Василек и незабудка

Тоша потускнел. В его взгляде все еще сохранялась прежняя нежность, а вот привычного запала уже не было. Он все также преподавал в училище, но свободное время стал меньше проводить в мастерской за сочинением новых композиций или написанием холстов. Антон начал больше пропадать в книгах, особенно по психодинамике, но всегда был рядом со мной. Он вообще взял за привычку постоянно находиться как можно ближе: в перерывах между занятиями приходил ко мне в аудиторию и неотрывно наблюдал, а когда я спрашивал, что происходит, лишь загадочно улыбался и говорил «просто любуюсь»; пока я подготавливал материалы для группы, сидел рядом, положив голову на мое плечо; не упускал возможности утянуть с собой под одеяло и прижать к себе, обжигая шею горячим дыханием. Наши отношения не претерпели каких-то глобальных изменений, но вот взаимодействие с окружающими стало вызывать у Антона дискомфорт — это было заметно в жестах, мимике, его переполняла неприязнь и пассивная агрессия. К счастью, это не распространялось на его подопечных, с ними он был спокойнее и радушнее. Когда Антон все же вынужденно уезжал из-за организации выставок, то по возвращению обязательно привозил букет полевых цветов — васильки и незабудки. Я как-то спросил: — Почему именно они? — Только они ассоциируются с тобой. Твои глаза такие же прекрасные, волшебные и необыкновенные, как васильки. А незабудки…. Я же обещал, что не забуду нашу первую поездку в клинику… И тебя я тоже ни за что не забуду. Перемены затронули и его полотна. Их палитра стала скуднее, мазки были более жёсткими и резкими, но то ощущение внутренней теплоты и гармонии все еще сохранялось. Я однажды рассказывал в училище про Антона, приводя его в пример, как «хорошего учащегося, который прикладывал максимум усилий», а кто-то из моих подопечных тогда восхищенно произнёс: — Он как из сказки! Такой сильный, умный и все может! А я лишь улыбнулся и кивнул: — Если бы про него написали то, эта сказка была бы про художника, который раскрасил серый мир. Он и правда был художником, влившим в мою жизнь самые яркие цвета. Жаль только, что эти краски так быстро начали выцветать. Постепенно визиты в клинику свелись к нулю. Станислав Владимирович не оставлял попыток дозвониться до Антона и добиться его возвращения в стационар. По началу я имел глупость ответить на пару таких звонков, но это не заканчивалось ничем, кроме взаимного парирования доводов «за» и «против» поездки на осмотр. Чуть позже номер Шеминова, названивавший попеременно то Антону, то мне, то Майе Олеговне, был отправлен в список заблокированных. Майе я, с трудом оправдываясь творческими блоками и неимением достаточного времени из-за выставок и концертов у ее сына, объяснил, что на неопределённый срок он отказался посещать врачей. Она крайне недоверчиво отреагировала на мои пояснения, но все же согласилась при условии, что я повлияю на состояние Антона и помогу ему при необходимости. Люк по-прежнему жил в мастерской. Мы купили ему клетку, обустроили и дополнили её лабиринтами. Иногда Тоша мог под вечер затащить меня в комнату и подолгу играть с мышаком, выстраивая разные препятствия, а затем наблюдать, сидя за столом и положив подбородок на сложенные руки. Я не особо понимал, для чего там нужно мое присутствие, но было приятно проводить время рядом с любимым человеком. И вот, в один из таких вечеров наступил очередной сбой: когда Антон придумал очередную «загадку», Люк вместо того, чтобы с лёгкостью с ней справиться, заметался по клетке и в конце концов зажался в дальнем углу. Мои глаза встретились с непонимающим и напуганным взглядом напротив. — Арс, что с ним? Об этом тогда говорил Стас? Я был в замешательстве, не знал, сигналом чего может быть такое поведение животного, но решил сильно не нагнетать: — Не знаю, может быть и так, а может он просто вымотался. Не забывай, у него хоть КИ и выше нормы, но это все-таки мышь, а не человек. Знаю, это прозвучало совсем неубедительно, но больше в голову ничего не пришло. И, к сожалению, Антон оказался прав. В течение недели состояние Люка продолжало ухудшаться. Он перестал есть, а при попытке достать из клетки бросался на руки и сбегал. Это вынудило меня связаться с Дмитрием Темуровичем, который попросил в срочном порядке привезти мышака в клинику. За что я действительно благодарен Позову так это за то, что он, в отличие от Шеминова, не стал даже предлагать привезти с собой Антона. Я стоял у дверей лаборатории и через стекло с опаской наблюдал за манипуляциями, которые проводил Дмитрий. Где-то через час он вышел с рассеянным взглядом. — У Люка начался регресс. — констатировал мужчина, смотря куда-то в пустоту больничного коридора, — Это необратимо. Мозг начинает умирать. Нейроны не пропускают импульсы с нужной интенсивностью и частотой. — каменно добавил Позов. — Неужели…это ждет и Антона? — я смотрел с мольбой, надеясь не услышать неизбежный ответ, который будет равносилен смертному приговору. — Боюсь, что так оно есть. Вопрос только во времени. Внутри что-то с грохотом оборвалось, дальше я ничего не мог и не хотел слышать, в ушах стоял до тошноты противный звон. Я не помню, как покинул больничный городок, как доехал до дома, но на пороге квартиры столкнулся с Антоном, который застыл с немым вопросом во взгляде «Все плохо?». В уголках глаз предательски защипало, я только смог кивнуть и сделать шаг в раскрытые объятия, закрыв лицо руками. В тот вечер мы просидели рядом друг с другом несколько часов, вжимаясь плечами в соседнее. Сначала молча, пока Антон дал мне время собраться с силами, потом пытаясь найти отсутствовашие варианты спасения, а затем осознавая безысходность и надеясь на то, что в запасе есть хоть немного времени. Через несколько дней мне позвонил Позов. Люк умер от обезвоживания. Вскрытие показало, что его мозг был почти полностью разрушен. По просьбе Тоши мы забрали тельце из клиники и похоронили его в палисаднике за нашим домом. Именно в тот момент, когда я стоял над свежевскопанной землёй, держа в руках заступ, пришло окончательное осознание, что обратный отсчёт запущен.