Фиксики

Андрей зашел в гримерку и замер, пораженный узнаванием. В помещении не было ничего необычного, таких миллион в разных городах: бежевые ДСП-шные панели на стенах, на одной большое зеркало, под ним старый советский темно-коричневый лакированный стол. Точно такие же столы, сдвинутые к другим стенам, были покрыты белыми пластиковыми скатертями, на них - еда и напитки по райдеру, тут и там были расставлены пластиковые стаканчики, какие-то еще полные, какие-то уже полупустые. Поцарапанные металлические стулья с подранной дермантиновой обивкой были составлены в полукруг, чтобы можно было сидеть друг напротив друга и разговаривать, и оставалось еще пространство для тех, кто стоит. Раньше, правда, в гримерке ошивалось больше людей: вездесущие журналисты, снятые телки, обязательные знакомые знакомых, которых неизвестно кто вписал, несколько ушлых фанатов, просочившихся на бэкстейдж… тогда сказали бы "за кулисы". Сейчас сюда пускали по строгим спискам. Может, в этом городе, а может, в каком-то другом Мишка сидел у стола, в одной руке был стакан, в другой - сигарета, полуголый, потный после концерта, с поникшими иголками. Он, наклонившись вперед, эмоционально объяснял что-то левому кадру, размахивая рукой с сигаретой, угрожая поджечь волосы сидевшей рядом Мышке. Замечая это, он виновато косился на нее, затягивался и принимался двигать рукой со стаканом, то и дело расплескивая темное пойло из стакана Лосю на джинсы. Андрей протиснулся между людьми у стола, налил себе, вернулся к кругу: Мишка, исчерпав заряд, откинулся на спинку стула, явно отлетел, не слушая, что говорят остальные. Через полминуты он, услышав шутку, он вернулся в реальность, заржал, показывая десны с обломками зубов, потом, отсмеявшись, почувствовал на себе взгляд Андрея, повернулся к нему и улыбнулся ласково и отчего-то слегка застенчиво, и не столько позвал, сколько просто назвал по имени: "Андрюха!" И Андрей, улыбнувшись в ответ, втянулся в какой-то бессмысленный разговор, естественно, сейчас он уже и не помнил, о чем. Сердце защемило на миг от осознания: время идет, не вернуться назад, не вернуться в прошлое, никогда уже не быть тридцатилетним… Его толкнули между лопаток, он оглянулся: — Что встал-то? Наливай или вали, — сердито сказал усталый Поручик. — Андрюш, иди к нам, — позвала Мышка. И Миха, уставший после концерта, переодевшийся в чистую футболку, с поникшими иголками, с сигаретой в одной руке — плевать он хотел на правила о курении в здании — и со стаканчиком с темной жижей в другой, поседевший, постаревший лицом, улыбнулся ему совсем так же ласково и застенчиво, как тогда, и не столько позвал, сколько назвал по имени: "Андрюха!" Сердце снова защемило, но уже не от тоски, а от нежности. Андрей изо всех сил подумал, надеясь, что их связь с Михой, которую они с трудом восстановили, сработает: я так люблю тебя, я полюбил тебя в реставрационке, я любил тебя тридцать лет назад, двадцать, десять, я люблю тебя сейчас, и буду любить всегда, — и, улыбнувшись Михе в ответ, втянулся в разговор о гастролях "золотого состава" Короля и Шута в честь очередного юбилея группы, зная, что и через еще двадцать лет он не вспомнит слов, но вспомнит Миху.