Дни пролетали так быстро, что о голоде он особо не думал: было так интересно вместе исследовать берег, заплывать на спор на тёмные скалы и нежиться там под ярким солнцем, ловить крабов и рыбёшек, чья чешуя блестела на мелководье, говорить — о делах в городе, своей семье, рассказывать страшилки и байки, и, конечно же, слушать — о том, каково это — ловить крыльями ветер и вообще быть птицей.              Однажды он прибежал к дубу с самого утра и, конечно же, к вечеру его живот издал протестующий вой. Дилюк прервался на полуслове и вздрогнул. Зазвучал виновато:              — Прости. Я постоянно забываю, что людям надо есть. Иди домой, увидимся завтра.              Тут запротестовал уже сам Кэйа, мысленно осадив свой желудок: у него на сегодня было столько планов! Они хотели понырять, а потом дойти до самого высокого обрыва — Дилюк говорил, что с утра он видел там настоящих скатов!              — Если я пойду обратно, меня засадят за уроки, которые я ещё вчера сделал! — действительно, чтобы никто и ничто не отвлекало его от нового друга, вечерами он теперь не угрюмо смотрел в окно, где плавали золотые рыбки уличных фонарей, а чинно сидел за учебниками и фолиантами. — Давай я лучше сбегаю в «Хорошего охотника» и принесу нам чего-нибудь вкусного. Что ты любишь больше всего?              Дилюк вздохнул как-то слишком по-человечески, так тоскливо и тихо.              — Я волшебное существо, Кэйа. Мне не надо ни спать, ни есть. Зачем тратить лишнюю мору.              Кэйа поморщился. О самой природе Дилюка они говорили редко. Тот всегда был бесхитростным и честным, прямо и подробно отвечал на все вопросы, рассказывал обо всем, что знает. Лишь о себе он никогда не говорил: сразу же замыкался, хохлился и переводил тему. Кэйа собирал его оговорки, крупицы знаний как мелкий янтарь на пляже, нанизывал их на леску своей памяти. Почему-то ему хотелось знать о Дилюке все: кто он такой, что любит и о чем мечтает, какое время года и погода нравятся ему больше всего — ничем не примечательные факты, но для Кэйи это было важно. Ведь Дилюк был не просто птицей, пусть даже и волшебной. Он стал ему самым близким другом, тем, с кем хотелось проводить дни, придумывать затеи и шутки, рассказывать о снах и прочитанных книгах… А тем более, делить с ним самые вкусные угощения. Кэйа легонько пощекотал его по перьям-ушкам, тот нехотя обернулся.              — Какие глупости, Дилюк! Подумаешь, филин. Сара готовит такие вкусности, что даже тебе понравятся.              Он резво вскочил и отряхнул песок.              — Подожди меня, я скоро! — босиком, по тёплому песку и колкой жесткой траве, он побежал обратно, не слушая возражения за спиной.              На удачу, время обеда миновало, а до ужина, даже самого раннего, было еще несколько часов, поэтому столики у ресторанчика пустовали, и Сара, завидев его, широко улыбнулась.              — Кэйа! Как давно я, кажется, тебя не видела — все пропадаешь где-то за городом, совсем одичал! Смотри, даже в волосах ветки запутались и ты что, босиком сюда прибежал? Разбойник! — говоря это, она совала ему в руки еще теплую сдобную булочку и доставала на стойку бутылку с лимонадом. Сара любила детей, и они отвечали ей тем же: приносили свежие травы и овощи от зеленщика, если у нее не было времени дойти самой, помогали в чистке печей и сковородок.              Кэйа залпом выпил кисло-сладкий лимонад и счастливо выдохнул.              — Сара, нужна твоя помощь, кроме тебя некому! Приготовь, пожалуйста, все самое вкусное, что ты умеешь, но такое, чтобы это можно было унести с собой! Пожалуйста! Я все оплачу!              У девушки загорелись глаза.              — У меня все — самое вкусное, Кэйа! Но ты хочешь устроить пикник на природе, я правильно понимаю? То есть супы или что-то жидкое не подойдет, еще прольешь по дороге… И что-то большое тоже… — она подмигнула, — Хорошо! Подожди минут двадцать, все сделаю! Твой друг будет доволен, еще и добавки попросит!              Он перегнулся через прилавок и крепко ее обнял. Через полчаса перед ним стоял полный мешок со свертками и кульками всевозможных размеров. Сара светилась от гордости и румянилась от жара печи.              — Не открывай, пока не прибежишь на место, а то все остынет и сюрприз испортишь. Расскажи мне потом, понравилось ли вам! Хорошего тебе дня, Кэйа!              Он как раз пытался как-нибудь обхватить его руками и вдруг застыл.              — А как ты догадалась про друга?              — Кэйа-Кэйа, глупый ты мальчишка, у тебя лицо и глаза все выдают: ты последнее время прямо светишься, такой счастливый. Или это девочка?.. Не красней ты так, а то выглядишь как перезревшая помидорина! Беги уже!              Кэйа пробормотал что-то, положил на прилавок горсть моры — он надеялся, что это хватит, очень уж увесистым был мешок! — и рванул обратно. Пробежать по лестницам, круто войти в несколько поворотов — и вот он уже около ворот, где, как и обычно, было тихо и пустынно. Дальше-дальше, по обрывистой холмистой земле, на шуршащий песок, который отпечатывал каждый его след — к высокому старому дубу, где его ждёт… Уже почти добежав, Кэйа остановился. На побережье никого не было.              Укол разочарования и тоски был такой силы, что он невольно обхватил себя руками. Ну конечно, его не было почти час, да и с самого начала Дилюк был не в восторге от его предложения, но… Горечь обиды затоптала его как торят волны корабли. Он и сам не понимал, почему воспринимает это так остро, сразу до самого нутра — но все, что касалось Дилюка, минуя разум, почему-то добиралось до сердца. Ни с кем другим он не чувствовал такой искренней радости, интереса и любопытства. Если бы Дилюк был человеком, Кэйа, наверное, вцепился в него — как краб клешнями — и никогда не выпускал. Но у Дилюка были крылья, магия и прошлое, о котором он никогда не рассказывал. Это было неожиданно больно — Кэйа завидовал тому, кому Дилюк мог бы по-настоящему доверять, рассказывать все, а не замыкаться. Может быть, такого человека и вовсе не было, но Кэйа все равно по-детски, неправильно завидовал. Он прикусил губу и ткнул булыжник, что валялся рядом с его ногами.              — И что ты там остановился? — ворчливо раздалось впереди. Кэйа поднял взгляд. От дуба отделилась маленькая фигурка птицы, прожгла его своими алыми глазами. Оперение Дилюка отлично сливалось со стволом: филин был на том же самом месте, где Кэйа его и оставил. Переведя дыхание, он бросился навстречу.              — Я думал, ты улетел…              — Ты попросил подождать. Хотя твоё «быстро»… совсем не быстрое!              — Не злись, — Кэйа потрепал его по голове, — Лучше смотри, что я принёс!              Он сам с предвкушением начал доставать из мешка увесистые свертки, обмотанные крепкой бечевкой. Узелки на них запутались, поэтому часть Кэйа перерезал с помощью маленького кинжала — его подарили за успех на соревновании, а другую раскрыл Дилюк, подцепляя волокна когтями. В самом низу лежал ещё и потрепанное покрывало, которое Кэйа сразу же и расстелил. Когда с распаковкой было покончено, перед ними оказались: золотисто-румяные куриные ножки, хрустящие редисовые шарики и шашлычки на маленьких шпажках, нарезанные ломти хлеба и несколько головок запеченного чеснока, рыбацкие бутерброды, сложённые на манер сэндвичей и два куска сливового пирога. Что за пир! Кэйа с восторгом и ожиданием посмотрел на Дилюка. Тот, вопреки своим прошлым словам, оглядывал яства с интересом и тихим ожиданием во взгляде. Кэйа хихикнул и протянул ему первую шпажку.              — Пробуй!              — Ты меня ещё и с рук кормить собрался? — обречённостей пробормотал Дилюк, но все-таки подцепил клювом половинку шарика.              — Так ведь удобнее, — Кэйа пожал плечами: никакой проблемы он в этом не видел, и доел оставшуюся половину, — Не запачкаешь когти.              Как же вкусно! Ему казалось, что ничего подобного он раньше не пробовал, хотя этими же шариками от Сары он перекусывал буквально вчера. Сейчас же они так приятно хрустели и таяли на языке… Кэйа зажмурился. Наверное, все дело в том, где и с кем ты что-то ешь — здесь, на кромке песчаного брега, под шум листвы и с Дилюком под боком, Кэйе казалось, что даже полусырые лепёшки показались бы ему пищей богов.              Так в их встречи вошли и перекусы. Кэйа, уже не спрашивая, набирал в «Хорошем охотнике» побольше вкусностей, как-то раз притащил старый, поеденный молью, плед с чердака (уходя, он прятал его под корнями, куда не долетали капли с моря и дождь) — теперь, устав от разговоров, тренировок и заплывов, можно было лениво лежать и закидывать в рот чесночные гренки или кусочки мондштадских оладушек.              Позже в их жизнь попали и книги. Кэйа часто пересказывал Дилюку прочитанное накануне: дневники путешественников, летописи и трактаты по учебе. Сам он любил детективы и с упоением пытался угадать, кто же будет виновным в очередном томе.              — Мне кажется, ты ошибаешься. На момент второго убийства тот делец был в отъезде. Да и мотива у него нет никакого, — Дилюк сосредоточенно чистил перья после очередных Кэйиных объятий. Тот поперхнулся воздухом.              — В смысле я ошибаюсь?! Я уверен на все сто! Никто другой точно не подходит! Не дворецкий же, в конце-то концов!              — Служанка. У неё были причины и возможность.              — Не может быть. Анетта никогда бы так не поступила! Она сама говорила на похоронах, что любила своего господина больше жизни.              — Тем не менее, в гробу оказался именно он, заколотый столовым серебром, — парировал Дилюк, а потом вздохнул, — Впрочем, и я могу ошибаться, ведь знаю сюжет лишь по твоим рассказам.              — Хм, — Кэйа перевернулся на живот, — А ты умеешь читать?              Дилюк посмотрел на него так оскорбленно, что Кэйа почувствовал себя неловко и замял разговор.              …А на следующий день принёс эту самую книгу. Облокотившись спиной о ствол могучего дуба, он сидел, подобрав под себя ноги, и с Дилюком на плече, который смотрел на книгу как на какое-то чудо.              — Я так давно их не видел, — прошептал он само себе, но Кэйа услышал. И натаскал ему целую стопку книжек: сказок, энциклопедий и бестиарий, рыцарских романов и записок искателей приключений — все то, что дарили именно ему и не хватались бы из семейной библиотеки. Дилюк аккуратно зажимал страницы когтями и увлечённо читал каждую из них, и Кэйе хотелось это зарисовать, настолько интересное это было зрелище. Дилюк действительно скучал по книгам, а иногда хмыкал и говорил — о, а эту историю я уже читал — и Кэйа понимал, что, зная о нем все, в действительности он не знал о Дилюке ни-че-го. Ни о семье, ни о его прошлом. Всегда ли, например, Дилюк был филином? Тогда откуда он знает так много о Мондштадте, Ордо Фавониус и людях вообще? А если он был человеком?.. То как же превратился в говорящую птицу? И кто он на самом деле?              В штормовые дни, когда Дилюк запрещал ему приходить, Кэйа просиживал часы в библиотеке, искал сведения о волшебных птицах, просто магии, прочитывал истории знатных семей, надеясь встретить там знакомое имя — иногда Дилюк начинал говорить как истинный аристократ, и Кэйа вцепился в эту лазейку — но ничего не находил.              Так минуло два года, два года, полных веселья, счастья, смеха, листвы и моря. Кэйа уже не мог вспомнить, как проводил время без их долгих разговоров, препирательств и обсуждений. Лишь это незнание омрачало его мысли — ему казалось, что однажды Дилюк просто пропадёт, исчезнет как пригрезившийся мираж, и ему опять придётся привыкать к серому течении жизни. Где была семья, приятели и развлечения, но… но чего-то настоящего не было.              Поэтому Кэйа пообещал себе, что именно сегодня — если у него получится вслепую поразить мишень — он все-таки наберется смелости и насядет на Дилюка с вопросами. В конце концов, они были друзьями, и Кэйа хотел, чтобы между ними не было никаких тайн. Но…              Он посмотрел на Дилюка, что со сноровкой развязывал веревки на свертках, увидел радость в его глазах — за него, за Кэйю! — и вдруг остановил уже готовые сорваться со своих губ слова. Он вспомнил, каким грустным и одиноким становился Дилюк, когда дело касалось его самого… И решил, что не будет торопить события. Когда-нибудь Дилюк сам, без понуканий, расскажет ему все, а Кэйа будет слушать, внимательно ловя каждое слово — у них в запасе ещё столько времени, чтобы его хмурый филин наконец-то смог бы раскрыть свою душу.              Кэйа усмехнулся сам себе и ласково пробежался пальцами по беззащитным крыльям. Кажется, он действительно взрослеет.                                   Праздник вина — торжество алкоголя, музыки и смеха. А ещё — непоколебимости старых традиций. Каждый год город украшался цветами, стягами, высевками и гирляндами. На лугу за мостом окрестные винодельни раскрывали шатры, где стояли пузатые бочонки с сидром, вином и наливками, а торговцы устраивали палатки с закусками и различными презентами. На целую неделю Мондштадт погружался в феерию фестиваля: смех, улыбки, соревнования бардов, запах винограда и кисловатых яблок.              Но не только вином был пригож этот праздник. На эту неделю в город возвращались все, кто когда-то его покинул: путешественники, дельцы, искатели приключений и лучшей жизни где-то в других краях, все они, закрывая лицо от следящего солнца, вновь приходили в свой дом. В городе царила яркая неразбериха: бегали, крича, маленькие дети, запуская в небо красочных змеев из Ли Юэ, целые семьи стояли около главных ворот и ждали, когда на горизонте появится тот, кого они не видели целую вечность.              Занятия и тренировки были отменены, поэтому Кэйа тоже носился по городу как угорелый, помогал чистить статуи и сгребать листву около собора, разносил охапки цветов по улицам, чтобы вставить их в специальные держатели, помогал Саре с доставкой — и старался не думать, что этот праздник не для него.              Да, он любил свою новую семью, этих добрых людей, что дали ему кров, и каждый день дарили любовь и ласку, не требуя чего-то взамен. Они действительно считали его своим ребёнком, никогда не отличали, относились как к сыну: журили за проделки, радовались успехам, с удовольствием смотрели, как все в городе восторгаются их маленькой звездочкой. И он, он тоже любил их, но…              Почему-то именно в дни, когда он больше всего должен был радоваться и веселиться, в его снах шумело тёмное, беспокойное море и плыл, рассекая волны, чёрный фрегат, а сам Кэйа стоял на палубе и вглядывался в клубистую грозовую даль. Там, за большой водой, горели огни Мондштадта, становились все меньше и меньше, как ускользающие из рук светлячки. Кэйа смотрел на них и не понимал, что разрывает ему сердце: счастье от того, что его наконец-то нашли, за ним наконец-то вернулись! или острую боль, что никогда он больше не пройдёт по знакомым улочкам, не взберется на городские стены, не сыграет с мальчишками в вышибалы, не попробует фирменный стейк от Сары… Он знал, что, взойдя, на этот корабль, больше никогда не вернётся.              Во сне на его лицо вдруг что-то упало. Это был мокрый от морской воды лист — листик дуба, который он уже не мог разглядеть в сгущающейся тьме. Вокруг ходили чужие, незнакомые ему люди, слышались разговоры, кто-то звал его — а он смотрел на этот дубовый лист с маленьким чернильным орешком посередине и чувствовал, что соль на лице уже не от морских волн, что бились о корму фрегата, а от того, что он плачет, рыдает навзрыд и кричит имя того, с кем не успел попрощаться. И никогда уже не сможет.              Он просыпался в слезах и долго лежал, закутавшись в одеяло, прижавшись мокрым лицом к подушке, стараясь успокоить свое дыхание и бьющееся о ребра сердце. Теперь он и сам не понимал, чего хочет больше — уплыть отсюда и узнать, кто же он на самом деле, или навсегда остаться здесь, врасти в этот город корнями, что тот могучий дуб, и никогда его не покидать.              Ему нужно было увидеть Дилюка, поговорить с ним, уткнуться в мягкие совиные перья — отпустить этот страх, что сидел в нем напуганной и разъяренной кошкой. Но тот, как назло, сказал, что всю неделю не сможет прилетать.              — Веселись и празднуй, — сказал тот, не смотря Кэйе в глаза, — А потом расскажешь, как здорово было на празднике.              Но Кэйе не было здорово и радостно. Он пытался, он действительно пытался заразиться атмосферой всеобщего счастья и тепла, участвовал в конкурсах, украдкой отпивал из стаканов сидр и терпкое молодое вино, подпевал песням, что лились изо всех окон…              А потом обнаружил себя в привычной выемке наверху дуба, закутанным в старый плед, сжавшимся в комок и глотающим тихие всхлипы. Он и сам не понимал, почему сейчас плачет. Но ему было так грустно и одиноко, что эти чувства придавливали его к дереву тяжёлым камнем. Почему все так?              —…эйа! Кэйа! — поначалу он подумал, что ему показалось. Не мог же Дилюк прилететь, словно узнал, что ему плохо? Но тут в него врезалось пушистое мягкое тело, замахало крыльями. Сразу же стало тепло. Он приподнял лежащую на коленях голову.              — Что-то случилось? Кто-то обидел тебя? Что произошло? — звучал совсем рядом взволнованный тихий голос. Кэйа вздохнул и вытер лицо.              — А говорил, что тебя не будет, врунишка…              — Меня и не было! Просто я… почувствовал, что должен быть здесь. Не переводи тему, Кэйа! Что случилось?              Кэйа улыбнулся — улыбка вышла слабой, но он ощутил, как медленно расходятся в душе тучи. Он погладил Дилюка по спине и почесал под клювом. Тот не отводил внимательного взгляда от его лица, будто готовый тотчас сорваться и накостылять всем обидчикам.              — Ничего не случилось, Дилюк. Просто опять подумал, что этот праздник надо проводить с семьей, а моя настоящая семья, кажется, и знать меня не хочет. И вот другие люди возвращаются в Мондштадт как в свой дом, а я не знаю, стану ли когда-нибудь для него своим… Не забивай этим голову. Лучше скажи, где ты был?              — Летал по окрестностям, смотрел, все ли в порядке. На такие праздники часто вылезает всякий сброд: разбойники, мошенники, какие-то проходимцы… Защищал дураков вроде тебя.              Кэйа подпрыгнул — он тут перед Дилюком душу раскрывает, а тот опять обзывается?!              — Кэйа, ты же действительно дурак. Посмотри сам, как любят тебя все в городе, я слышу это по твоим рассказам. Как ты дорожишь своей семьей и друзьями, как помогаешь прохожим и жителям — ты давно стал для Мондштадта своим, а еще — моим самым близким и единственным другом, а это тоже что-то, да значит. А если кто-то считает иначе… — Дилюк угрожающе выпустил когти и вспушил перья, — Я клюну их прямо в темечко. И, видимо, мне стоит начать с тебя, раз уж ты этого не понимаешь.              Под конец его голос стал тихим и смущенным, будто он не привык вот так кому-то что-то доказывать. Кэйа почувствовал, как улыбка набирает силу, так ослабевший цветок раскрывает свои лепестки навстречу солнцу. Дилюк сидел рядом с ним, весь натянутый и напряженный. Кэйа легонько щелкнул его по лбу.              — Спасибо тебе, я больше так не буду. Наверняка ты очень больно клюешься!              Дилюк хмыкнул. Какое-то время они просто сидели в тишине, слушая шепот волн и далекую музыку, что ветер иногда приносил из-за стен города. Кэйа не выдержал и все-таки спросил:              — А ты? Скучаешь по своей семье?              Дилюк замер и грустно нахохлился.              — Я… — он отвернулся от моря и посмотрел на север, где начинались зелёные луга и равнины. Говорили, раньше за городом тоже жили люди, были даже целые деревни! Но теперь там не было ничего — только дороги в чужие страны, древние развалины и высокая трава. Но Дилюк смотрел так, будто видел там что-то совсем иное. — Я совсем их не помню…              Его голос звучал так грустно и одиноко, что Кэйа не выдержал и сгрёб Дилюка в объятия. Тот даже не стал вырываться, притихнув у него на груди. В тысячный раз Кэйа пожалел, что Дилюк — лишь птица, так хотелось обнять его по-настоящему, крепко-крепко, не боясь повредить хрупкие кости.              — Значит, мы похожи, — тихо сказал Кэйа, уткнувшись в мягкие перья.              Они надолго застыли вот так, превратившись в одно целое.              — Ты все-таки должен вернуться в город, тебя все искать будут, переживать. Не дело проводить такой праздник со мной. С какой-то там птицей, — проговорил Дилюк глухо.              Кэйа покачал головой. Только здесь, на этом дубе, скрытый от посторонних густой листвой, с птицей, что стала ему ближе родного брата, если бы он был у Кэйи… Только тут он чувствовал странный, умиротворяющий покой, словно бы наконец-то нашел своё место. Свой дом, который он нашёл и выбрал сам. Жаль, что никто не позволит ему остаться на этом дереве навсегда — Дилюк первый погонит его в город, бранясь, что люди должны спать в тёплых домах и кроватях.              — Ты не просто птица, а тоже — мой самый лучший друг. Хоть я и не могу никого клюнуть, но им тоже не поздоровится, если кто-то скажет иначе.              Дилюк вывернулся и посмотрел на него — беззащитно и ярко, так сияли огни звезд на небе и маяки, что не давали кораблям разбиться о скалы. Кэйа почувствовал что-то — какой-то странный трепет в груди, которому не было названия. Пока не было.              Кэйа посмотрел в ответ, стараясь улыбнуться.              — Я скоро уйду, хорошо? Можно только посидеть так ещё немного?              Дилюк устало вздохнул и раскрыл перья, словно бы пытаясь ими обнять Кэйю в ответ.              — Хорошо. Но потом ты пойдёшь обратно, будешь веселиться и танцевать на площади. А потом придёшь — и расскажешь мне, как здорово там было.              «Мне и тут здорово, — подумал Кэйа, прикрывая глаза, — И никто мне не нужен: ни веселье, ни танцы, ни другие люди, если там не будет тебя. Почему ты этого не понимаешь?»              Он уснул в одно мгновение. И снилось ему, что они вместе с мальчиком, чьи волосы и глаза были ярче огня, а смех — теплее солнца, смеясь бегали по городу, не отпуская рук, а прохожие улыбались им и кидали вслед цветы, похожие на синие волшебные звёзды.              Кэйа улыбнулся — как улыбался во сне тому искристому мальчику. И проснулся уже под вечер, когда на море стали плыть светляки отражений далеких уличных фонарей.