Волшебные чернила

                    Кэйа лежал, распластавшись на песке звездой, и лениво смотрел из-под руки на Дилюка, что парил в небе, ловя порывы свежего ветра. Тело ломило от тренировок, но это была приятная боль, означавшая, что он с каждым днём становился все сильнее.              Мозоли, синяки, стертая кожа коленей и костяшек — из любого спарринга Кэйа играючи выходил победителем, уложив соперника на лопатки. Деревянный ученический меч быстро сменился на настоящий, хоть и самый простой — его лезвие ловило отблески солнца, рукоять ложилась в ладонь знакомой, правильной тяжестью, а ножны, скромные, но элегантные, теперь висели на его бедре громким напоминаем, что Кэйа — самый многообещающий новобранец в Ордо Фавониус.              Иногда он ловил на себе благожелательный взгляд Варки — тот любил устраивать ему такие тренировки, после которых Кэйа еле доползал до дома. Но он был рад и этому — его цель: стать рыцарем, выбиться в капитаны, получить признание — становилась все ближе, все осязаемей. Скоро до неё можно будет дотронуться рукой и сжать легкой пушинкой в ладони. Кэйа ждал этого с нетерпением, чтобы…              Тут его мысль застопорилась. Чтобы что?              Его мечта, навязчивая идея о собственном корабле, длинном, опасном путешествии и поиске ответов: о себе и мире, почему-то, наоборот, отдалялась от его души с каждой секундой. Нет, он учил навигацию, плавал вместе с рыбаками на маленьких, почти игрушечных корабликах, тренировался ставить парус, вязать узлы, ориентироваться по звёздам, читать карты, но…              Как странно: раньше он грезил о ней денно и нощно, а теперь не мог понять, что именно он хочет найти в конце. И хочет ли вообще.              Он знал, с чего все началось. Однажды вечером, пока над морем разливался яркий закат цвета спелой малины, а он уютно устроился в гамаке, что повесил на крепкие дубовые ветви, Кэйа, поглаживая мягкие перья Дилюка, делился с ним дальнейшими планами.              — А потом я стану капитаном, подберу себе самую лучшую команду и отправлюсь в плавание! Буду возить товары в дальние страны, заключать договоры, вести дела, бороться с пиратами, находить неизведанные острова… А ты будешь моим помощником! Все будут нам восклицать: да это же тот самый капитан Альберих и его компаньон, таинственный филин! Представь, как это будет весело! Мы с тобой сами нарисуем новые карты, проложим пути, дадим названия новым землям — я уверен, что их ещё много в Тейвате — а потом вернёмся, богатые и прославленные, и как заживем!              Дилюк хмыкнул, но промолчал. Кэйа не заметил этого, продолжая фантазировать.              — О нас с тобой сложат баллады, сказки, легенды. Все в мире будут знать, кто мы такие! Кэйа и Дилюк, Дилюк и Кэйа — самые отважные герои и мореходы всего Тейвата…              — Кэйа, — Дилюк крылом пощекотал его по носу. Его голос, тихий и мягкий, сливался с шёпотом волн, что бились вдали.              — М? — Кэйа сам подставился под поглаживание, не прекращая улыбаться. Но внутренне сжался — такой тон у Дилюка не сулил ничего хорошего.              — Я ведь не могу покинуть земли Мондштадта. Придётся тебе искать другую птицу. Альбатроса там или чайку. Или попугая. Научишь его говорить — и вся твоя команда взвоет от ужаса от вашего дуета.              — Почему не можешь? — тихо спросил Кэйа, перевернувшись и спрятав лицо. — Почему? Не хочешь?              Дилюк вздохнул.              — Я привязан к этому месту. К дубу и этой земле. Магия, волшебство или колдовство позволяет мне быть здесь. Если я попробую улететь… мне кажется, либо я превращусь просто в обычную птицу, либо… вообще перестану быть.              Они замолчали. На побережье налетел ветер, зашелестел листьями дуба, ласково пригладил волосы. Он ведь знал об этом, подспудно догадывался. Тайная магия, что спасла тогда Дилюка от неминуемой гибели, сделала его же своим пленником, вечным стражем ночи. После того разговора в библиотеке Кэйа вновь зарылся в старые книги, древние манускрипты и даже сказки. Он искал похожие случаи, что-то, что могло освободить Дилюка от оков его долга, который он нёс на своих плечах-крыльях вот уже долгие, долгие годы.              Он не хотел, чтобы Дилюк принадлежал каким-то там высшим силам — пусть они играют в свои игры сами. Дилюк должен был быть свободным. И быть рядом, если сам того захочет. А Кэйа видел, чувствовал своим сердцем, что тот хотел. Иначе бы не было этих посиделок на старом дубе, прогулок по изумрудной траве мондштадтских равнин. Он бы просто скрылся в темноте ночи, как делал это века до этого. И Кэйа бы снова остался один.              Он так этого боялся.              Слишком сильно уже в росло под кожу их общение, их тайная, никому неизвестная дружба. Никого ближе, никого лучше он и представить себе не мог. Дилюк был умён, вдумчив, справедлив — иногда даже слишком, по мнению Кэйи, но при этом непоседлив, шутлив и охоч до всяких проделок. С кем бы ещё он хохотал до боли в ребрах, проводил ночи, тихо сбежав из дома, греясь у костра и смотря на далекие лики звёзд, читал книги вслух и ругался до посинения, если их мнения не совпадали?              Они совпали, как должно быть совпадали бы трещины в земле, если бы им дали такую возможность. И что-то в Кэйе, что-то тёмное, грустное, озлобившееся от одиночества и давнего предательства, замолкло, спрятало зубы и никогда не поднимало свою уродливую морду.              — Будешь писать мне письма, — успокаивающе сказал Дилюк, — если, конечно, вообще уговоришь Варку возродить флот. Хотя, зная тебя и твоё красноречие, осталось совсем недолго. Капитан Кэйа Альберих… Звучит красиво.              Кэйа пробормотал что-то одобрительное, так и не повернувшись. Только сжал в кармане свой талисман — ту брошь, что подарил ему Дилюк. Корабль в его мыслях метался в шторме погибающим мотыльком, нарвался на скалы, незаметные во мгле ночи, и разлетелся на мелкие щепки, что вошли в сердце Кэйи острыми занозами.              ***              — Я слышал, — таинственно начал Гай, почти полностью уложившись на стол, — что Рич вчера позвал Джинн на совместный патруль!              — А она что? — Свен даже отвлёкся от своего запеченного цыпленка.              — Отказала. Сказала, что уже обещала Лизе выпить с ней чаю!              — Это ещё что… Я вот видел, как Лоуренс пытался предложить Эоле вместе поплавать на озере!              — Архонт всемогущий! Вот это смельчак!              — Но она сказала, что ей пора читать книжку младшему брату, и ушла.              — Эх, он был так близок! — вздохнул Свен. Ножка в его руке, кажется, вздохнула тоже, предчувствуя свою неминуемую участь. — В следующий раз точно повезёт!              Кэйа промолчал о том, что Эола была единственным ребёнком в семье и самой младшей во всем клане, и что она скорее оставит мечты о рыцарстве, чем пойдёт на свидание с кем-то по имени Лоуренс.              Его вообще напрягало повальное увлечение его друзей и приятелей романтикой — словно одним утром они проснулись и поняли, что не могут жить без пары, как птицы во время гнездования.              Разговоры теперь неизбежно перетекали на обсуждение девушек, планы их завоеваний и последующих свиданий. Слава архонтам, безуспешных в большинстве случаев. Кэйа слушал их вполуха, вставлял остроумные комментарии в нужных местах и отнекивался, когда речь заходила о нем самом.              Он не мог представить себя в романтических отношениях: гуляния под ручку под полной луной, совместные обеды в «Хорошем охотнике», обжимания в укромных беседках парка позади «Гёте», увитых красными розами… Все это было таким далеким, неправдоподобным — как миражи на воде.              — Кэйа, ну а ты? — Свен наконец-то покончил с цыплёнком и смотрел на него, играя бровями, — Как у тебя дела с твоей, ммм, дамой сердца?              Кэйа чуть не подавился лимонадом, что скучающе гонял трубочкой в высоком стакане.              — Ты о чем?              — Ну нас-то, твоих самых лучших друзей, не обманешь! У тебя ведь есть кто-то! Та тайная особа, к которой ты сбегаешь как только появится свободная минутка. Колись, кто она?              Кэйа взмолился, чтобы внезапно пошёл дождь, поднялся ураганный ветер, разбился бокал, лопнула колба с опасным зельем на алхимическом верстаке — все, что угодно, лишь бы отвлечь внимание приятелей от него и его тайн. Тайны, одной единственной. Но ничего не произошло: все также ласково светило солнце, под ногами, весело чирикая, сновала стайка воробьем пополам с голубями, запекался в печи пирог с рыбой и капустой… Кэйа натянул на лицо самую беззаботную улыбку и откинулся на стуле.              — Что вы все заладили! Никого у меня нет, а ухожу я на тренировки, надо же хоть кому-то из нас радовать Варку своими пассами. Романтика не для меня, господа!              Свен и Гай посмотрели на него и переглянулись.              — Хитрец! Просто ведь не хочешь нам рассказывать! А Мэри себе все глаза выплачет, если узнает.              Светлая сладость мёда во рту сменилась кисловатой горечью. Кэйа поморщился.              Мэри. Как он мог о ней забыть.              Миловидная Мэри с нежной улыбкой и глазами цвета молодой травы служила младшим подмастерьем у главного портного Мондштадта — кроила ткани, подготавливала станки и нити и следила за лавкой. Однажды он отогнал собак, которые загнали ее на старую яблоню на краю города, обработал и промыл ссадины на руках, довёл до дома — и на этом посчитал, что их краткое знакомство окончилось.              А вот она о нем не забыла. Мэри приходила на тренировки, передавала ему рассыпчатое, сахарное печенье собственного приготовления, писала тёплые, светлые письма, где рассказывала о прошедшем дне, иногда ловила на улочках, предлагая вместе погулять — Свен, Гай и все остальные бы млели от такого внимания. Кэйа же улыбался, сохранял дистанцию и старался как-то отвлечь бедную девушку от своей персоны — понимал, что идеальный образ, лелеемый ею, существовал только в лёгких девичьих грезах. Мэри заслуживала куда большего — лучшего человека, что будет ценить ее и отвечать такой же теплотой в ответ.              Кэйа не был этим человеком, он это знал точно. Она заслуживала того, кто сможет посвятить себя без остатка. А Кэйа медленно, но верно понимал, что постоянно возвращается мыслями к несбыточному.              Как было бы прекрасно тайком убегать в старый сквер, прятаться от мира в одной из увитых розами беседок. Срывать алый бутон, мокрый от росы, и вплетать его в волосы, от цвета которых меркнет любой цветок.              Вместе ходить по вечерним улицам, смотреть на закат, забравшись на колокольню собора.              Танцевать на площади под звуки лиры бардов.              Собирать грибы филанемо для гильдии, ползая по плетням домов и мельницам.              Ночью расстилать плед на одной из покатых черепичных крыш и спорить, чья звезда светит ярче.              Неловко, случайно-отчаянно касаться пальцами чужой руки, переплетать пальцы, пока никто не видит.              Ходить по песку, собирать раковины, камни и янтарь, бросать блинчики по воде.              В один день скрыться в укромном гроте и долго смотреть, как море оставляет солнечные разводы на чужом лице и бликах пещеры. Не выдержать — и подвинуться ближе, почувствовать губами мягкость щеки, вплести руки в пушистые от влажности волосы.              И целоваться — так, чтобы дыхания не хватало.              — Ты покраснел! — заметил Свен довольно.              — Ничего я не… — начал возражать Кэйа, но и сам почувствовал, как горят щеки.              — Ну и повезло же какой-то девчонке! Сам Кэйа Альберих, которого невозможно ничем смутить, краснеет только при мысли о ней как юная влюблённая дева!              Кэйа кинул в него скомканную салфетку и фыркнул. Пусть потешаются. Все равно… Дилюку это было безразлично. Наоборот, узнай он о том, что говорят о Кэйе, сам бы первым начал уговаривать его дать Мэри шанс.              Он хотел, чтобы Кэйа жил скучной, нормальной жизнью. Стал капитаном, любимчиком Мондштадта, ходил в патрули, веселился с друзьями по вечерам, создал семью, свил, так сказать, себе гнездо…              А Кэйа хотел иного.              Он просто хотел Дилюка рядом с собой — в любом облике.              ***              — Ах, Кэйа, подожди, пожалуйста!              Кэйа медленно, деревянно обернулся. Мэри шла к нему, ее туфельки утопали в песке.              Неужели она следила за ним?              Черт. Кэйа так ждал этого дня! Они не виделись с Дилюком почти две недели, с самого начала Праздника ветряных цветов. Варка, признавая его заслуги и рвение, поставил его в почётный караул, чьей задачей было сопровождать важных гостей на всех мероприятиях и званых ужинах. Кэйа радовался этому ровно до того момента, как понял, что следовать за купцами и иноземной знатью ему придётся целыми днями и даже ночью!              Когда он, уставший, но довольный, наконец-то приполз к дубу в одну из первых ночей, Дилюк выпучил глаза и почти пинками, на какие были способны его когтистые лапы, погнал его обратно в город: в тёплую ванну и мягкую постель.              — Потом, потом мне все расскажешь, бедовая твоя голова, — почти нежно уговаривал он, — А сейчас иди отдыхать.              Поэтому Кэйа работал на износ — не только охранял гостей, но и следил за порядком, разнимал пьяные склоки, что вечерами расцветали около таверн, помогал сестричкам-монашкам раздавать анемонии. Он даже провёл несколько экскурсий для заморских детишек! Хотя эти экскурсии были не похожи на спокойный осмотр достопримечательностей, скорее — на марш-бросок по всему городу с игрой в прятки, мяч, жмурки и догонялки. В конце эти непоседы уже звали его «братиком» — и, когда он сдавал их на руки отдохнувшим родителям, обещали обязательно-обязательно приехать на следующий год. Бегая по улочкам, они даже умудрились найти заброшенный склад с ветхими, почти рассыпающимися ящиками. Кэйа не удержался и прихватил оттуда одну бутылку, что звонко выкатилась ему под ноги. Этикетка на ней стерлась, но, судя по всему, это было старое, очень старое вино. Да и сама бутыль тоже была непростой. Даже сейчас на ней угадывалась резьба по стеклу… Кэйа хотел потом отнести это вино Марджори: может она, любительница старины, сможет рассказать об этом вине побольше.              …На его голову упало красное, спелое яблоко. Он как раз стоял, прислонившись к стене, пока один из купцов торговался в книжной лавке. Он ловко схватил его руками и поднял взгляд.              На козырьке крыши сидел, болтая ногами, юный бард, одетый в изумруд, и сжимал в руке лиру.              — Несёте службу, сэр рыцарь? Такой прекрасный вечер — сейчас бы гулять по пляжу и смотреть на закат, что тонет в морской воде, не так ли? А вы здесь!              Кэйа усмехнулся и надкусил плод. Ничего вкуснее он в жизни не пробовал. Яблоко было слаще меда, сочное и немного кисловатое в конце. Где бард смог раздобыть такое? И откуда он прознал про пляж — или это были просто случайные слова?              Но юнец смотрел так загадочно, что Кэйе почудилось: он точно знал, о чем говорит.              — Кто-то же должен, — ответил он.              — Точно. Кто-то же всегда кому-то что-то должен, — бард наиграл на лире несколько нот. Их подхватил ветер и унёс ввысь. — Не сочтите за дерзость, но я слышу, как в вашей сумке стонет бутылка. Поверьте, никто в Мондштадте не сможет оценить вино, что плещется в ней, лучше меня! Предлагаю обмен: это вино на любое твоё желание!              Бард легко спрыгнул с крыши.              — Поверь, это будет лучшая сделка в твоей жизни!              Кэйа принял задумчивый вид.              — Не могу сказать, что сейчас у меня есть какое-то желание…              — О, юный рыцарь! Я не говорю про «сейчас»! Но наш мир полон сказок и тайн. Кто знает, когда тебе может понадобиться моя помощь…              Бард подмигнул. Ветер трепал полы его одежды, игрался с косичками, подбрасывал сухие листья под их ногами. Кэйа вздохнул и достал бутылку. Темно-зелёное стекло заискрилось в лучах солнца, точно также заискрились и глаза барда, который уже стоял с вытянутой рукой. Кэйа вложил в его ладонь вино. Тот засмеялся — перезвон колокольчиков — отложил бутыль и потряс его руку.              — Венти, певец свободы и счастья. Будем знакомы!              Он почти взлетел обратно на облюбованный козырёк. Откупорил бутылку и отпил — прямо из горлышка.              — Великий Барбат… Кхм. Оно великолепно! Такое же, каким я его и запомн… Представлял. Представлял, да! Добрый рыцарь, ты просто чудо! Знаешь, а я ведь чувствую твоё желание. То, о чем ты так громко грезишь. Мой тебе совет: просто жди. Поверь, как деревья вырастают на пепелище, так и вещи возвращаются на своё место. Всему своё время, всему свои ветра и песни. Селестия видит, я ещё сложу балладу о том, как все сложилось, ха-ха-ха!       На лицо полезли пряди, а когда Кэйа, проморгавшись, открыл глаза, на крыше уже никого не было. Лишь на подоконнике краснело ещё несколько сочных и вкусных яблок.              В суматохе и усталости дни пролетели незаметно. Иногда Кэйе даже недоставало сил дойти до дома — и он падал на свободную койку в казармах, сразу же засыпая.              Под конец празднования весь город утопал в цветах: здесь были и одуванчики, ещё маленькие жёлтые солнышки и давно распушившиеся, что только и ждут, пока кто-то развеет их семена, и острокрылые селестии с запахом гор и свободы, и лилии калла, стоящие в специальных горшочках с водой, и цветки-сахарки, и даже растения, что не росли в Мондштадте. Каждый торговец привез с собой саженцы цветов с родины — трава наку с запахом грозы, цинсинь, сумерские розы, стеклянные колокольчики, цветущие кусты харра, маркоты и ромарины. Многие из них не выжили бы в новом климате, но благодаря стараниям ученых из Сумеру и алхимикам цветы радовали жителей и гостей на протяжении всего праздника.              Кэйе же не хватало другого цветка — того, что освещал ему путь в темную апрельскую ночь. Он жалел, что так и не взял с собой тогда хотя бы несколько бутонов. Может быть, их получилось бы засушить среди страниц толстых книг… Или же, его истинной анемонией был совсем не цветок? А те чернильные орешки, что так и хранились, позабытые, в старой шкатулке.              Когда праздник наконец закончился, разъехались гости, свернулись шатры и выездные лавки, город погрузился в радостную тишину отдыха. Дельцы подсчитывали прибыль, монахини и жители сметали с площади засушенные лепестки, а рыцари вернулись к своему обычному распорядку. Варка выделил всем по несколько выходных дней, и Кэйа ждал их с нетерпением. В сумку он покидал новые книги, красивые побрякушки и сушеные дольки персиков зайтун: лакомство, которое точно понравится Дилюку.              И вот, когда наступили дни его законного отдыха, он, как и обычно, забежал к Саре, взял у нее несколько блюд на вынос и, больше ни на что не обращая внимания, помчался на свой пляж, к могучему дубу и Дилюку. В голове озорными бабочками резвились мысли и слова, как многое нужно будет рассказать! И про странного барда, и про детишек, и интересные новости, что он услышал от торговцев…              Он выбежал через ворота и вдохнул полной грудью. Запах моря, ветра и соли, свободы и радости — как он соскучился по этому!              И вот тут-то его и окликнула Мэри.              Ее золотистые волосы, собранные в косы с яркими лентами, трепал свежий бриз. Руками она нервно сжимала подол платья и выглядела храбро и решительно, как человек, что стоит перед пропастью и готовится прыгнуть. А румянец на щеках и сияющие изумрудом глаза не оставляли никаких сомнений в том, о чем она хочет поговорить.              Кэйа подавил в себе желание повернуться и броситься наутек: забежать в спокойное нынче море, проплыть до Чаячих скал и остаться там, пока девушка не уйдет. Но знал, что никогда так не сделает — он все еще не считал себя хорошим человеком, но таковым считал его Дилюк, а значит... Кэйа старался хотя бы немного этому соответствовать. Он расправил плечи и улыбнулся.              — Доброго дня, Мэри. Что ты тут делаешь? Все хорошо?              — Кэйа! — она опять выкрикнула его имя, и отчаяние в ее голосе было уже неприкрытым. — Пожалуйста, послушай меня.              — Я слушаю, слушаю. Может быть, пойдем обратно в город? Посидим в «Хорошем охотнике»... Зачем тебе стоять на ветру.              Ведь до полянки и дуба оставалось всего ничего и почему-то Кэйе совсем не хотелось, чтобы Дилюк слышал или видел то, что будет сейчас происходить. Он все норовил оглянуться, посмотреть, не маячит ли на дубе знакомое коричневое пятно. Потом ведь не отвертится от шуток или, архонты упаси, сводничества.              — Нет, — она помотала головой, — Если я не скажу сейчас, то не смогу уже никогда. Не хватит смелости. Кэйа, ты мне очень нравишься! Ты весёлый и умный, смешной, на тебя всегда можно положиться! Я о тебе постоянно думаю… Смотрю вот на цветок и сразу же в голове: интересно, а какие цветы любишь ты? И так все время! Скажи… А я тебе хоть немножечко нравлюсь? Капельку! Мы могли бы попробовать вместе гулять или ещё что-то — узнать друг друга получше! И потом…              Море заволновалось. Откуда ни возьмись налетел сильный, холодный ветер, такой, что даже до них, стоящих почти около самых ворот, стали долетать солёные брызги. Мэри, не замечая этого, смотрела лишь на него. Платье ее затрепетало, вздулось от сильных потоков, стало похоже на огромную медузу. Как странно, разве сегодня обещали шторм?              — Мэри, Мэри, пойдем. Поговорим в городе, я угощу тебя пудингом или пирогом.              Он подошёл к ней и взял за руку, быстро поведя к воротам. Волны становились все выше, неистовее. Они заглатывали берег и песок, мутная вода пеной билась о камни. Дилюк всегда говорил, что шторм — это не шутки, и он приучил Кэйю относиться к нему с уважением и опаской.              Мэри безропотно пошла за ним, пытаясь безуспешно заглянуть в глаза. Кэйа шёл, не останавливаясь. Ветер швырял грязь и цветы, путал волосы и мысли. Лишь у самых ворот он не выдержал и оглянулся.              Ему показалось, что в ветвях блеснуло что-то алое, знакомый до самых костей взгляд, что следил за ним цепко и остро.              ***              …Слёзы катились из ее глаз и падали на тёмное дерево стола. Они сидели в самом укромном месте, позади «Хорошего охотника». Мэри плакала и небо, что ещё час назад было синим и безоблачным, плакало вместе с ней неприятной, мелкой моросью.              — Тебе ведь кто-то нравится, да? Я ведь видела, что ты иногда застываешь и смотришь вникуда. Ах, какая я глупая — я думала, что ты вспоминаешь меня… А ты… Неужели у тебя тоже все… безответно?              Она смотрела на него с безнадёжным ожиданием во взгляде, а Кэйа думал: какая же ты смелая, Мэри, что набралась сил сказать о своих чувствах.              А я вот, видимо, тот ещё трус.              Он кивнул. Мэри всхлипнула в последний раз и затихла.              — Вот как. Прости, что надоедала тебе.              — Не извиняйся! Спасибо, что ты так хорошо обо мне думала. Просто… — он не удержался и смахнул с ее волос листик. Она улыбнулась сквозь слёзы.              — Просто у тебя тоже есть кто-то, о ком ты постоянно думаешь. Я понимаю.              Они помолчали. Мэри встала, отряхнула платье и помотала головой, смаргивая с ресниц последнюю влагу.              — Кэйа, ты такой хороший и добрый. Жаль, что этим кто-то оказалась не я.              В какой-то мере Кэйе тоже было жаль. Как же было проще, если бы его сны и душу не заполонили когда-то давно мягкие перья, если бы алые глаза не прожгли в его сердце дыру.              Он проводил ее до дома и медленно пошёл по той же дороге. Пусть шторм все ещё бушует, пусть его смоет волна в неистовое тёмное море, пусть.              Он должен увидеть Дилюка, услышать его мягкий, тихий, самый желанный голос.              Остальное — во всех мирах, что рождались и умирали где-то в вышине — было неважно.