Василек и незабудка

Следующий год был лучшим периодом в моей жизни. Мы снова были вместе. Я был счастлив, но тогда ещё не знал, что скоро запустится обратный отсчет. Антон рассказал о нас матери в тот же вечер. Она была шокирована, но увидев, как изменился её сын, приняла нас. Ира отнеслась понимающе и просто перевела общение в дружеское русло. А Вика как всегда была полна безразличия. Мы жили в моей квартире, которая теперь не была до потолков заполнена звенящей тишиной. По вечерам Тоша устраивал мини-концерты за старым роялем, оставшимся от прошлых владельцев, и читал стихи практически на всех языках мира. Оказалось, одаренность Антона не ограничивалась искусством, но и включала в себя полиглотство. Его голос был настолько чарующим, что периодически я засыпал у него на плече под очередной вирш. Одну из комнат заполнили незаконченные холсты, дописывая которые он рассказывал про лессировку и карнацию. Я слушал, затаив дыхание, перебив лишь единожды, и на вопрос о том, что для него служило вдохновением получил моментальное «Только ты». Мы вновь вместе ездили в клинику, с улыбкой вспоминая первый визит. Павел Алексеевич был приятно удивлен результатами бесед с Антоном и заявил о выравнивании эмоционального фона и улучшении чувственного сознания. А Шеминов предложил посетить симпозиум, на котором проведет презентацию проведённого эксперимента. Я пытался возразить, но Антон согласился, желая пообщаться с объединением профессоров и выслушать их мысли о возможном дальнейшем прогрессе. Вообще, он много стал читать про психологию и психиатрию, просил меня рассказать ему больше про сознание и подсознание, интересовался у Павла Алексеевича на сеансах о кластерах психических нарушений. Меня уже тогда стало напрягать такое повышенное внимание к этой теме. Я пробовал узнать у Антона, чем оно вызвано, но он лишь отшучивался: — Просто хочу знать, что за бедлам творится в головах у моих врачей, что им пришла идея сделать из кретина, вроде меня, подобие гения. И вот он уехал в другую страну, в сопровождении своих врачей и компании Люка, ИК которого уже давно пробил верхнюю границу нормы. Они оба стали удачными попытками эксперимента и теперь служили объектами исключительного интереса. Симпозиум длился 3 дня, которые для меня казались бесконечно долгими. Мы созванивались за это время несколько раз, но этого было катастрофически мало, потому что разговоры ограничивались парой тройкой минут, а потом на фоне появлялись голоса Станислава Владимировича и Дмитрия Темуровича. Он наконец-то вернулся, держа в руках коробку, из которой доносилось еле слышное шуршание. Я остановился на пороге с вполне логичным вопросом во взгляде. А дальше последовал большой монолог Антона о том, что произошло за эти дни. Единственно правильное решение — молча выслушать. И с этого самого момента все начало по-немногу давать сбой и ломаться…. «Все было в порядке до момента, когда началась конференция. Заселение в отель прошло без проблем, несмотря на ажиотаж, который вызвал наш приезд. Все, на удивление, гладко, за исключением смены в поведении врачей. Я, наконец-то, понял. Они не воспринимают меня человеком. Я — удачный эксперимент, экспонат для восторженной публики…. Понимаешь? Может, это попахивает неблагодарностью, но это выбивало из колеи — отношение ко мне как к подопытному животному. Постоянные напоминания Станислава Владимировича о том, что он сделал меня тем, кто я есть, или что я — отправная точка для будущего успеха человечества, но не более. Раньше было проще, было иначе. Раньше я считал его и других докторов из клиники выше себя, видел в них нечто божественное. А теперь, они просто люди, которые по собственной глупости считают себя титанами мысли. Как заставить его понять, что не он создал меня? Шеминов идет по тому же ошибочному пути, что и люди вроде моих бывших «друзей», потешающиеся над слаборазвитым человеком, не понимая при этом, что он испытывает те же самые чувства, что и они. Он и не догадывается, что задолго до встречи с ним я уже был личностью. Даже Дмитрий Темурович не может справиться с его напором уверенности в превосходстве. Их попытки пресечь мой контакт с кем-либо из профессоров не вызывали ничего кроме злобы. Моей задачей было привлекать внимание, как красочная витрина. Разве я лишь подопытный, который по гроб жизни должен им за то, что они сделали из меня «исключение»? Меня так однажды назвал Павел Алексеевич. Вполне демократичный термин, позволяющий избегнуть ярлыков типа «гениальный» и «неспособный». «Исключение» можно отнести к обоим концам умственного спектра, так что я всю жизнь был «исключением». Как же это, однако, абсурдно — «простой человек» вроде Стаса посвящает жизнь тому, чтобы делать других суперталантами. Он мечтает войти в историю великим учёным, который стал благодетелем для бракованных людей, стать новым Фрейдом, совершившим прорыв. Но, несмотря ни на что, в нем жив пресловутый страх учителя перед талантливым учеником, страх мастера перед тем, что подмастерье обесценит его работу. Этот страх очевиден и понятен, но легче от осознания не становится. Стас видел мое недовольство, но власть позволяла ему вести выгодную игру, не обращая внимания на мои потуги в сопротивление. И вот меня в сопровождении Павла Алексеевича провели к кафедре, на которой уже стояла клетка с Люком. Мы были главной приманкой этого вечера, и председатель торжественно представил нас. Я почти ожидал, что из его уст вырвется что-то наподобие крика зазывалы на рынке. Однако он сказал: — Прежде чем вы услышите сам доклад, мне хочется сказать несколько слов. Все мы уже слышали о совершенно поразительной работе, проделанной профессором нейропсихологии Шеминовым Станиславом Владимировичем совместно с его ассистентом — кандидатом наук Дмитрием Позовым. Нет нужды повторять, что мы ждем доклада с понятным нетерпением. Предоставляю вам слово! Шеминов занял место за трибуной. Он весь искрился от осознания того, какого успеха сумел достичь. А я пытался сосредоточиться на Люке, который из-за шума зажался в углу клетки и неотрывно смотрел на меня чёрными глазками-бусинками. Это успокаивало — я не один беспомощный, не один вынужден плясать под дудку «Мессии». За все выступление Стаса я выцепил две фразы: Первая о том, что, оказывается, достигнув максимума разумности Люк повел себя странно. Иногда он совсем отказывался работать, даже когда был явно голоден. Иногда же, успешно решив задачу, он вместо того, чтобы полакомиться, ни с того ни с сего начинал бросаться на прутья клетки. А когда на это из зала спросили, нельзя ли предположить, что это странное поведение прямо связано с уровнем разумности, Шеминов уклонился от ответа и поспешил перевести тему. И вторая, касающаяся меня и, собственно, объясняющая, почему я сейчас здесь с этой коробкой в руках. Когда речь зашла о моем прогрессе, он, буквально, втоптал меня в грязь. Эти слова до сих пор звенят у меня в голове, выводя из себя: — Все мы, участники эксперимента, горды сознанием того, что исправили одну из ошибок природы и создали новое, совершенно исключительное человеческое существо. До прихода к нам Антон был вне общества, один в огромном городе, без умственного аппарата, без способности к нормальной жизни. У него не было прошлого, не было осознания настоящего, не было надежд на будущее, Антона Шастуна как полноценного человека просто не существовало….» Последние слова он отчеканил металлическим голосом, его взгляд стал будто стеклянным, он сжал коробку так, что костяшки на руках побелели, а на картоне появились заметные вмятины. Я медленно подошёл ближе и аккуратно обхватил его ладони своими, перехватывая бокс. Это был небольшой картонный ящик с десятком мелких отверстий по бокам. Я посмотрел на Антона, потом снова на коробку. — Тош, ты забрал Люка с собой? Стас в курсе? — Нет, он не знает. Думает, что мышак сбежал ещё тогда на собрании. Я сам не понял, как открыл клетку, а потом, в общей суматохе, незаметно спрятал его в карман и унес с собой. Видимо сработала синергия под негативным впечатлением. Он говорил, уперев взгляд куда-то в пол, смотря в пустоту. От этого зрелища внутри нарастал мерзкий ком. — Антош, все в порядке. Я рядом. Я отставил коробку на тумбу, сделал ещё шаг, оказавшись вплотную к Антону, и заключил его в объятия, стараясь вернуть в реальность и вырвать из отвратительного воспоминания. Он дышал так глубоко и часто, казалось, что Антон на грани срыва, масштабной истерики. Его руки сжали мою талию, а голова медленно опустилась на плечо, футболка на котором вскоре начала впитывать слезы. Антон весь дрожал не то от плача, не то от переполняющего его отчаяния и страха. Мы простояли так порядка 10 минут, а потом он шумно выдохнул и отстранился, через силу улыбаясь. — Арс, пойдем в комнату. Я так устал. Мне станет легче, если посплю, -, увидев мой растерянный взгляд, он поцеловал меня в щеку и подарил, теперь уже, привычную теплую улыбку, — Не волнуйся ты так, глупый. Я, правда, в порядке. Просто эти слова Шеминова все ещё слишком претят. — Я все понимаю, — внутреннее напряжение не отпускало, но, по крайней мере, Антон смог, хоть немного, дать волю эмоциям, — Пойдем. Давай ты ляжешь, а я приготовлю чай, отнесу Люка в кабинет и потом приду к тебе, хорошо? — Угу, — он устало потер глаза и пошел в нашу комнату, остановившись в дверях, — Только возвращайся скорее. Антон скрылся в темноте, а я направился на кухню, по пути зайдя в мастерскую, где оставил коробку с мышаком, поставив ему мисочку с водой и закинув немного крупы и кусочки фруктов. Потом наспех заварил чай и вернулся в комнату к Антону. В тот вечер он уснул невероятно быстро, уткнувшись мне в бок и не отпуская руку.