You never met me

      Надпись была вырезана чем-то острым и выглядела очень старой: выемки пожелтели, хоть и остались довольно четкими.       Что происходило? Неужели кто-то из прошлых жильцов носил его имя? А если нет, могло ли это оказаться случайностью?       Что, если кто-то узнал, что он будет снимать это место? Кто-то из предыдущих владельцев обладал подобной причудой? Даром, позволявшим видеть будущее? Хотел ли тот человек передать ему послание? Предупредить об опасности? Как действующий номер один он мог предотвратить грядущую катастрофу и…       Что-то маленькое выпало из отверстия в бортике, когда Изуку подцепил его пальцем: это был серый, сложенный вчетверо кусок бумаги. С громко бьющимся сердцем он развернул его.       Эй, Деку. Ты никогда не встречал меня, но я знаю о тебе все. Твое любимое блюдо — кацудон, и ты настолько обожаешь сладкое, что соус в нем напоминает сахарный сироп. Однажды я попросил тетушку Инко поделиться рецептом и узнал, насколько безнадежны твои вкусы. Ты уже купил те идиотские красные кроссовки?       Удивление, что накрыло его, оказалось сокрушительным. Он пошатнулся на месте, строчки перед глазами расплывались.       Деку       Незнакомое прозвище показалось близким, тронуло что-то в душе, задевая невидимые струны. Неожиданно Изуку ощутил родство, словно с собственным геройским именем. Он действительно обожал кацудон, а особенно — сладкий, но никто, кроме мамы не знал этого. Никто никогда не называл ее тетушкой и не интересовался им настолько, чтобы узнать о пристрастиях в еде. Ощущать внимание оказалось приятным, таким… необходимым. Изуку и не предполагал, что нуждается в нем настолько сильно.       Он перечитывал послание снова и снова, скользя пальцем по ветхой бумаге. Опять и опять изучал каллиграфический почерк, пока не зацепился о предложение о кроссовках.       Изуку и правда имел такие. Купил на распродаже, даже не задумываясь о том, будет ли носить, а потом бросил в шкаф, где они и хранились до этого момента. Было ли уместно сейчас навестить маму? Если она не разобрала вещи, то кроссовки до сих пор лежали на второй верхней полке в его старой комнате. Аккуратно сложив послание, Изуку убрал его в карман джинсов, а потом глянул на часы: пять минут шестого.       На ходу доставая телефон, Изуку пошел к выходу. Связка ключей висела на крючке около двери, откуда он и сорвал ее, а потом буквально вылетел наружу, движимый нервным азартом, которого не испытывал с подростковых лет. Мама ответила после третьего гудка и очень обрадовалась тому, что он хочет приехать: в последнее время со всеми геройскими обязанностями они виделись очень редко.             Дорога до Мусутафу заняла у него три часа.       — Изуку! — воскликнула она, как только он вышел из машины. На улице совсем стемнело, и желтый свет фонарей позолотил ее кудри. На ней был махровый халат, который Изуку подарил ей несколько лет назад. — Наконец-то! Я уж думала, ты не приедешь!       — Привет, мам!       Он захлопнул дверь и неловко поправил футболку: влажная ткань противно липла к коже. Мама успела спуститься с веранды, пока он доставал пакет с пончиками, которые купил ей. Но она даже не обратила на пакет внимания, только бросилась ему в объятия. Изуку осторожно обнял ее в ответ.       — Все хорошо. Все в порядке.       — Ты рискуешь собой каждый день, — всхлипнула она. — Рискуешь и едва не умираешь. Я даже не знаю, увижу ли тебя снова! Боюсь включить новости и узнать, что тебя больше нет.       Гладя ее по спине, он коснулся губами растрепанной макушки. С годами мама становилась все меньше и меньше, а жалость к ней росла все больше и больше. Быть может, поэтому он не спешил ехать в гости, просто не мог глядеть на нее и не испытывать поглощающее чувство вины.       — Мы обсуждали это. Я — герой, я спасаю жизни.       — Но кто-то же должен спасать твою?       Огромные зеленые глаза казались выцветшими, когда она подняла их и встретилась с ним взглядом. Прозрачные слезы бежали по щекам. Что-то в груди Изуку болезненно сжалось, и он первым прервал зрительный контакт.       — Пойдем, я заварю тебе чай.       Он взял ее за руку, словно маленького ребенка, и повел за собой. Мама продолжала плакать и цепляться за его ладонь, пока он не опустил ее на один из стульев и не начал крутиться, открывая шкафчики. Со времени, когда он знал, где и что лежит, утекло много лет.       — Самый крайний, нижняя полка.       — Спасибо.       Сев напротив, он подвинул ей чашку с чаем. Аромат мяты и мелиссы распространился по кухне.       — Ты все-таки купил его? Тот старый дом.       — Да, — улыбнулся Изуку. — Сегодня отдал документы.       Она громко высморкалась:       — И как? Ты счастлив?       — Да. Знаю, что не смогу проводить в нем много времени, но все же… я чувствую облегчение. Наконец-то я нашел свое место.       Мама какое-то время молчала, обдумывая его слова, а потом улыбнулась. Когда она так нежно улыбалась ему, ее лицо становилось гораздо моложе, напоминая ту Инко, которая еще не была матерью героя номер один, обремененной постоянным беспокойством.       — Тогда это правильный выбор. Ты все сделал правильно, Изуку.       Изуку и понятия не имел, что эти слова окажут для него такое влияние: он едва сдержал слезы, чувствуя поддержку родного человека. Никто из друзей не одобрил его в импульсивную покупку, скептически отнесясь к словам о том, что он слушает свое сердце. Удивительно, насколько мало значила интуиция по сравнению с рациональностью.       — Спасибо, — его голос дрогнул.       Еще долгое время они провели за разговором и закончили лишь тогда, когда мама начала клевать носом. Была почти полночь, но она не ни разу не пожаловалась на позднее время, радуясь тому, что сын приехал навестить ее. Изуку мягко отвел маму в спальню, а сам тихонько поднялся в свою спальню, собираясь отыскать свои старые кроссовки.       Те нашлись там же, где он их оставил: немного выцветшие, но такие же красивые. Красные, с мультяшными стикерами взрывов и толстой черной подошвой. Один из шнурков завязался так туго, что Изуку потратил несколько минут на то, чтобы его развязать. Странно, но он ни разу не носил их. Пусть они были и удобными, и хорошо смотрелись на ноге, он только любовался ими, вытаскивая из коробки.       Он опустился на кровать — та все еще была покрыта одеялом с изображением Всемогущего, которое он купил в средней школе.              В комнате почти ничего и не поменялось: постеры героев, полки с коллекционными фигурками, куча хлама на письменном столе, которая теперь лежала в большой пластиковой коробке. Монитор, который раньше являлся старой моделью, теперь казался настоящим динозавром. Круглая кнопка на системном блоке мерно мигала, показывая, что розетка включена в сеть.       Изуку медленно перевел глаза на деревянную рамку — единственную вещь, что стояла на тумбочке рядом с кроватью. На фотографии пятилетний он стоял один, улыбаясь светлой, немного печальной улыбкой. Слегка не по центру: почему-то он всегда вставал у края, словно оставляя место для кого-то другого. Человека, которого ему всегда не хватало.       Руки дрогнули. По какой-то совершенно идиотской причине ему показалось, что красные кроссовки были частью того самого человека. Что взрывы на них что-то значат, и найденное послание было написано именно им. Он прижал обувь к груди и какое-то время сидел с закрытыми глазами, раскачиваясь и пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.       Наконец, он достал телефон и набрал лучшего друга. Шото взял трубку после третьего гудка:       — Зуку? Ты на ночной смене?       — Н-нет, я... Шо-кун, кажется, я схожу с ума.