Волшебные чернила

                    Теперь его сны стали другими: в них не было места мертвому морю, темному фрегату с изящным драконом и безмолвности беззвездной ночи. Теперь каждый сон — драгоценный камешек в шкатулке, звонкая монета в копилке его души.              В каждой грезе теперь был он, тот огненный тёплый мальчик с лучистой улыбкой и смехом, от которого все внутри пузырилось яблочным сидром, перетекало через край — и Кэйа сам улыбался ему, широко-широко, чувствуя, что никогда не позабудет ни этого лица, ни этого смеха.              Они вместе бегали по городу, перепрыгивая через несколько ступеней разом; хихикая, брызгали друг друга капелью из фонтана; играли в холодной, колодезной воде в озере неподалёку; лежали, соприкоснувшись головами на равнине, поросшей высокой травой и мелкими жёлтыми цветами; плели венки и цветочные браслеты; собирали янтарные отблески на морском мелководье; ловили перепуганных крабов.              Кэйа оглядывался вокруг и не узнавал свой город — вроде бы Мондштадт оставался тем же самым: все те же фрески и барельефы на стенах, белые шпили собора, домики с черепичной крышей, знакомые до последнего булыжника тихие улочки, увитые плющом, и в то же время он был совсем другим — будто бы светлее, чище и моложе.              И окрестные пейзажи он тоже не мог сличить в своём уме воедино. Там, где в реальности были лишь поросшие хмелем, барвинком и клевером холмы, во снах возвышалась небольшая деревенька с огромной и высокой мельницей в центре; на пустынных, лохматых от лопухов и колючих от чертополоха низких предгорьях рос виноград, оплетая своими лозами штакетники. Незнакомые тропинки, неизведанные, исчезнувшие во времени дороги — во снах мир расстилался перед Кэйей ласковой, нежной простыней, а мальчик водил его по ней, не переставая задорно улыбаться. Лишь иногда его улыбка трескалась, становилась тонкой и печальной — набегала на солнце хмурая тень — и Кэйе хотелось никогда бы этого не видеть.              Мальчик всегда замирал, стоило Кэйе позвать его вниз, к виноградникам и красивому старому дому с острой крышей и башенками по краям, просторным балконом, увитым цветами, что возвышался посередине. Иногда Кэйе казалось, что там кто-то стоит и смотрит прямо на них, заслоняя лицо рукой от яркого солнца. Кто-то звал их туда — в прохладу поместья, ждал их, как ждут возвращения своих детей. Мальчик застывал и отворачивался, прятал свои глаза за копной алых волос, как лисица прячет мордочку в пушистом хвосте от мороза. Кэйа звал, уговаривал: пойдём же, пойдём, там точно нас никто не обидит, чего ты боишься? Но мальчик мотал головой, вырывал руку из цепкой хватки и лишь повторял:              — Я могу, я не могу, не могу…              Он убегал — и растворялся в позолоте листвы и глазастых стволах берёз, оставляя Кэйю одного. И мир терял краски: они сходили с травы, неба, земли и воды, как сходит слишком бледная акварель с листа бумаги. Он выцветал, превращался в черно-белую карикатуру, небрежный набросок старого художника. Кэйа кричал ему вслед, просил вернуться и на последнем выдохе всегда называл имя, которое вдруг расцветало в уме огненными цветами.              — Дилюк!              Мир взрывался бушующей черной метелью, утопал в ревущем огне. Пред всем этим стоял тот маленький мальчик, держа в руках длинный, тяжелый меч, закрывая своей спиной дом с остроконечной крышей, Кэйю и далекий Мондштадт. Кэйа пытался до него коснуться, но лишь обжигал смертельным холодом руки. На секунду мальчик оборачивался — зарево глаз, упрямо сжатый рот, решительно нахмуренные брови. А потом раздавался полный боли и тоски птичий вскрик — и Кэйа просыпался: с зажатым до боли в руках одеялом и холодным потом на висках. Но такие концы были редки — чаще всего они всю ночь напролёт бегали по улицам, дерясь на шпажках от яблок в карамели, или грелись под ярким солнцем, упав в высокую траву.              Кэйа не знал, что и думать. Были ли эти сны лишь его желаниями, что обретали форму — или они несли в себе что-то иное, куда более важное? Ему некого было об этом спросить, поиски в библиотечном архиве тоже ничего не дали. Точнее, там было что-то — пустое место на полках, будто бы кто-то забрал оттуда папки и книги. Отсутствие — это тоже знак, словно кто-то намеренно подчистил, переписал под себя историю города.                                                 — Скажи, а почему ты никогда не залетаешь в Мондштадт? Хотя бы по ночам. Ты же в темноте совсем незаметный и бесшумный, не думаю, что кто-то тебя увидит. Или боишься кого-нибудь напугать?              Кэйа тогда обустраивал на дереве шалаш: наконец-то он нашёл большой и относительно целый отрезок жесткой ткани, какой накрывали и обматывали товары перед дальними путешествиями купцы. Она не пропускала ветер и воду, и теперь стала крышей его маленького уютного гнездышка. И спросил он об этом так, мимоходом, будто и не ждал ответа. Кэйа давно понял, что Дилюка нельзя припирать к стене, нужно действовать мягко и осторожно, идти, не боясь, по тонкому льду. Он как раз рассказывал о том, как проходила реконструкция кладбища за собором: почти весь город принимал участие в уборке и уходе за старыми, покорёженными непогодой и временем могилами, статуями и надгробиями. Дилюк слушал с жадным интересом, кисточки на его голове трепыхались, что уши у бродячей кошки, выпрашивающей ласку. Услышав вопрос, он неловко повёл крыльями — Кэйа выучил, что так он пожимает плечами, не зная, что ответить.              — Я не могу… Что-то не даёт мне войти. Словно барьер или невидимая стена. Даже если поднимусь высоко-высоко, все равно не пускает.              Кэйа от удивления выпустил из рук веревку.              — Но почему?              — Не знаю, — голос Дилюка не звучал обреченно, будто ему не было до этого никакого дела, но Кэйа знал, что это не так. Он любил и защищал этот город, а сам не имел права даже войти? — Когда-то давно один алхимик начертил на стенах специальные охранные символы, они не давали злу проникнуть внутрь. Может быть, по их мнению, я тоже одна из тварей, которую они не должны пропустить.              «Но это нечестно, — подумал Кэйа, — ты ведь не…»              Он не стал говорить этого вслух — знал, что переубедить Дилюка не получится, тот был самым упёртым человеком (и филином, да-да, Кэйа помнил, что человеком его считает только он сам), которого он знал. Поэтому лишь сжал кулаки — до боли и побелевших костяшек.              — А ты… хотел бы?              — Сначала очень сильно. Теперь, — Дилюк смущенно хмыкнул, — мне хватает и твоих рассказов.              Ах.               Так вот почему Дилюк всегда так норовил погнать его обратно в город. Может быть, он думал, что мешает Кэйе наслаждаться тем, чего сам был лишён — обычных прогулок по тенистым улочкам, посиделок за столиком у «Хорошего охотника», музыки лиры бардов и весёлой болтовни жителей. И Кэйа понимал, и ценил это, но все-таки — как бы ему хотелось хоть раз пройтись по Монштадту вместе. Дилюк бы ехал на его плече, как самая настоящая пиратская птица! А потом они зашли бы к Саре, и она накормила их самыми вкусными редисовыми шариками на свете. О том, что было бы, будь Дилюк человеком, Кэйа боялся даже думать — наверное, они бы всегда были вместе, рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он не позволил бы никому их разъединить.                                                 Поздняя весна завладела городом, и он сдался ей без боя. Всюду цвели деревья, зеленела молодая трава в клумбах. Даже фонтан на площади звенел будто капель. Завтра наступал май — пора последних занятий, отборочных в Ордо Фавониус и предвестник скорого лета. Кэйа лениво прогуливался по улочкам, думая, как же провести этот день: почему-то все эти годы именно в этот день Дилюк постоянно куда-то исчезал, и сколько Кэйа не сидел в ожидании на старом дубе, тот никогда не показывался. А потом, на следующий вечер возвращался, как ни в чем не бывало, не отвечая на расспросы.               В итоге, измучившись от безделья, Кэйа зашёл в Гильдию искателей приключений. Хотя он и не был ее официальным членом, но часто выполнял их поручения, если находилось свободное время или дела уводили его за стены города. Мелкие просьбы — от снять котенка с дерева до набрать ягод на вечерний пирог — но даже одна звонкая монетка моры никогда не будет лишней. До самого вечера он подстригал розовые кусты около отеля «Гёте», разносил по домам заказы из «Хорошего охотника», разгонял толпу поклонников около собора и даже помогал Вагнеру в его кузнице. Закончили они уже в фиалковой темноте апрельского вечера: затушили огромную печь, привели в порядок верстак, инструменты и склад. Проходя мимо главных ворот, Вагнер остановился.              — Как близко они в этом году подобрались, — хмыкнул он, — Впервые вижу их совсем рядом с городом.              Кэйа пригляделся. За стенами, низко пригибаясь к земле, сияли странные голубоватые бутоны.              Это ведь были они. Цветы из его снов!              — Что это такое?              Вагнер потёр бороду.              — Трава-светяшка. Говорят, раньше росла на каждом шагу: и в лесах, и в оврагах, и в полях. Ее даже использовали заместо свечей по ночам, да ты и сам видишь, как она светится. А потом, с каждым годом ее становилось все меньше и меньше, кто-то даже пробовал выращивать ее из семян у себя в садах, да гибла ещё даже не нарастив бутона. По одной байке она даже выводила заблудившихся путников на дороги, приводила их к очагу. А теперь вот… Появляется только в этот вечер. И стелется по тропинкам куда-то вдаль. Пробовали ее собирать, да только вянет она к утру. Неужто никогда не видел прежде?              — Никогда, — почему-то прошептал Кэйа, — И куда она ведёт? Кто-то пробовал пойти?              — Да много кто пытался. Да ничего в конце того пути нет, не забивай этим голову. Плутали всю ночь — и возвращались несолоно хлебавши. Иди лучше домой, гроза вон собирается.              Кэйа кивнул и попрощался, медленно побредя в сторону дома. Конечно же, он вернулся к воротам, как только Вагнер, насвистывая себе под нос, скрылся за поворотом. Тихий свет цветов манил его — как манит, должно быть, огонь бедных мотыльков. Ему казалось, что дорога, вымощенная этими светяшками, все эти годы ждала именно его, чтобы привести — куда? Он и сам не знал, но это было соблазнительным приключением, о котором завтра можно будет рассказать Дилюку. Тот, как обычно, посетует на его любознательность и беспечность, но…              Кэйа глубоко вздохнул и сделал шаг. Рыцари дремали на своем посту, и никто не увидел, как одинокая фигурка прошмыгнула сквозь ворота.              Ночь была темная, тёплая и густая — хоть загребай ее черничную мглу ложкой. Вдали клубилась гроза, мелькали вспышки зарниц. Несмотря на это, идти было легко и спокойно — мир сейчас принадлежал только ему, светлячкам и ночным бабочкам. Трава-светяшка ласково освещала ему путь. Кэйа не выдержал и даже сорвал несколько, собрав маленький сверкающий букетик — каждый цветок отрывался от земли с едва слышным мягким звоном. Пусть к утру их сияние пропадет, но Дилюку эту диковинку он покажет все равно.              Дорога вела его все дальше и дальше от города. Его огни почти скрылись за невысокими холмами. Здесь росли высокие, мощные деревья, обросшие мхом, кое-где встречались иссохшие и искореженные яблони, вишни и сливы, согнутые от старости словно старухи. К весне они принарядились — и теперь выглядели бедными, никому ненужными невестами. Лишь молодой хмель, как вечный любовник, оплетал старые ветви, душа в них последнюю жизнь.              Идя по свету цветов, он миновал дремучую чащу и взобрался на небольшой пригорок, откуда открывался вид на залитую ночью долину внизу. Здесь стояла и статуя Барбатоса, вся в пыли и потеках засохшей грязи. Мало кто добредал сюда в своих путешествиях, а уж монашки, что так бдели за состоянием божественных изваяний в городе, и тем более.              Отсюда хорошо стали видны пики морозных гор, сейчас их вершины были скрыты в густых непроглядных облаках. Грозовые тучи прошли земли Мондштадта по касательной, лишь несколько крупных капель ударило по земле, и рассеялись где-то на юге. Кэйа засмотрелся, как звездное небо поглощает остатки так и не случившейся бури, и сначала даже не заметил, что вокруг него самого что-то изменилось.              Теперь внизу не было привычного пейзажа — необъятного поля с редкими вкраплениями кочек и молодых деревцев. Вместо этого там, в центре, возвышался большой дом, чьи горящие окна прорезали ночную мглу. Повсюду были виноградники, пылали фонари около дорог и тропинок, ласково темнело вдали тихое озеро.                     Кэйа сам не понял, как сошёл с пригорка. Что-то притягивало его, манило в этот особняк — он знал, что там горят, потрескивая, поленья в камине, скрипят полы при каждом неосторожносном шаге, пахнет выпечкой и совсем немного — цветами роз, букеты которых расставлены по тумбам. Странное ощущение дома возникло так резко — Кэйа ощутил необъятную тоску и печаль — что так долго не возвращался сюда.              Все казалось таким знакомым: и тропа, по которой он шёл, и шелест листвы высоких кедров, и едва уловимый запах мокрой после дождя земли и винограда; Кэйе казалось, будто бы долгий, изматывающий путь наконец-то подошёл к концу. Сейчас он обойдёт дом — зачем тревожить прислугу посреди ночи? — постучится в совсем неприметную дверь, а за ней его будет ждать теплота огня в печи, теплота огненных глаз и таких же обжигающих рук. Какой же он глупец, раз так долго сюда не приходил!              Он уже занёс руку, чтобы аккуратно открыть дверь — он помнил, что из-за ночной сырости она порой заедала (откуда, откуда проросло в нем это знание?) — но ладонь пронзило острой, колющей болью.              Кэйа зашипел и опустил взгляд.              Он стоял посреди старых, обгоревших развалин. Вокруг не было ни виноградников, ни утоптанных тысячами ног и повозок тропинок, ни мягкого света фонарей. Лишь трава, хмель, обугленные доски, что когда-то были стенами и остатки рассыпающегося от старости фундамента.              Кэйа моргнул. Луна скрылась за тучами, и темнота накрыла низину плотным одеялом. Вместо фонарей повсюду опять мигали бутоны травы-светяшки, и теперь почему-то их свет показался Кэйе немного зловещим. Постепенно стали возвращаться звуки — и первое, что он услышал, было резкое хлопанье крыльев и своё имя, выкрикнутое обеспокоенным голосом.              — Кэйа!              Дилюк до крови вцепился клювом в его руку. Его глаза, отчаянные и расширенные от страха, сияли во тьме огненными агатами. Кэйа и сам вдруг понял, что стоит, мелко подрагивая и с дробно колотящийся сердцем. Ноги не держали, и он опустился в мокрую от выпавшей росы траву. Не стало вымощенной речным камнем дорожки, только земля и редкие вкрапления мелких цветов, чьи бутоны закрылись на ночь.              — Дилюк…              Дилюк выпустил его руку и чуть взмахнул крылом — ранка на ладони начала зарастать, щекотно стягивая кожу.              — Какой же ты… — начал он, но осекся, безнадёжно вздохнув.              — Дурак? — услужливо подсказал Кэйа. Его все ещё потряхивало, но рядом с Дилюком страх отступал, словно боясь обжечься. Приходило осознание, что сейчас произошло что-то очень, очень неправильное.              — Ну зачем ты сюда полез? Кто вообще тебя из города выпустил? Впрочем, не отвечай, а то я ещё больше разозлюсь.              Они помолчали. Кэйа сидел, облокотившись на остатки каменной колонны. Тишь ночи заполнил стрекот кузнечиков и далекие крики чаек, что даже сейчас летали над морем. Какое же все-таки красивое это было место, даже сейчас, заброшенное, покинутое и немного пугающее, оно несло странный покой и умиротворение. Почти как их дуб, с шалашом наверху и тайником в корнях.              — Что это было? — спросил Кэйа, притягивая Дилюка ближе: ему нужно было почувствовать, что тот настоящий. — Я видел дом и…              — Мираж, иллюзия, маленький осколок воспоминаний того, что здесь было в прошлом, — помолчав, сказал Дилюк. — Иногда артерии земли запечатлевают в себе места, события или даже людей, а при возмущении могут вновь показать это, как это сделали сейчас. Неважно это, главное, что я успел вовремя. Пойдем отсюда, доведу тебя до города.              Он попытался вырваться, но Кэйа ему не позволил: чувствовал, что тот что-то не договаривал. Успокаивающе провел уже вылечившейся ладонью по перьям и заметил, что во второй руке все еще сжимает маленький букетик из светяшек, которые все еще мерцали в ночи. Кэйа повел запястьем, и бутоны вновь отозвались тихим переливчатым звоном.              — Красивые, правда? Никогда их раньше не видел, — о своих снах, где поля и дороги были устланы этими же цветами, о том, как он вплетал синие бутоны в алые мягкие волосы, он не смог бы сказать даже под пыткой. — Я шел за ними от самого города. И они привели меня сюда. К тебе.              Только произнеся последний слова, Кэйа понял, насколько смущающими они вышли. Щеки опалил румянец — как хорошо, что в темноте этого не видно.              — В следующий раз… — кажется, Дилюк собирался прочитать ему очередную отповедь, но лишь прикрыл на мгновение глаза, пряча огненный свет, медленно выдыхая. — Просто будь осторожней, пожалуйста. И вот… Я хочу, чтобы она была у тебя.              Дилюк протянул ему маленький мешочек, сшитый из дорогого шелка и тонких золотистых нитей. Кэйа осторожно снял его с когтей и развязал ажурные тесемки. Внутри лежала красивая, искусно сделанная ювелирами прошлого старая брошь — темно-рубиновый камень, окаймленный узорчатой медью. За такую вещицу бедная Марджори заложила бы свою лавку, лишь бы заполучить ее в свои руки, а она вот так просто лежала на его ладони. Кэйа даже боялся представить, сколько моры сейчас могло стоить это украшение. Внутри камня словно бы тлели языки первобытного пламени — сейчас, в ночи, на его руке вспыхивали искры и яркие оранжевые блики.              Но они не могли потягаться с жаром огня, что горел во взгляде Дилюка. Тот смотрел на Кэйю ломко и как-то безнадежно.              — Тебе не нравится?.. Просто… я ведь тебе никогда ничего не дарил, это ты постоянно носишь и еду, и книги, и вообще… А мне очень хотелось хоть раз как-то сказать о том, что я очень тебе благодарен, что ты мне очень дорог, но если тебе не надо, то…              Кэйа спрятал лицо за волосами. Сердце сначала замерло, а потом лихо пустилось вскачь — как прыгают по лестнице рассыпанные с прилавка Сары молодые яблоки. Он выпустил из ослабевших рук букет, кое-как убрал в карман мешочек с самым прекрасным украшением, что он когда-либо видел — еще бы, ведь это подарил ему Дилюк! — и притянул его еще ближе. Легко ткнулся лбом в мягкие перья, носом — в холодный клюв, взглядом — в ярко-горящий костер.              — Я буду беречь ее. Но, пожалуйста, не думай, что ты должен как-то меня благодарить. Я делаю все это… Потому что просто хочу. Хочу проводить с тобой время, разговаривать и смеяться. Хочу, чтобы когда-нибудь ты рассказал мне о том, кто ты такой на самом деле. Надеюсь, когда-нибудь я стану достоин твоего доверия.              — Ты уже, — пробормотал Дилюк, — но поверь, Кэйа, не о чем там знать или думать.              Кэйа лишь вздохнул.              Оказалось, что этой тайне осталось существовать совсем недолго.                                                 —…Лев Юга, Дракон Востока, Сокол Запада и Волк Севера. Четыре покровителя, благословленные Анемо Архонтом, что защищают наши земли со четырех сторон света. А мы, рыцари Ордо Фавониус, должны быть им подмогой, служить верой и правдой Мондштадту…              Все новобранцы этого года, вступившие в орден, сидели в библиотеке, заняв все столы и даже расположившись на полу и ступенях. Кэйа думал, что со принятием в Ордо скучным урокам придёт конец, но руководство так не считало: им рассказывали о стратегии, геополитике, целительстве, картографии, о различных методах построений и тактике ведения боя. Это было интересно и познавательно, Кэйа не мог этого не признать, но вот эти лекции по истории, которую каждый ребёнок Мондштадта знал, кажется, наизусть просто потому что жил в этом городе, нагоняли тоску.              Он лениво черкал в блокноте отдельные слова, но больше — рисовал: разлет крыльев и совиные перья. Близился экзамен на получение полной лётной лицензии — и Кэйа с нетерпением его ждал. Ведь с планером можно будет наконец-то уговорить Дилюка на вылазку в ущелье Дадаупа! Там он заберётся на самую высокую скалу — и спрыгнет, расправив крылья и ловя свежий, слегка морозный ветер. А Дилюк будет лететь рядом, и Кэйа узнает, каким он видит мир с высоты своего полёта…              Магистр рассказывал о героях прошлого с искренним увлечением, его громогласный голос разлетался по библиотеке, бился в витражные стекла. Кэйа не мог не признать, что слушать его было интересно. Варка размахивал руками, ходил взад-вперёд, отчего звякали цепи на его сапогах и искрились ножны в свете настольных ламп и свечей. Удивительно, что такой вечно занятой человек выкроил время, только чтобы рассказать им о прописных истинах.              Вдруг рядом с ним кто-то зашевелился. Кэйа обернулся и увидел, что Джинн подняла руку, привлекая внимание. Магистр хмыкнул и кивнул с тёплой улыбкой.              — Что такое, юная мисс Гуннхильдр? Я что-то упустил?              — Нет, что вы! — Джинн чуть покраснела, но не растеряла уверенности, — Господин магистр, я думала, может быть вы сможете рассказать мне об этом больше… В нашей библиотеке есть одна книга «О героях Города Ветров и Свободы», я очень любила ее, когда была маленькой. И в ней мне хорошо запомнилась одна фраза: «…как священные звери Мондштадта защищают его на протяжении веков, а Барбатос вечно хранит нас под сенью ласковых ветров, так и рыцари охраняют его покой в солнечном свете, а ночью наступает время…»              — «…другого героя, что отстаивает наш сон в самый страшый час, и никто под его крылом не попадёт в беду, покуда на море не забрезжит темный рассвет», — продолжил Варка, — Умница! Я и не думал, что кто-то об этом ещё помнит!              Джинн зарделась ещё больше, но гордо выпрямила спину. В зале повисло молчание. Кэйа никогда раньше не слышал об этом раньше. Неужели… был ещё один, пятый хранитель этого города?              — Что ж, — Варка хлопнул в ладоши, — Про остальных защитников вы и так все знаете, не мне вас учить! Честно говоря, мне просто хотелось посмотреть на наших новобранцев в неформальной обстановке, ха-ха-ха! Так что давайте-ка добрый дядя магистр расскажет вам одну сказку. Или быль, кто же сейчас разберёт…                     — Когда-то давно наш с вами мир не ограничивался только этим городом. Отовсюду, как ручьи по весне, бежали дороги и стояли деревни, фермы и маленькие поселения. Кто занимался охотой, кто пахотой, кто выращивал виноград и делал вино. На старых картах, которые вы уже, нигде, к сожалению, не найдёте, наша земля не была такой голой и пустой. Повсюду царила жизнь, а люди собирали ее безграничные плоды. Даже сам город раньше был окружён огромным озером, где вода была вкуснее яблочного сидра, а не стоял около вечно штормящего моря. Жить да и жить бы в том золотом дне, но в один миг он обернулся кошмаром.               Однажды на Драконий хребет поднялась одна исследовательская экспедиция. И то ли они сделали что-то не так, то ли просто настало время, но с тех пор на земли Мондштадта то и дело сходили лавины, налетали страшные метели и бури. Пугали бедных жителей и зазевавшихся путников… А потом пришёл и мороз. Он губил посевы и плоды, вода в озёрах и реках покрывалась льдом — даже в далеком порту морякам приходилось прорубать себе путь с помощью топоров и копий. Дичь ушла из лесов, а торговцы из других стран боялись пускать сюда свои караваны. Почти все нагорье Ревущих ветров, где сейчас лишь пустые равнины и поля, раньше были отданы виноградникам. С них собирали ягоды и делали самое лучшее вино в Тейвате. Но и их холод не пощадил.               Все медленно умирало, и даже в самом городе с каждым днем становилось все холодней. Говорили, что по ночам иней полз по стёклам и тушил очаги. Но тёплые ветра хоть немного сгоняли стужу прочь — и жители привыкли, нашли семена, каким не страшны были заморозки. На этом можно бы было и закончить, но… Как видите, это был не конец.              Варка прервался и сумрачно вздохнул. Кэйа слушал его, не отрываясь, всем телом подавшись вперёд.              — То, что проснулось в самом сердце Хребта и пришло тогда в Мондштадт, на этом не остановилось. Одной весенней ночью с самой высокой горы сорвалась огромная льдина, она раскололась на поляне близ Нагорья, и весь мир заполонил нетающий снег. Люди не могли даже к нему прикоснуться, на коже сразу же появлялись красные пятна от обморожения. Казалось, будто сами боги обрекли Мондштадт на скорую погибель. Трава, деревья, животные, вода в родниках — все застывало, стоило хладу подобраться ближе. Никто не знал, что с этим поделать, думалось, что наша страна обречена… Джинн, может быть, в твоей книге было написано, что случилось дальше?              Он ободряюще посмотрел на неё, и Джинн встала со своего места, расправив плечи. Все взгляды сразу же переместились на неё.              — Да, магистр. Когда казалось, что Мондштадт ждёт верная медленная погибель, один мальчик сбежал из дома, прокрался мимо рыцарей, что ограждали путь к льдине, и вошёл в бушующую метель. Все думали, что он погиб так напрасно… Но через несколько дней глыба разлетелась на осколки и растаяла, а холод отступил — и больше никогда не выходил за границы гор.              — Все так, моя девочка. После этого мальчика искали по всему Мондштадту, надеялись, что он смог уцелеть. Но даже меча не нашли.              — Но почему он это сделал? — спросил кто-то.              Варка мягко усмехнулся и взъерошил волосы у себя на затылке.              — Он любил Мондштадт и также, как и вы, был новичком в Ордо Фавониус. Впрочем, по записям он был даже младше вас, а его уже прочили в капитаны. Да и жил этот мальчик не в самом городе… Как я уже говорил, где-то там раньше была знаменитая на весь свет винокурня, а он был ее наследником. И первыми, кто почувствовал весь ужас той катастрофы, были именно ее жители и работники. Наверное, он не мог просто смотреть, как погибает его дом и дело его семьи. И попытался сделать хоть что-то. Кто знает? Возможно, это лишь легенда, байка, которой пугали непослушных детей по ночам. Может быть, этого мальчика и вовсе не было. Говорили, что после этого многие видели по ночам маленькую птаху, что парила в небе, защищая припозднившихся путников от бед — и считали, что тот парнишка и стал той птицей. Но кто его знает, быль это или просто сказка.              «Он был, — подумал Кэйа. Что-то ломалось внутри него, кололо рёбра, резало сердце острой болью, — Он был и есть, и все также любит и защищает этот город, даже если никто о нем не помнит»              Даже если имя его было забыто, стёрто чьей-то злой рукой из книг, истории и людской памяти.              Дилюк был — а Кэйа каким-то шестым чувством понял, о ком была эта грустная сказка, без начала и конца, — и не мог даже увидеть то место, ради которого пожертвовал всем.              Кэйа опустил руку в карман и до боли сжал в ладони брошь, нагревшуюся теплом его тела.              Солнце билось своими лучами в витражные окна. В библиотеке повисло молчание, которое нарушил лишь хлопот крыльев. Птичья тень упала на согретые доски пола — Кэйа с отчаянной надеждой поднял голову.              Это был лишь голубь, чьё курлыканье ручейком разлилось по тихому залу.